smoke him

Тонкий прямой нос с идеально высокой переносицей забавно морщится из-за облака плотно набитой на кисть пудры. Отточенные движения руки алым карандашом NYX чётко очерчивают контуры пухлых губ, дешёвые накладные ресницы с лёгкостью клеятся поверх своих родных, что малость удивляет: обычно так ровно с первого раза не получается. Означает ли это, что сегодняшний рабочий день будет особенно удачным и интересным? А самое главное – прибыльным? Хаин не может сказать наверняка, но очень на это надеется. Не то чтобы она жаловалась на свой заработок, просто в последнее время деньги ей поступают только от Чонгука. Из-за него аж сама работа стала до тошноты скучной: каждый день один и тот же альфа. Чон ведь выкупает её каждую смену, забирает себе все её ночи на несколько дней вперёд, не давая другим и малейшей возможности. Ей эта однообразность уже откровенно наскучила. Этот альфа по уши в неё влюблён, и, хоть она и не понимает, как можно влюбиться в ту, которую вся столица переебала, Хаин этим бессовестно пользуется, показывая свой характер: ненасытно жрёт его деньги, но нагло не предоставляет взамен свои услуги, как обязана. Вместо этого каждый вечер она капризно захлопывает дверь своего пятого номера прямо перед крупным альфьим носом и наивно хлопающими ресницами. Омега ожидала, что Чон не станет терпеть её выходки максимум на третий раз и перестанет быть таким соплежуем, но альфа который раз подряд всё ещё вёлся на её дурь, с каждым днём разочаровывая её всё больше. Хаин аж тошно от него – такого до омерзения правильного и романтичного. Вот и приходится изо дня в день засиживаться либо в своей пятой комнате, либо у бара на первом этаже, с завистью наблюдая за другими шлюхами, которые веселятся уже с десятым клиентом за вечер, при этом чувствуя, как затылок с уже набившей оскомину регулярностью печёт от одного и того же чужого въедливого взгляда с другого конца клубного зала. Интересно, как её до сих пор не просверлило этим взглядом насквозь. Они вдвоём уже слишком долго играют в эту игру, и оба, сцепившись, до талого не сдаются. Хаин гадает: кто же из них двоих всё-таки не выдержит и сдастся первым – Чонгук или она, легендарная Лебеда? Омега искренне хотела бы поставить на себя, но, увы, кажется, не выйдет. Вообще её сильно удивляет выдержка Чонгука. Он покупает все её ночи за бешеные деньги вот уже на протяжении последних нескольких месяцев, но не получает должного: она всё равно не его, сколько денег он ни плати. Альфа не проводит с ней эти ночи, не пользуется ею как положено. В конце концов, не трахает её, чёрт возьми. Как можно такое терпеть? Но нет, он терпит это, выдерживает, не ломается и не взрывается, когда она капризно, словно издеваясь, покачивает наманикюренным пальчиком каждый раз, мол: «нет, тебе нельзя», мать твою. Как дрессированный послушный пёс, альфа каждый раз молча отстраняется, прогибаясь под неё, и за это надеется получить от неё снисхождение или хотя бы похвальное «хороший мальчик». Но Лебеда лишь кривится от его покорности, закатывая на это глаза так, что можно увидеть свой мозг с той стороны, уже изнывая от желания с кем-нибудь, наконец, нормально потрахаться. Можно было бы дать шанс Чонгуку – раз тот оплачивает, – но она однажды уже пробовала с ним, и нет, на это она вновь не подпишется: этот альфа занимается этим, как сраный нежный восемнадцатилетний мальчик, словно боится, что одно неправильное движение – и она сломается. А Хаин именно из тех, кто, наоборот, хочет и требует много этих «неправильных движений». Но надо быть честной: это не главная причина. Есть другой, более весомый момент, почему она ему не даёт. Чонгук преданно тратит на неё баснословные деньги не из-за того, что испытывает к ней крепко влюблённые чувства или хочет впечатлить её размером своего кошелька, нет. Он просто слепо и безоговорочно убеждён, что раз он платит, то Хаин принадлежит ему и точка. А это далеко не так. Да, она проститутка, продающая своё тело. Да, она за чужие деньги готова даже пятки облизывать. Она грязная, без моральных принципов, падшая низко, но всё же это её суть. Она – это она: ничья и одновременно принадлежащая всем. Она не может принадлежать никому исключительно одному. Даже самой себе. Чонгук должен наконец это понять и просто перестать делать вид, что всё иначе. — На твоём месте я бы не готовилась, всё равно ведь просидишь в своей «пятёрке», как всегда, — тявкает какая-то шалава сбоку. Вот она: ещё одна причина, почему Хаин не может