Easy

      Ты знаешь, что тебе не следует здесь находиться.       Не следует дуться в углу общей комнаты или потягивать самый дорогой бурбон Гоуста, который ты нашла в его довольно плохо скрытом тайнике. Определенно не следует опускаться до его уровня мрачности, но ты все равно здесь.       Не так давно ты подслушала, как он сказал Ласвелл, что ты не можешь участвовать в миссии «Ночная тень», и это не дает тебе покоя. Твой разум мучается вопросом «почему», и ответы, к которым он приходит, обычно не очень позитивные — могут ли они вообще быть позитивными, если они добровольно отстраняют тебя от того, что должно считаться твоей чертовой миссией? — ответ прост. Нет.       И вот ты здесь. Дуешься и размышляешь, выжидая, пока не увидишь его глупое лицо в маске, проходящее мимо, и ты точно знаешь, что он должен пройти мимо, поэтому твое место в углу было чисто стратегическим. Твой обзор обеих дверей ничем не загорожен, и хотя печально известный Гоуст — мастер скрытности, если он, конечно, не планирует взбираться по зданию, чтобы добраться до своего окна, ты знала, что в конце концов он должен будет показаться.       И в конце концов тебе не приходится долго ждать, потому что ты прислушиваешься к звуку тяжелой наружной двери, которую с силой открывают, а за ним следуют идеально приглушенные шаги.       Ты считаешь их, пытаясь предсказать, когда именно они преодолеют барьер стены — четыре... три... два...       — У тебя хороший вкус.       Когда твой голос разносится по комнате, твоя цель останавливается, и ты можешь только надеяться, что он услышит дополнительную нотку яда в твоем голосе, чтобы он точно понял, о чем идет речь. Он снимает капюшон и поворачивается, чтобы слишком небрежно прислониться к дверному косяку, скрестив руки на груди, когда наконец встречает твой взгляд, сужая глаза, замечая свою бутылку бурбона, стоящую рядом с тобой.       — Меня не пригласили выпить мой же бурбон?       Ты выпиваешь последний глоток из стакана, прежде чем встать, обхватываешь бутылку рукой и направляешься к нему:       — Ну, я точно не получала приглашения, когда вы все обсуждали, почему меня отстраняют от миссии «Ночная тень.»       Он пытается вырвать бутылку из твоих рук, но ты ловко отдергиваешь ее, щелкая языком с лукавой улыбкой:       — Не хотите просветить меня, лейтенант?       Ты не упускаешь из виду, как он вздрагивает от этой формальности, и даже ты можешь признать, что это звучит неправильно, когда произносишь эти слова, но ты также можешь признать, что ты мелочна, и ему повезло, что ты называешь его так, а не кое-как похуже.       — Ты еще не готова.       — О, чушь. Вчера ночью ты, кажется, не обращал на это внимания...       Внезапно тебя отталкивают дальше в тень комнаты, твоя спина ударяется о стену, когда он одной рукой прижимает тебя к ней, а другой выхватывает у тебя бутылку. Он поднимает край балаклавы и делает большой глоток, прежде чем опустить голову, и теперь его рот находится всего в нескольких сантиметрах от твоего.       — Не делай этого, — рычит он, и его голос звучит угрожающе. Ты должна быть напугана, но все, что ты чувствуешь, — это искра возмущения и тяжелое трепетание в глубине души, и ты отказываешься отводить от него взгляд. — Это не имеет никакого отношения к прошлой ночи. Дело в том, что до даты твоей "выписки" осталось еще несколько недель, а нам нужно действовать быстрее...       — Я слышала твой разговор в кабинете Ласвелл! — шипишь ты в ответ. — «Мы не можем взять ее с собой». Что это, черт возьми, значит?       Он выпрямляется во весь рост, возвышаясь над тобой, но все еще изучая тебя прищуренным взглядом.       — Ты нам там не нужна, Изи. Это не означало ничего другого.       