терпеть Чона. Из-за него и его денег она теряет свой былой спрос и влияние, а главное – уважение остальных. Омега одаривает другую леденящим взглядом сквозь зеркало, ничем словесно не отвечая: она не на том низком уровне, чтобы что-то доказывать третьесортным шавкам. Она элитная: одна её ночь стоит миллион вон, и за каждую ей платят, в отличие от некоторых. Но, блять, эту дешёвую шлюху хотя бы ебут, в отличие от неё, и Хаин не хочет этого признавать, но чувствует себя ущемлённой. Вспомнив, кому осмелилась тявкнуть, как только почувствовала на своей измазанной пленительным маслом коже хаиновский отрезвляющий взгляд, девчушка позорно убегает. Забылась на мгновение, с кем не бывает. Любимица «Януса» вполне реально может оторвать язык за такое, и ей ничего не будет. А кто из руководства решится что-то предъявить той, кто бабки рубит лучше всех остальных проституток клуба вместе взятых? Вот именно – никто. Даже сам Джун. Хаин, оставшись в общей гримёрной комнате одна, прежде чем выйти из неё, позволяет себе тяжёлый, протяжный, но облегчающий выдох. Не всегда получается быть полностью готовой к этим сотням голодных взглядов, словно её тело – кусок отборной мраморной говядины, а все вокруг – оголодавшие хищники. Сейчас её сожрут: разденут и оттрахают одними лишь глазами, оближут оставшиеся кости, одарят сальными комплиментами, выкрикнут, сколько всего и чего хотят с ней сотворить, а потом полезут искать Дона или Крёстного, чтобы узнать, возможно ли будет купить её на один час. Но им не удастся – наверняка Чонгук уже здесь. Хотя, видимо, нет, раз Хаин не чувствует его особенного собственнического взгляда смольных глаз сразу же, как только попадает в эту дикую атмосферу общего зала. Обычно его взгляд в ту же минуту едко въедается в неё настолько, что это ощущается почти на физическом уровне. Боги, неужели у этого назойливого альфы наконец-то закончились деньги? — Лебеда! — её окликают моментально. Голос Дона её слух запомнил так же хорошо, как собственный. — Тебя к Крёстному, — бета бросает это так же быстро, как и исчезает в толпе клуба, проносясь мимо неё настоящей фурией. Как всегда – чертовски занят, словно белка в колесе. Омега потрясённо оглядывается ему вслед, то ли растерялась от его темпа, то ли от самого факта, что её вдруг «к Крёстному». Странно. Её обычно вот так не «вызывают» к Дживону на ковёр. Если есть клиент, то Дон сам ей сообщает. Если у Дживона к ней какое-то другое дело, то он сам к ней приходит, но никак не зовёт в кабинет. Такой выбивающийся из привычного ход событий заставляет её насторожиться, предчувствуя что-то неладное. Протискиваясь сквозь толпы альф, словно в безумии пытающихся хотя бы на секунду ухватить её за задницу, Хаин окидывает мимолётным взглядом девочек-стриптизёрш на сцене, вытворяющих ого-го какие выкрутасы на шесте. Мысленно хвалит их, потому что танцуют те отменно. — Чего звали? — омега приступает к делу сразу же, как и учили. В своём репертуаре, чересчур медленно, почти соблазнительно, ступает ко второму свободному креслу под пристально наблюдающими взглядами двух пар глаз: напряжённого Дживона, что сидит в первом гостевом кресле, и оценивающего Джуна, вытеснившего своего подчинённого и занявшего его место за рабочим столом. Хаин, не показывая своего удивления от присутствия главного босса, которого так и называют – «Главный», в кабинете Крёстного, спокойно присаживается на мягкую поверхность и игнорирует давнего друга, сразу поднимая взгляд на альфу. Намджун – самый важный в этом забытом богом месте, владелец «Януса» и его шлюх, ежедневно продающий всяким богатым жирдяям десятки их тел и делающий на этом сумасбродные бабки. Этот альфа опасен тем, что слишком хорошо знает, что делает. Лебеда не признается в этом даже под дулом ствола, но боится его почти на инстинктивном уровне. Так зверь боится хищника – не потому, что тот уже напал, а потому, что прекрасно знает: может. Альфа в открытую ест её своими драконьими глазами, расслабленно откинувшись на удобном рабочем кресле. Его крылья носа широко раздуваются, гляди, вот-вот извергнут дым. Прежде чем заговорить, он кидает быстрый режущий взгляд на Крёстного, который сидит подозрительно затихший, опустив взгляд в пол. — Какого хуя я, из-за твоего сучьего мразотного характера, лишаюсь одного из самых прибыльных и верных клиентов? — низкий голос Джуна заполняет пространство, вынуждая вздрогнуть от грубости, его твёрдый, совсем не доброжелательный тон заставляет гулко сглотнуть. И