Ты смеешься. Глубокий, саркастический смешок вырывается из твоей груди, ты только качаешь головой, глядя на него с недоверчивым выражением лица. Ты ни секунды в это не веришь, но у тебя нет сил спорить с ним сейчас, особенно с ним, когда он в таком состоянии. Поэтому ты берешь бутылку обратно, делаешь быстрый глоток и улыбаешься, несмотря на сладкое жжение:       — Как скажешь.       Когда он не двигается, ты с грохотом опускаешь голову на стену позади себя, отвечая на его ленивый взгляд, и прежняя искра возмущения превращается в полноценный огонь внутри тебя, такой горячий и яркий, что ты практически чувствуешь, как он излучается из твоих пор. По крайней мере, до тех пор, пока ты не видишь, как его плечи поднимаются с глубоким вздохом и опускаются с выдохом, а все его поведение меняется до неузнаваемости, когда он опускает глаза. И ты впервые думаешь, что он выглядит... маленьким.       — Не сопротивляйся мне... — даже его голос стал тихим, в нем больше нет следа прежней резкости, он больше не требователен и не не подлежит сомнению; и когда он смотрит на тебя, произнося одно слово так тихо, что ты даже не уверена, что услышала его. — Пожалуйста.       Просто так, пуф, твоя решимость разбивается на миллиард крошечных осколков у его ног.       Ты наклоняешься вперед, прижимая лоб к его груди, вдыхая его запах, прежде чем кивнуть:       — Хорошо, Саймон.       Вы оба не двигаетесь в течение нескольких мгновений, просто прислонившись друг к другу, пока ты не поднимаешь голову с вздохом, вытягивая шею, чтобы посмотреть на него. Его балаклава все еще поднята, поэтому его губы находятся прямо перед тобой, так близко, что было бы слишком легко наклониться и поцеловать его, проследить языком шрам в левом нижнем углу его губы... и ты видишь, как этот самый уголок слегка дергается, превращаясь в ухмылку, когда он наблюдает, как твои мысли отражаются на твоем лице.       — Ты за это заплатишь, — он поднимает теперь уже полупустую бутылку.       — Да, да. Я куплю тебе еще одну бутылку... — его рука снова поднимается, прижимая тебя к стене, твоя грудь прижимается к его, когда он снова наклоняется, чтобы оказаться всего в нескольких сантиметрах от тебя.       — Я не это имел в виду, любимая.       Его голос соблазнительно низкий, а взгляд в его глазах граничит с диким, прежде чем он прижимается губами к твоим; но ты стоишь, задержав дыхание, когда он так же быстро отстраняется, снова прикрывая дьявольскую улыбку на губах черной тканью, прежде чем отойти. Без его теплого тела так близко ты дрожишь от прохладного воздуха, или это может быть внезапное и жгучее возбуждение, которое наполнило твое тело...       Гоуст покидает общую комнату, не сказав ни слова, и теперь, когда ты думаешь о резком изменении в его поведении, ты не можешь не задаться вопросом, не использовал ли он против тебя твои же уловки — я убью его. Я действительно убью его, черт возьми.

***

      Когда ты выходишь из офисного здания, солнце уже почти зашло. Ты очень редко работала в этом месте, ты ненавидела его, ненавидела отсутствие окон и естественного света, то, как все было закрыто, особенно после того, как ты провела столько времени, запертая в этой проклятой больнице. Но у тебя была буквально гора бумажной работы, которую нужно было доделать — одно из многих преимуществ контрактной работы. Ты единственная писала отчеты по итогам операций, и, учитывая, что последняя миссия едва не закончилась твоей смертью, отчеты были, мягко говоря, длинными, и у тебя болит голова от попыток вспомнить все детали.       На улице прохладно и свежо, и ты прячешь подбородок в воротник куртки, переходя от одного здания к другому, останавливаясь только для того, чтобы вытащить из кармана вибрирующий телефон.       — Что такое, Газ?       — Привет, куколка. Чем занимаешься? — ты улыбаешься, потому что знаешь пьяный голос Газа, как он протягивает каждое слово, это очаровательно...       — Возвращаюсь в казармы. А ты чем занимаешься, сержант?       Он хихикает в трубку:       — Пфф... сержант... да ладно, Изи, я думал, мы друзья.       Из динамика раздается крик, и ты уверена, что слышишь шотландский акцент в словах:       — Просто скажи ей, чтобы она пришла в общий зал!       — Эй! Сейчас! — В любом случае, куколка, я позвонил, чтобы пригласить тебя в общий зал.       — На выпивку, я полагаю?       — Ты как всегда самая умная девушка...       — Хорошо. Я буду через минуту.       — Ребята! Она идет!       И снова ты улыбаешься как дура, глядя на телефон, когда слышишь хор восклицаний, прежде чем повесить трубку, засунув руки в карманы, пока не дойдешь до двери. Как только ты открываешь ее, слышишь басы, доносящиеся сквозь стены. Несомненно, Соуп сегодня выступает в роли ди-джея. А когда ты поворачиваешь за угол в общую зону, ты понимаешь, что она кардинально изменилась по сравнению с тем, что ты видела всего несколько часов назад с Гоустом. Она превратилась из обычной военной унылой комнаты в импровизированный ночной клуб, светодиодные лампы меняют цвет в такт музыке, барная стойка завалена спиртными напитками и закусками — ты не знаешь почему, но команда превзошла саму себя.       — Эй, малышка Изи! — Джонни практически подбегает к тебе, обнимая тебя за талию, как будто это самая естественная вещь в мире. — С днем рождения!       Что. За. Хрень.       Остальные поворачиваются к тебе с широкими улыбками. Ты сразу замечаешь Ласвелл и, как ты предполагаешь, ее жену рядом с ней, затем Прайса, Гоуста, Газа — все они здесь, вместе с несколькими незнакомыми лицами, но все они смотрят на тебя, и тебе хочется только одного — блевать. Но ты этого не делаешь, просто натягиваешь улыбку, прежде чем наклониться к Джонни:       — Откуда ты узнал?       Он прижимается лицом к твоему, и по его улыбке и слишком яркому озорному блеску в глазах ты понимаешь, что он тоже чувствует себя довольно хорошо:       — У нас есть свои способы, милая. Пойдем...       Ты позволяешь ему повести тебя к группе, которая собралась вокруг столешницы:       — Алехандро, это Алехандро и Родольфо, они из Лас-Альмас, Мексика, часть Лос-Вакерос.       Слышать, как Соуп произносит испанские слова со своим акцентом, смешно, но ты также понимаешь, что он приложил усилия, чтобы выучить язык, что ты находишь достойным восхищения, и, судя по тому, как они явно чувствуют себя комфортно друг с другом, ты понимаешь, что они тоже прошли через многое вместе.       — Diablesa во плоти... — тот, кого Джонни назвал Алехандро, берет твою руку и нежно целует ее тыльную сторону с лукавой улыбкой, но не жест оставляет тебя немного безмолвной.       — Откуда... ты знаешь это имя?       Алехандро смеется, и его смех звучит полно и богато, он запрокидывает голову назад, а затем снова смотрит на тебя:       — Слыли слухи о «женщине-дьяволе» после того, как Матео Флорес исчез с маскарадного бала синдиката, — этот мужчина напоминает тебе волка, его мягкий голос и хищный блеск в темных глазах кажутся манящими, в каком-то тревожном и опасном смысле, — Diablesa и ее позолоченная маска, настоящая сирена среди мужчин. Но, глядя на тебя сейчас, ты не поддаешься описанию...       Боже мой... Я чувствую себя как в теленовелле, когда этот великолепный высокий, смуглый и красивый мужчина ухаживает за мной на глазах у всех, не заботясь ни о чем...       Джонни подтягивает тебя ближе к себе:       — Ладно, дай ей возможность передохнуть, Але...       