хотя на его лице нет ясно выраженных эмоций, очевидно, что он говорит сквозь сжатые зубы, еле сдерживаясь, чтобы не начать орать. — Не понимаю, о чём ты, Джун. О каком именно клиенте речь? — взгляд густо подведённых омежьих глаз скачет с одного альфы на другого, прямо смотревших на неё в ответ и явно не в самом хорошем расположении духа. В отличие от сухого и разъярённого взгляда Главного, во взгляде Дживона присутствовало ещё что-то, кроме непонимания и раздражения. Разочарование… — Ты ещё никогда не была настолько разочаровывающей. Я гордился тобой, каждое утро просматривая ежедневные отчёты и видя твоё имя на первой странице и суммы, которые ты заработала за ночь. Но сегодня то, что я услышал о тебе, было крайне расстраивающим. Что поспособствовало такому печальному событию? — Джун звучит уже не так яростно: его тон становится тихим и задумчивым. Понятно, что альфа искренне удивлён и действительно заинтересован в причине. — Извольте сначала попросить объяснить мне, что конкретно стряслось и каким боком я к этому причастна? Я не помню за собой никаких косяков, — омега искусно врёт, не боясь держать взгляд крепко и прямо. — У меня и то один постоянный клиент за последнее время, только он и покупает мои ночи, — хоть и делает вид, что ничего не понимает и не знает, в чём дело, но Хаин ведь не настолько тупа: как минимум она догадывается, что случилось. Точнее, кто случился. В последнее время она действительно пренебрегала своей работой, нагло смея не обслуживать «того самого» постоянника, хотя Чонгук оплачивал за каждую её смену до последней копейки. Но пока ей не говорят прямо, Лебеда решает строить из себя дурочку. От этого притворства омега начинает немного нервничать, постоянно ёрзая на красном кресле, то и дело бегая глазами туда-сюда. На мгновение останавливается на Дживоне, взглядом прося того помочь ей окончательно не опозориться перед боссом. — Ты вроде не блондинка, Хаин, — в ответ пугающе-серьёзно протягивает Главный. Хаин всё ещё непонимающе хлопает глазами, затаив дыхание под всё крепче подступающим страхом. — Чонгук, — наконец выговаривают имя, которое вертелось у неё в голове последние несколько секунд. — Он крайне недоволен тобой, — безэмоционально отвечает за босса Дживон, понимая, что тот уже накален и не в силах лишний раз двигать языком. Омега хоть и прекрасно знала, что именно это ей и сообщат, но от оглушающего звона осознания в голове всё равно пугается, ощущая, как её на секунду словно окатили холодной водой. Она сначала даже не осознаёт до конца, что именно сделал Чонгук. Серьёзно? Он посмел пожаловаться? На неё? Тот самый альфа, которого каждый раз штырит от одного её вида; который буквально пару дней назад ползал у её ног, вымаливая право хотя бы прикоснуться к ней, сделал что? Куда делись все те слова о том, что она – роза его сада, свет очей его, любовь на всю оставшуюся жизнь? Эти альфы… Нет, Хаин, конечно, хотела, чтобы тот наконец собрал яйца в кулак, но не так же! — И чего же он такого наговорил? — омега сохраняет холод разума, не поддаваясь истинным эмоциям. — Он, блять, сказал, что на протяжении последних полутора месяцев, пока он продолжал покупать тебя, ты не выполняла свои должные услуги. Ты, сука, издеваешься? — Намджун резко срывается и уже не контролирует тон. — Возомнила себя тут главной? Кто ты такая, чтобы самостоятельно решать, будешь ли сегодня давать себя трахнуть или нет? С каких пор для этого нужно твоё, блять, согласие? — Главный разошёлся не на шутку, резко поднявшись с места в порыве эмоций, буквально рыча и выплёвывая слова ей в лицо, брызгая слюной. Дживон сбоку от неё отмалчивается, но держит себя наготове, если вдруг Намджун решит разговаривать с омегой иначе – не словами. А Хаин так и сидит, как сидела: с идеально ровной осанкой, натянутая, словно струна, не отрывая показательно твёрдого, прямого взгляда от босса. Хотя внутри всё грохочет. Она не любит признавать, но ей не нравится, когда с ней так разговаривают. Дело даже не в тоне, а в самих словах – они напоминают ей, кто она. Это унизительно. — Всё, что ты должна делать – это беспрекословно подставляться альфе, выполняя всё, что пожелают, чтобы мужики не уходили отсюда недовольными. Молча поднимать задницу выше, чтобы тебя было удобнее трахать. Ну и стонать, если захотят слышать твой голосок. Они платят мне не для того, чтобы мои шлюхи за закрытыми дверями нагло задирали нос и не выполняли свою работу, — Намджун на мгновение чуть сбавляет тон, пытаясь объяснить очевидное спокойнее, но почти сразу снова срывается. — Они платят мне не для того, чтобы наглые сучки вроде тебя возомнили себя кем-то большим и показывали свой никому не всратый характер, — под конец процеживает сквозь зубы. Главный ещё несколько секунд сохраняет положение, молча нависая над ней, заставляя уже задыхаться от тяжёлого воздуха в кабинете. Хаин едва заметно сжата в спинку кресла, в мыслях прокручивая самое страшное, хотя понимает, что альфа сохранит разум и не станет переходить грань. Но страх всё равно пульсирует, заставляя взгляд внимательно следить за намджуновыми кулаками. Намджун, поняв, что его претензии не будут оспариваться, успокаивается и обратно усаживается на место. Он молчит, раздумывая, как поступать с данной ситуацией дальше, и долго осматривает Лебеду – её сегодняшний макияж, платье, причёску. Этот блядский багровый оттенок помады на её пухлых губах. Это короткое, как и всегда, и слишком вульгарное платье, откровенно подчёркивающее её сильные стороны фигуры. Покрашенные в чёрный, как смоль, волосы. Усмехается собственным мыслям: сколько раз он требует от своих шлюх не выглядеть настолько шлюховато, не носить эти дешёвые оттенки помад и жалкие куски ткани, лишь подразумевающие под собой платья, но именно Лебеда его не слушается. Намджун каждый раз закрывает на это глаза, ведь каким-то образом на Хаин всё смотрится дорого и маняще. На любой другой его шлюхе выглядело бы дёшево и позорно. — Ну, и как будем исправляться? — хитрым тоном Главный задаёт наводящий вопрос, с искрящимся взглядом уставившись в омегу. Хаин, словно только и ждала этих слов, лишь изгибает яркие губы в понимающей полуулыбке, мгновенно уловив намёк. Всегда легче сразу исправить ошибку, чем объясняться и оправдываться за неё. Намджун думает точно так же. И именно за это она его и обожает. — Готова сделать всё, что прикажешь, — притворно плаксиво отвечает она, красиво согнув брови домиком и надув и без того пухлые губы, от которых сидящий напротив уже не может оторваться и буквально съедает их жадным взглядом драконьих глаз. Джун и Хаин обмениваются озорными, дразнящими друг друга взглядами, прежде чем альфа на секунду отводит глаза лишь для того, чтобы опустить их вниз – на свой пах, а затем вновь возвращает на её ухмыляющееся лицо. Омега заинтересованно хмыкает – намёк понят. Не торопясь, она тягуче поднимается со своего места, обходит большой рабочий стол, разделяющий их, и подходит к Намджуну вплотную, затем опустившись перед ним на колени. Дживон, напряжённо наблюдающий за ними, быстро понимает, что будет происходить тут в ближайшие, максимум, десять минут. Он закатывает глаза и раздражённо ахает с явными нотками разочарования, до конца не веря, что потерю самого прибыльного, адекватного и верного клиента можно загладить каким-то обычным минетом. Джун, вероятно, давно не трахался и уже напрочь забыл, что такое здравый смысл. Не желая наблюдать, как директору будут пачкать хуй жирной кровавой помадой, Дживон стремится как можно быстрее исчезнуть из собственного кабинета, прекрасно зная, что этим двум извращенцам всё равно и он бы их ничуть не смутил, останься он здесь. И действительно: Лебеда, не обращая внимания на то, что Крёстный ещё не успел покинуть их с боссом, уже стянула с Джуна штаны и бельё, поздоровалась с его членом громким чмоком в головку, игриво выговаривая: — А я, оказывается, успела соскучиться. — Фу, блять, — выругивается Дживон себе под нос, как только плотно закрывает дверь с другой стороны. Надо как-то занять себя, чтобы поскорее переключиться и выбросить из головы эту отвратную сцену, пока те не закончат и не освободят ему кабинет. Ну можно же пососать член где-нибудь в другом месте, а не в его обители, твою мать! Как он потом будет сидеть в своём кресле, зная, что в нём недавно развалился его босс, член которого полировала Хаин – его подруга детства, в которой он до сих пор временами видит ту маленькую сельскую девочку? Дживон направляется в сторону лестницы, чтобы спуститься на первый этаж, где у них есть охуительный бар с разным алкоголем и двумя придурковатыми барменами, способными развлечь тебя так, что можно забыть обо всех своих проблемах. Но не успевает он сделать и шага по ступенькам, как неожиданно останавливается, немного растерянно уставившись на причину своей заминки. Впереди был Ким Тэхён собственной персоной, поднимающийся наверх. Что-то этот малец зачастил со своими визитами сюда, хотя в самом начале жутко