Другой мужчина поднимает руки с улыбкой, похлопывая по плечу более низкого мужчину рядом с ним. Этот кажется гораздо более сдержанным, тихим и интровертным, когда он пожимает тебе руку:       — Руди.       — Приятно познакомиться с вами обоими...       Але снова заговорил:       — Взаимно! Мы не могли упустить возможность познакомиться с тобой и побывать на хорошей вечеринке! Ах... El Fantasma...       Ты чувствуешь его, еще даже не увидев, так как его присутствие окутывает тебя с другой стороны. Прайс стоит рядом с ним:       — Господа, вы познакомились с именинницей, давайте еще опрокинем!       Ты наблюдаешь, как они с энтузиазмом кивают, обращая свое внимание на приготовление новых напитков. Один из них передают тебе, и ты, стиснув зубы, обращаешься к Гоусту:       — Ты знал об этом?       Ты могла бы ударить его по его красивому лицу, когда услышала, как он усмехается, потягивая свой напиток, приподняв балаклаву ровно настолько, чтобы это сделать:       — Что? Ты думала, мы не узнаем?       — Я не праздную.       — Почему?       — А почему вы хотите?       Он пожимает плечами, не отрывая от тебя взгляда:       — Чтобы было чем заняться... подумал, что тебе понравится. Но если нет, мы можем отказаться от празднования дня рождения — тогда это будет просто очередная вечеринка.       Прайс снова стоит рядом с Гоустом, хрустальный бокал в его руке выглядит комично маленьким:       — Что не так, дорогая?       — Она не празднует свой день рождения.       Ты сердито смотришь на этого чертового гиганта, делаешь большой глоток из своего бокала, прежде чем встретиться взглядом с Джоном, ненавидя то, что видишь в его глазах проблеск беспокойства.       — Тогда просто очередная вечеринка... — он повторяет слова Гоуста, но ты качаешь головой, успокаивая его улыбкой.       — Нет... нет. Все в порядке, спасибо — за это.       Он улыбается в ответ, беспокойство не полностью исчезает из его глаз, но уже лучше, чем раньше, и его отзывают, прежде чем он успевает сказать что-то еще, он чокается с тобой бокалами и подмигивает, уходя, оставляя тебя и Гоуста снова наедине.       — Давай, хочешь присесть?       Ты послушно следуешь за ним к изношенному дивану и плюхаешься рядом с ним, не настолько близко, чтобы прижаться к нему, но достаточно близко, чтобы, когда он расслабляется на подушке и вытягивает свои длинные ноги, его колено коснулось твоего. Это прикосновение немного успокаивает тебя, и чем больше ты пьешь свой напиток, тем легче становится влиться в компанию.       Ты немного лучше узнаешь Але и Руди, узнаешь о времени, проведенном оперативной группой в Лас-Альмас, о предательстве, которое они пережили, а Джонни в сотый раз рассказывает всем, как он в одиночку пробился через Теней. Они многое пережили вместе, и видно, что они считают друг друга братьями.       — Так ты взорвал его? Пока он был в танке...?       Джонни сидит напротив тебя, гордо улыбаясь, и делает большой глоток пива из кружки в руке.       — Ага.       — Ну, это очень... похоже на тебя, Джонни.       Группа взрывается смехом, переходя к своим собственным историям о склонности Соупа взрывать вещи, и в этот момент ты оказываешься зажата между Прайсом и Гоустом на маленьком диване, ни один из них не желает уступать ни сантиметра свободного места, но тебе это не мешает. И именно там ты теряешься в моменте, наслаждаясь рассказанными историями и громким смехом, все кажется легким и нормальным... и ты чувствуешь себя живой, даже настоящей, впитывая все это. Каждый из них может многое предложить, они отдали свои жизни друг за друга и сделали бы это снова, не задумываясь ни на секунду. Они сформировали связь, пусть и травматическую, но это такая близость, которую действительно не найти больше нигде.       Поговорка «Кровь гуще воды» уже веками неправильно интерпретируется, а на самом деле она звучит так: «Кровь завета гуще воды утробы». Это означает, что выбранные узы более значимы, чем узы с семьей или родственниками. Эти люди пролили кровь вместе, они выбрали эту жизнь, выбрали эти узы, эти отношения. И эти выборы не даются легко, ты это знаешь, ты сделала все, что в твоих силах, чтобы избежать таких отношений, но, глядя на них сейчас — на то, как они пришли из разных слоев общества, с разными печальными историями и потерями, — ты понимаешь, что они нашли в друг друге семью. Выбрали друг в друге семью. Решили открыть свои сердца настолько, чтобы заботиться, даже когда каждая часть их жизни говорит им, что такие привязанности заканчиваются только болью...       — Изи... — грубый голос Прайса вырывает тебя из раздумий, и ты смотришь на него, понимая, что сильно отвлеклась. — Ты с нами?       Ты прочищаешь горло, прижимаясь к его плечу еще сильнее.       — Да...       — Устала?       — Да.       Он наклоняется ближе, его голос становится тише:       — Почему бы тебе не пойти в мою комнату, я скоро приду...       Ты не можешь скрыть улыбку, кивая, ставя стакан на стол перед собой, прежде чем посмотреть на Гоуста, который вступил в разговор с Алехандро и Газом, но, почувствовав твой взгляд, инстинктивно опускает глаза.       — Я пойду.       Он смотрит поверх тебя, несомненно, устанавливая зрительный контакт со своим капитаном, прежде чем снова посмотреть на тебя, наклониться и прошептать тебе на ухо:       — Моя грязная маленькая шлюшка... — его слова заставляют твое лицо покрыться глубоким румянцем, и ты благодарна за тусклое освещение, поскольку дыхание застревает в горле, но ты быстро восстанавливаешь самообладание, наклоняясь вперед, чтобы положить ладонь на его бедро. Он смотрит вниз на место соприкосновения, но снова встречает твой взгляд:       — Вся твоя.       Рык, исходящий из его груди, заставляет тебя сдержать стон, когда ты с трудом поднимаешься с дивана, создавая столь необходимую дистанцию между собой и ним, прежде чем оглянуться через плечо и увидеть, как Прайс смотрит на тебя, а Гоуст гневно смотрит на него. Ты прощаешься, обнимая всех и целуя в щеку, кроме Джонни, который удобно ловит твои губы своими, провожая тебя к двери:       — Спокойной ночи, красавица...       — Спокойной ночи, Джонни.       Уже поздно, и коридоры пусты, когда ты направляешься к знакомой двери, понимая, что не была здесь с той ночи, когда вы спали все вместе, той ночи, которая, кажется, изменила ход всего. Ты достаешь ключ, который он незаметно сунул тебе в карман, поворачиваешь ручку и тихо входишь, и комната такая же, как ты ее помнишь. Несколько личных вещей аккуратно разложены по комнате, белоснежное постельное белье идеально уложено на кровати, но посередине стоит черная коробка с черным бантом и белой открыткой, засунутой между ними.       «С днем рождения, милая».       Ты снимаешь крышку и видишь темно-синее атласное платье, а на сверкающей ткани лежит еще одна записка: «На следующий раз».       Как только твои губы растягиваются в улыбке, ты слышишь, как за твоей спиной тихо открывается дверь, поворачиваешься и видишь, как Джон бросает свою шляпу на стол, а затем кивает в сторону ванной. Ты следуешь за ним, вдыхая сладкий аромат лаванды и миндаля, когда он открывает дверь, и пространство освещается только мерцающим пламенем свечей.       — Джон...       Он берет тебя за руку, притягивает к своей груди.       — Ты любишь ванны?       Любишь ли? Ты даже не помнишь, когда в последний раз принимала ванну, но ты искренне киваешь, и это движение вызывает улыбку на его лице, когда он ведет тебя к глубокой ванне, стоящей в дальнем углу комнаты. Она уже полна дымящейся воды, и ты хочешь спросить, как именно ему удалось это сделать, но ты слишком поглощена ощущением его рук на своем теле, когда он начинает раздевать тебя сзади.       