воротил нос, осуждая всё вокруг. И если честно, этот омега напрягает Дживона с каждым приходом всё больше и больше. У омеги напротив глаза жуткие: красные, без души, буквально стеклянные, с застывшей влагой. Нижняя губа жалко дрожит, как и сведённые к переносице брови. Омежка вот-вот горько расплачется – интересно, что же его так расстроило? По его побелевшим от напряжения кулакам по бокам Дживон замечает, что Тэхён ещё и зол на что-то. На что? Крёстный решает пока не спрашивать, поняв, что младший Ким, кажется, и сам не против признаться во всём: заметив его, он решительно направляется ближе, в итоге останавливаясь почти вплотную. — Надо поговорить, — инжирный звучит огорчающе серьёзно, опустошённо. Его севший голос жалко срывается на первых словах. Альфа реагирует не только на слова, но и на его состояние лишь недоумённым изгибом брови. После секундной паузы, отвечает сухим: «Окей», отойдя чуть в сторону, чтобы не загораживать проход. Но Тэхён, восприняв его ответ и действие иначе, сразу прётся дальше – очевидно, в кабинет альфы. Однако у самой двери его догоняет Дживон, крепко ухватившись за омежье предплечье. Ким замирает, явно не ожидавший прикосновения чужого мужчины к себе, затем резко стреляет строгим взглядом на чужую руку, повернув голову. Дживон стоит позади него, не слишком близко, соблюдая дистанцию и уважая личное пространство, но всё же задевая и так расстроенного омегу. Он лишь хотел остановить мальчишку от проникновения в его кабинет и не дать увидеть, как там его собственная мать сосёт какому-то альфе член. Тэхёну, как считает Дживон, совершенно не стоит становиться свидетелем подобной картины. — Не в кабинете, давай в другом месте поговорим, — просит Крёстный, кивая куда-то вправо, окидывая недобрым взглядом проходящих мимо людей: кто-то из обслуживающего персонала, кто-то из стриптизёрш – хотя, по сути, это тоже обслуживающий персонал, если так посмотреть. Ким кивает, поддаваясь всё ещё удерживающей его за ниже плеча руке, которая тянет в указанную сторону. Дживон заводит омегу в одну из тех небольших комнат для персонала за кабинетами. Странное чувство дежавю накрывает их обоих. Да-а, эта комната с тех давних пор вообще не изменилась: всё те же голые стены без единой нормальной вентиляции, кроме двери, одинокая кровать и сиротливая табуретка рядом, вместо прикроватной тумбы. Тэхён был здесь в первый и последний раз тогда – в тот самый день, когда впервые приехал в столицу, сбежав от тётиных приятелей, которые любезно приютили его. Интересно, как Киён и Юнчхоль поживают сейчас? Он о них так давно не вспоминал… — Садись, — указывает Крёстный, и Тэхён послушно опускается на край кровати, пока альфа берёт ту самую табуретку у изголовья, придвигает ближе и садится прямо напротив него. — Ну, что случилось? Чем могу помочь? — задаёт альфа вопрос, который его интересовал с самого начала этой встречи. Омега выглядит так, словно его с креста сняли, и ему действительно любопытно, что же у него произошло. Инжирный омежка некоторое время молчит, то пряча взгляд в пол, то снова поднимая его на альфу – и так по кругу, прежде чем, прочистив горло, наконец начать: — Скажите честно: почему вы, когда я раньше приходил к вам и просил работу, каждый раз исключительно предлагали мне работу шлюхи? — возмолвил омежка. Его слова на несколько секунд вгоняют альфу в ступор. — Я ведь говорил, что готов взяться за что угодно, лишь бы не за это. Просил, умолял вас, но вы всё равно стояли на своём и говорили, что не примете меня ни на какую другую должность. Почему? — под конец Тэхён едва заметно дёргает головой, сам не замечая, сколько вызова проскальзывает в этом движении. Этот вопрос явно мучил его давно, и сейчас он наконец решился озвучить его вслух. Дживон, выслушав омегу предельно внимательно, хотя на мгновение и потерялся из-за такого неожиданного и серьёзного вопроса, держит небольшую паузу, не сразу находя, чем ответить. Его губы слегка приоткрыты, а во взгляде мелькает редкое для него замешательство. Нет, он знает, чем ответить. Он всегда знал ответ на этот вопрос, просто никогда не задумывался о нём так осознанно, и потому сейчас сбит с толку, не зная, как правильно подобрать слова, чтобы объяснить. Альфа с самой первой просьбы Тэхёна нанять его на работу в клуб точно знал, что не возьмёт его никем, кроме как шлюху. Хотя нет, не с первой просьбы, а с самого первого взгляда на лицо этого омеги. — Всё просто: ты сам этому причина. Точнее, твоё лицо, — спустя некоторое время раздумий, которое он потратил на свои вспоминания, отвечает альфа. Он вспоминал их первую встречу с Тэхёном. Именно тогда, лишь посмотрев на его лицо, он решил, что если этот омега и будет работать у него, то только для того, чтобы развлекать их клиентов и приносить им деньги. Дживон как сейчас помнит, как тогда его слишком остро восхитили тэхёновы внешние данные, а затем он просто упёрся в свою мысль. А дальше, в последующие встречи с младшим Кимом, когда тот молил его дать ему работу, явная причина – почему только проституткой – просто стёрлась в его памяти, и в нём продолжал говорить уже принцип. Это и начал объяснять альфа с непринуждённым спокойствием: — Твоё тело, — перечислял он. — Манера, омежность, голос. Даже походка, — Дживон замолкает, в то время как Тэхён сосредоточенно слушал его, неестественно моргая каждую миллисекунду – это выдаёт, насколько точно альфьи слова прилетали ему в нужное место. Каждое его слово подтверждало все тэхёновы страшные мысли, о содержимом которых Дживон не знал, но определённо догадывался. — И что в них такого? — Ким, не отводя от него взгляда, в котором читаются претензии на грани с вызовом, поддаётся к альфе чуть ближе, выступая телом вперёд. Плечи у него напряжены, челюсть слегка сжата, словно он удерживает внутри куда больше слов, чем позволяет себе произнести. — Что, моё лицо слишком красивое, чтобы мне просто носить подносы или драить толчок? Слишком прекрасен, чтобы не иметь возможности трахнуть меня, да?! — Да, — в ту же секунду невыносимо легко подтверждает Крёстный, затем последовав примеру Кима и поменяв положение. Он неторопливо смещается на табуретке, как будто устраивается удобнее. Теперь альфа сидел с широко расставленными на полу ногами, телом наклонившись вперёд, локтями упираясь в колени. В этой позе его лицо оказывается чересчур близко к омежьему. От ставшего чувствоваться более ярко инжирного запаха он морщится, на секунду задерживая дыхание – очень горько. Находясь с альфой на таком недопустимом расстоянии лицами, Тэхён нервно глотает. Горло дёргается заметно, взгляд дрожит, будто ему трудно зафиксироваться на одной точке. Он резко отсаживается подальше, почти отталкиваясь корпусом назад, лишь бы Дживон не находился к нему столь близко. Омега отмалчивается, сжимая губы плотнее, а Крёстный продолжает: — Понимаешь, Тэхён-а, дело в том, что… — Дживон на секунду замолкает, снова запуская усердную работу в мозгу, подбирая правильные слова, чтобы до омеги всё дошло предельно ясно. Взгляд у него уходит чуть в сторону, не на Тэхёна – будто он смотрит сквозь пространство, прокручивая уже сказанное и то, что ещё только будет сказано. Тот во всё внимание следит за ним, невольно задержавшись на этом задумчивом выражении лица, пойманном на короткие секунды молчания, — Даже если я возьму тебя на работу носить подносы или драить толчок, как ты выразился, клиенты твоё существование не проигнорируют. Вот почему я отказываюсь тебя брать: альфы падки на такие лица, как у тебя. Неважно, будешь ли ты работать тут уборщиком или официантом, эти похотливые ублюдки сразу же попросят у меня твою задницу, как только увидят тебя, — альфьи слова выходят с желчью, его челюсть чуть сжимается на последнем слове. — И даже если я откажу им, аргументируя это тем, что ты просто мой «разносчик подносов», они рано или поздно сами поймают тебя в каком-нибудь углу, нагнут и вставят свои вонючие члены тебе в задницу, лишь бы пометить у себя очередную омежку на пять минут. А кто потом будет дырявить дверь моего кабинета, проклиная меня и заливая порог слезами? — задаётся альфа риторическим вопросом, приподняв одну бровь. — Конечно же ты. Ты об этом не задумывался? — Тогда можете взять меня на кухню: мыть посуду или помогать повару. Или овощи чистить вообще. Я могу даже грузчиком быть, если у вас ящики не слишком тяжелые. Меня никто не будет видеть – значит, никто не заинтересуется, — словно придумал самую умную вещь в мире, окрылённый своей идеей, выдает инжирный, искренне следя за эмоциями альфы. — Исключено, — но тот обрывает тэхёнову надежду тут же, резко отрезая. — Почему?! — омежка звучит безумно капризно, совсем не понимая, от чего и почему Дживон пытается его уберечь. — В таком случае, даже если тебя клиенты не будут видеть, увидит персонал. Они-то, блять, любят трепать языками, обожают судачить, сразу же донесут про тебя до Джуна. А вот если уже он тебя увидит, то уж точно понесёт под самого жирного клиента. И тогда