Он делает это демонстративно. Медленно и чувственно поднимая твою рубашку, он скользит кончиками пальцев по твоей коже, снимая ткань через голову, наклоняясь, чтобы укусить впадину между ключицей и плечом, пока его ловкие пальцы переходят к пуговице и молнии. Ты позволяешь ему мягко сдвинуть твои брюки с бедер, дать им упасть и скопиться у твоих ног, прежде чем вышагнуть из них, и снова он позволяет своим рукам лениво проложить путь по твоим ногам и животу, скользя по прозрачной ткани твоего бюстгальтера, прежде чем обхватить пальцами твою шею, чтобы оттянуть тебя назад, заставляя поднять лицо, когда он целует кожу твоей шеи.       — Я скучал по тебе, милая, — ты издаешь тихий стон, когда он берет твою мочку уха между зубами: — Эти парни хорошо с тобой обращались вчера ночью?       Ты киваешь, слегка выгибая спину, когда он опускает руки ниже, зацепляя большим пальцем пояс твоего нижнего белья:       — Да, папочка...       Джон тихо стонет за твоей спиной, легко сдвигая твои трусики, чтобы ты могла вышагнуть из них, а затем быстро расстегивает застежку на твоем лифчике, отбрасывая его в сторону, а его грубые руки нежно заменяют то, что только что было на этом месте. Ты поднимаешь руки, чтобы обнять его за шею, прижимая свое тело к нему, пока он продолжает запоминать тебя одним лишь прикосновением.       Ты поворачиваешься в его объятиях, и желание в его глазах делает тебя слабее, чем когда-либо. Ты улыбаешься ему, поднимая его рубашку и снимая ее через голову, целуя его грудь, пока расстегиваешь его ремень. Он запутывает руки в твоих волосах, когда ты опускаешься перед ним на колени, легко расстегивая пуговицу и молнию, снимая его брюки и нижнее белье одним движением. У тебя слюни текут, когда его член выскакивает из брюк, гневно возбужденный и капающий, все для тебя. И когда ты обхватываешь его основание рукой, он резко дергается, и из отверстия вытекает новая порция предсеменной жидкости, которую ты с удовольствием слизываешь, наслаждаясь его соленым вкусом.       — Черт... Изи.       Он позволяет тебе взять его член между губами, и ты прижимаешь язык к нижней части его ствола, вызывая похотливый рык у этого стоического капитана, который только подстегивает тебя. Ты продвигаешься дальше, хватая его другую руку, чтобы она тоже легла на затылок, и на мгновение чувствуешь, как он толкается вперед, чувствуешь, как его головка скользит по задней части твоего горла, а слезы наворачиваются на глаза от рефлекса вокруг него; но он отстраняется, смотря на тебя, на блестящую нить слюны, которая все еще соединяет вас.       — Нет, нет, нет... Сегодня все не для меня, дорогая.       Свойственной ему непринужденностью он наклоняется вперед, подтягивает тебя к себе для нежного поцелуя, а затем заходит в ванну, ведя тебя за собой. Он держит тебя, сидя, располагая твое тело между своими ногами, сидя за тобой и позволяя тебе прислониться к его торсу. Горячая вода сначала щиплет, но мгновенно снимает все напряжение в мышцах, и ты издаешь пьянящий вздох, расслабляясь в его объятиях.       — Это... невероятно, Джон... — пузырьки плавают вокруг вас, расступаясь, когда твои руки движутся, чтобы обхватить его руки на твоей талии, и ты чувствуешь, как он наклоняется, чтобы прислонить подбородок к твоему плечу.       — Расскажи мне о своем дне рождения, — мягко спрашивает он, и ты с вздохом откидываешь голову назад, прижимаясь к его шее.       — Моя сестра... — начинаешь ты, поднимая одну из его рук над водой, чтобы сложить ваши ладони вместе и сравнить размер его руки с твоей. — Она... умерла в мой семнадцатый день рождения.       