уже никто не будет выслушивать твои жалкие просьбы, как я сейчас. Тебе оно надо, скажи? — альфа под конец аж не выдерживает: устало вздыхает, не скрывая, что уже задолбался от тэхёновой тупости. Он буквально машет перед ним огромным знаком «Стоп» своими разъяснениями, а тому хоть бы хны. Омега на разглагольствования альфы лишь устало вздыхает, раздражённо вскидывает руку в воздух, мол, «перестаньте уже умничать», с выражением лица «ведь я тут умнее», и решает уточнить для себя: — Джун – это тот самый, который «Главный»? Тэхён за все те моменты, когда посещал «Янус», уже успел наслышаться о его владельце. От матери – как же этот Джун уже заебал, не даёт ей ни дня отдыха; от Навигатора и Проводника, тех самых неизменно весёлых барменов, – что, если босс сегодня «на хате», то вечер проходит куда напряжённее и унылее. От пары-тройки «сирен» – как они соскучились по Джуну, который так давно не заглядывал к ним «поиграться». Вот после последних, желание узнавать об этом альфе что-либо ещё как-то резко отпало. Что это ещё за «поиграться», блин… Но это самое неприятное, о чём он наслышан о Главном «Януса», не означает, что Тэхён не заинтересован. Ещё как, ведь он уже выстроил его примерный образ в своей голове из того, что уже знает о нём, и в его мыслях альфа кажется каким-то супер важным и крутым человеком. — Да, — сразу подтверждает Дживон без задних мыслей, не подозревая, с какой целью омега решил уточнить. Тэхён медленно кивает на ответ, любопытный блеск в его глазах становится чуть ярче. В голове уже крутятся мысли, одна заманчивее другой. — Говорите, что если он меня увидит, то сразу заинтересуется? — снова решает удостовериться в ранее услышанном, с неопределёнными хитрыми нотками в тоне. Дживон непонимающе моргает, не совсем улавливая, к чему именно Тэхён ведёт. — Это очевидно: твоя внешность и его умение достойно оценивать красивые лица – это как кетчуп с картошкой фри или как рис с кимчи. Идеальное сочетание! — искренне отзывается альфа, убеждённый, что излагает очевидное. От такого ответа уголки губ Тэхёна едва заметно ползут вверх. Кажется, услышал именно то, что хотел. По крайней мере теперь его внезапная идея уже не выглядит настолько безумной. — Его кабинет на этом же этаже? — и снова расспрос. Честно, Крёстный уже испытывает откровенное раздражение от тэхёновых беспрерывных уточнений, но тем не менее машинально продолжает отвечать. — Ну да, рядом с моим, дальняя дверь, — и едва он договаривает, Тэхён резко срывается с места, направляясь к выходу. И тут Дживон начинает о чём-то да догадываться. — Стой, ты куда это, блять? — и эта догадка далеко не самая радостная: этот омега явно задумал нечто, что не сулит ничего хорошего. Реакция тела у альфы хорошая: он тут же кидается тому в след, отчаянно пытаясь остановить, уже окончательно понимая, что Тэхён, по тупости своей, собрался добровольно идти навстречу собственной смерти. Но омега внезапно останавливается сам прямо посередине, едва не дойдя до нужного кабинета, притормозив мимо его, дживоновой, двери. Мужчина, догонявший его, сзади едва успевает притормозить и чуть не врезается ему в спину, резко останавливаясь в полушаге так же, как и омега. Дживон опять сбит с толку и честно устал – слишком быстро меняется настроение этого омеги. Тэхён, всё ещё оставаясь застывшим в странной позе, из-за чего выглядит немного забавно, медленно поворачивает голову вправо – к деревянной поверхности двери кабинета Крёстного. Взгляд, с фотографической точностью уже запомнивший, в который раз цепляется за кривую надпись «Daddy’s» на старом листе А4. Из-за двери доносятся сомнительные звуки, похожие на… — Ах, папочка, да! Тэхён выгибает бровь дугой, не понимая, правильно ли он услышал или ему показалось. — Не жалей! Да! Сильнее! — на затыкается комната. Тэхёново выражение лица сменяется с непонимающего на хмурое, тронутое внезапным осознанием, потому что омега начинает понимать, в чём дело, и, медленно повернувшись к альфе позади, окидывает его неоднозначным взглядом. — Хорошо, пожалуй, я чуть попозже к нему зайду, — и затем, оставляя побледневшего Дживона там же, спускается по лестнице. Хочется поскорее оказаться на первом этаже, где в этот ранний вечер уже потихоньку начинает собираться толпа озабоченных извращенцев, чтобы покинуть сей дом чертей и больше не вспоминать о нём. Выйдя на улицу, инжирный омега резко поворачивает за угол здания «Януса», где в тупике скрыт отдельный вход для персонала кухни и стоят мусорные