Джон переплетает свои пальцы с твоими, крепко держа тебя, и понимающе мычит, и ты ценишь то, что он не сразу говорит «сожалею» или пытается извиниться, а вместо этого задает вопрос, к которому ты совершенно не готова:       — Какой она была?       Ты можешь заплакать, просто сорваться прямо здесь и сейчас, потому что не уверена, сколько времени прошло с тех пор, как кто-то задавал тебе такой вопрос. Все видели в Сильви разбитую личность, наркоманку, как и ее мать, продукт своего детства. Обычно они боялись задавать тебе такие вопросы, опасаясь ранить тебя, но на самом деле ты хочешь поговорить о ней. Ты не хочешь, чтобы о ней забыли, не хочешь, чтобы память о ней умерла вместе с тобой. Поэтому, слегка всхлипнув, ты улыбаешься и крепче обнимаешь его.       — Она была... лучшей из нас. Добросердечной и такой милой, слишком милой, учитывая все, через что ей пришлось пройти. Она хотела стать балериной, врачом и космонавтом, — ты усмехаешься, чувствуя, как Джон улыбается за твоей спиной, — — Но... я всегда видела ее боль. Слышала ее в ее голосе, чувствовала ее в ее присутствии. И я не виню ее за то, что она подсела на наркотики, просто пытаясь найти способ не чувствовать... Я только жалею, что не смогла...       Слезы. Именно они текут по твоему лицу горячими ручейками, но ты даже не уверена, действительно ли ты грустишь, и когда Джон поворачивает тебя, твои ноги обхватывают его, а он берет твоё лицо в ладони, ты улыбаешься сквозь слёзы, когда он говорит:       — Я знаю, любовь моя... Я знаю... — шепчет он, прежде чем поцеловать тебя так глубоко, что ты чувствуешь, как боль пронзает твою душу.       Ты чувствуешь, как он понимает, чувствуешь, как остатки его собственной долгой истории с болью проникают в тебя. Ты слышишь, как он все время повторяет одни и те же слова: «Я просто хотел бы...», как бесконечный список «что, если бы...». Черт, ты так хорошо знаешь этот список, слишком хорошо, список всего, что мы могли бы сделать, чтобы изменить исход. И даже хотя ты знаешь, что эти списки — чистая чушь, мы все равно мучаем себя ими... Ты чувствуешь, как одна его рука обхватывает твою челюсть, а другой он обнимает твои бедра, притягивая тебя к себе, так что ты чувствуешь, как твоя киска трется о его твердый член, и из твоей груди вырывается тихое стон, а твои мысли тают, сменяясь чистым наслаждением.       — М-м-м... Джон... — ты стонешь ему в рот, и этот звук заставляет его впиться пальцами в плоть твоих бедер, когда он снова поднимает тебя, на этот раз вставляя головку в тебя, прежде чем поднять глаза, чтобы встретиться с твоим взглядом, желая наблюдать, как он с легкостью входит в тебя. Вы оба тяжело дышите, когда он входит до конца, глубоко вдыхая, пока ты приспосабливаешься к нему, а он к тебе, не отрывая взгляда друг от друга, даже когда он начинает двигать бедрами.       — М-м-х... — ты стонешь, впиваясь ногтями в его плечи. — Папочка...       Он ускоряет темп, и ты начинаешь раскачиваться вперед-назад в такт его толчкам.       — Вот так, малышка... Блядь, как хорошо...       Вода начинает выплескиваться из ванны, но никому из вас нет до этого дела, когда так хорошо, и особенно когда ты чувствуешь, как его губы сжимают твой сосок, сосут и лижут чувствительный бугорок так, что ты дрожишь над ним.       — О... боже мой... Ах!       Ты стонешь громче, чем раньше, не только от ощущений, которые доставляет тебе Джон, но и от того, что замечаешь внимательный взгляд Гоуста, сидящего в кресле у стола, откуда открывается прекрасный вид на ванну. Его рука лениво движется в штанах, лаская свой член, пока он наблюдает, как ты скачешь на его капитане, и ты не отрываешь от него глаз, просто его присутствие здесь быстро доводит тебя до пика, и ты кончаешь с резким вздохом, запрокидывая голову назад, пока каждая восхитительная волна проходит через тебя.       — Хорошая девочка, Изи.. — Джон воркует, давая тебе всего лишь мгновение, прежде чем снова смертельно сжимает твои бедра, поднимая тебя и снова и снова опуская вниз, пока он ищет собственное освобождение. Ты встречаешься взглядом с Гоустом, наблюдая, как его глаза блуждают по твоему телу, зацикливаясь на твоей груди, которая подпрыгивает при каждом глубоком толчке, который капитан вбивает в тебя, его веки тяжелые за маской, его рука движется быстрее под темной тканью его джинсов.       — Да... Ах, Джон... — кричишь ты, чувствуя, как спираль в твоем животе болезненно сжимается, когда ты смотришь, как Гоуст трахает свою руку, глядя на тебя, а взгляд в его глазах в сочетании с идеальным ритмом Джона быстро снова доводит тебя до предела: — Ах! О боже, о боже... Вот так, папочка...       Джон рычит под тобой, и ты смотришь вниз, чтобы увидеть, как он разваливается в тот же момент, что и ты, а затем видишь, как Гоуст делает то же самое, его бедра почти поднимаются со стула, когда он кончает, его глаза зажмуриваются, а грудь поднимается с каждым вздохом. Ты наконец позволяешь себе рухнуть с бездыханным стоном, наслаждаясь тем, как Джон держит тебя, обхватив талию большими руками, а его губы шепчут комплименты тебе в шею:       — Чертовски идеальная, милая... такая идеальная...       Тебе требуется немного больше времени, чем обычно, чтобы прийти в себя после оргазма, твое тело все еще дрожит в объятиях Джона, даже когда ты оглядываешься через его плечо и видишь пустой стул. Удовлетворенная улыбка играет на твоих губах, когда он поднимает тебя, чтобы ты встала, а Джон не торопясь аккуратно вытирает тебя, удаляя последние следы липкости между твоих ног, прежде чем выйти и подать тебе полотенце.       — Ты знал?       Он не смотрит на тебя, но ты видишь его улыбку, видишь, как он пожимает плечами:       — Конечно, знал, дорогая.       Ты не знаешь, почему это мгновенно возбуждает тебя, вспоминая, как все его решения были основаны не только на твоем удовольствии, но и на удовольствии его подчиненного. Он выбрал именно эту сторону ванны, чтобы ты была лицом к двери, чтобы Саймон мог видеть твое лицо, как он хотел, он оставил дверь своей спальни незапертой, а дверь ванной широко открытой. Хитрые ублюдки...       — Вы все меня убьете... — говоришь ты, вставая на цыпочки, чтобы притянуть старшего мужчину к себе в страстный поцелуй, и счастливый звук раздается из твоих губ, когда он резво поднимает тебя, обхватив сильной рукой под каждое бедро, твои лодыжки замыкаются за его спиной, а полотенце почти спадает, когда он несет тебя к своей кровати.       — Боже... только если ты нас не убьешь первой, милая.       Ночь, или, как ты полагаешь, уже раннее утро, заканчивается тем, что вы оба в последний раз падаете на когда-то идеально застеленную кровать, полностью измученные, в путанице конечностей и тяжелом дыхании, ваши тела наконец насыщены, а умы погружены в сладкую дремоту. В этот момент вам не нужны слова, вы просто довольны тем, что существуете в мирах друг друга, когда он целует тебя в макушку. «Спокойной ночи», — шепчет он, тихо произнося твое имя в твои волосы, и это первый раз с момента вашего знакомства, когда ты слышишь это почти незнакомое имя на его губах. Если есть еще какие-то границы, которые нужно пересечь, или барьеры, которые нужно преодолеть, то, по-твоему, это именно они. Слышать свое имя, произнесенное таким интимным образом, после того, как тебя трахнули и вознесли чуть ли не до небес..       Ну, ты уже так глубоко погрузилась, что даже не видишь выхода. Что значит пересечь еще одну границу?