баки для пищевых отходов. Остановившись у бетонной стены в глубине тупика, Тэхён резко вдыхает душный воздух столицы и тут же морщится, когда неприятные запахи от мусорных контейнеров невольно залетают ему в ноздри, заставляя слезиться и без того увлажнившиеся глаза. Тэхён почти в агонии выдёргивает из помятой пачки сигарету, судорожно щёлкает зажигалкой и жадно затягивается. Желая быстрее прикончить сигарету, что несвойственно ему, ведь он из тех, кто любит медленно и со вкусом смаковать каждую затяжку, омега поднимает мокрые глаза к небу. Оно пока светлое, день только переходит в вечер. Были бы его мысли такими же светлыми, как небо… В голове не перестаёт фантомно звучать громкий голос собственной матери, истошно выстанывающей всякие мерзости. — Папочка, сильнее, не жалей, да! — ему так горько, что с губ срывается истерический смешок. Нет, он, конечно, прекрасно знал, что его мать – шлюха, которая торгует своим телом, но раньше он это просто знал, а вот так стать прямым свидетелем сцены, в которой за дверью кто-то трахает твою собственную мать, – к этому он, оказывается, не был готов. Слава богам, что он только услышал, а не увидел это собственными глазами, иначе выколол бы их себе там же. Блять, как же это омерзительно… В области груди вновь оживает тот противный червяк – его вторая натура, мучительно напоминая о себе и вновь принимаясь жрать его изнутри. Этот маленький ублюдок вынуждает вспомнить то мнимо забытое, что время от времени всплывает: насколько его душа продырявлена насквозь. Эти воспоминания словно проектором проигрываются перед глазами, проецируя то самое лицо, которое он каждую ночь видит в своих мучительных сновидениях, а наутро благополучно забывает. Его собственная психика заботливо оберегает его, при пробуждении каждый раз стирая и пряча этот кошмарный лик в глубинах запретного сундука. Но именно сейчас всплывшее лицо Банмина назло не исчезает, мельтеша перед глазами на фоне чистого неба, начинающего темнеть. Призрачный образ ненавистного альфы несёт за собой его фантомный мыльный запах, словно тот прямо сейчас стоит у него за спиной. Его давно уже нет в тэхёновой жизни, но этот подонок всё равно не даёт покоя, на сей раз принуждая вспомнить кое-что о себе… Тэхёна по новой бьёт осознание, какой же он жалкий, испорченный, грязный кусок дерьма, не понимающий, зачем он до сих пор живёт и почему вообще уродился на этот свет таким: брошенным, использованным и униженным отбросом общества, сыном шлюхи. Но, по правде говоря, такое с ним вовсе не впервые. Он с этим борется, убивается из-за этого уже не первый год – это происходит с ним уже четвёртый. И потому безразличие приходит так же быстро, как и высыхают его слёзы, потёкшие с уголков янтарных глаз и неприятно затёкшие в уши.  Шея начинает затекать от такого положения, но он упрямо не отводит взгляд от неба, успевшего облачиться волшебным сапфировым цветом. Тэхён натягивает лживую улыбку, хотя глаза повторно увлажняются, наполняясь горячими каплями. Из горла успевает вырваться жуткое и сломанное, задушенное хныканье, но не до конца, застревая посередине и ознаменовывая начало безудержной истерики. Однако он закашливается от попавшего в горло дыма сигареты – и этот кашель словно даёт ему отрезвляющую пощёчину. Омега резко приходит в себя и не позволяет этому зайти дальше; не даёт горючим рыданиям сорваться окончательно. Тэхён не ведает, почему развязные стоны женщины, приведшей его на свет, оставили в его сознании настолько тошнотворный осадок, ведь он знал обо всём и ранее, но он плюёт на это и просто выбирает не выискивать какие-либо причины. Он лишь в очередной раз мысленно говорит себе собраться, снова душит самого себя, не давая прожить эмоции до конца, давит слёзы и до крови прикусывает нижнюю губу. Ладно, с этой болью он как-нибудь попозже разберётся. Может, его наивное сознание самостоятельно подлечится, в очередной раз заглотив эту муку, лишь бы не уничтожающе разрываться на куски. Омега и так держится на последних силах, потому сейчас он не хочет ни в чём разбираться. Пошло оно всё к чёрту. Небрежно кинув окурок на грязную землю, Тэхён совсем не по-омежьи сплёвывает вязкую слюну туда же и, сиротливо спрятав руки в карманы старой джинсовки, уходит, покидая территорию проклятого «Януса» в глубоких раздумьях. Когда он выходит уже за район клуба, омерзительно-скрипучим голосом его второй натуры, в голове едко звучит: — Совсем скоро и ты окажешься за той дверью на месте собственной матери.