Дотянуться до тебя

Луна спрыгнула вниз первой. Её ноги коснулись холодного каменного пола, и морозный воздух тут же обдал лицо ледяным дыханием, проникая под кожу и заставляя её вздрогнуть. Изо рта вырвался белый пар. Она взмахнула рукой с браслетом и тёплая волна согревающих чар мягко окутала её и остальных спутников, которые один за другим спрыгивали вниз. На благодарные взгляды Луна ответила рассеянной улыбкой и тут же рванула вперёд, следом за Инадзумой. Сердце стучало всё громче, каждый удар отзывался в груди гулким теплом. Лицо её расцветало всё ярче нетерпением, волнением и предвкушением. Она уже была совсем близко, почти рядом. Оставался только один этаж. Эйс был где-то прямо под ней. И мысль об этом обожгла изнутри, словно прикосновение к чему-то священному. Так близко. Столько лет минуло с того момента, когда она впервые увидела его. Маленькая девочка, свернувшаяся под одеялом, в мире, полном магии и одиночества. Начиная с пяти лет ей снились сны, столь ясные, тёплые, одновременно чужие и родные. И с того времени в ней с каждым годом крепло желание встретиться с ним. С тем, кто лучше всех понимал её, даже ни разу не увидев в реальности. Со своей родственной душой. Только позже она поняла, чего стоила эта мечта. Что для этой встречи придётся преодолеть невозможное. Пересечь границу, разделяющую их миры. Но вот она здесь. Луна помнила, как в пятилетнем возрасте с восторгом рассказывала родителям об удивительном мальчике по имени Эйс с глазами, полными бездонной грусти, который жил в лесу. С тех самых пор, как они начали видеть сны друг о друге, она знала: он реален. Не плод фантазии, не игра разума. Где-то там, в другом мире, жил мальчик, который был предназначен ей судьбой. Он жил без родителей, почти без присмотра взрослых, с домиком на дереве и друзьями, которые стали ему братьями. В её детском воображении он сливался с любимыми героями магловских книг Марка Твена, которые читала ей мама. Но он был лучше. Намного лучше. Она вспомнила, как забиралась на колени к маме или папе и, сияя, рассказывала об Эйсе. О том, как он смеётся, как дерётся, как плачет, когда думает, что никто не видит. О своём желании, нет, потребности, когда-нибудь встретиться с ним. Мама ласково проводила рукой по её волосам с улыбкой, полной нежности и грусти. А папа смеялся и говорил, что для его маленькой принцессы не существует невозможного. Что если кто и найдёт путь сквозь невозможное, то это она. Но годы шли. Луна взрослела. И всё яснее становилось насколько Эйс далеко от неё. Он был в другом мире. Между ними зияла бездна, которую не могла преодолеть ни магия, ни вера. Иногда ей казалось, что она не сможет преодолеть это расстояние. Что она никогда не увидит его. Особенно тяжело было от того, что сам Эйс не верил. Он не верил, что они могут когда-то дотянутся друг до друга. И он смирился и считал это заслуженным наказанием. Он не мог позволить себе веру в то, что кто-то может идти к нему сквозь невозможное. Но тёплые слова отца, абсолютная, как солнце, вера Луффи и шепот её собственной интуиции не позволяли ей сдаться. Однако Луна понимала, что её желание, каким бы светлым оно ни было, всё же имело свой эгоизм. Уйти в мир своей родственной души, оставить позади всех, кто любил её здесь… Особенно папу. Мысль об этом долго терзала Луну. Как она может лишить отца и себя — единственного человека, что остался у него после мамы? Но папа всегда верил в неё. Всегда поддерживал. Даже тогда, когда её слова звучали безумно для других. Он смотрел на неё с мягкой, чуть грустной улыбкой и говорил, что примет любое её решение. И под шёпот интуиции Луна всё яснее чувствовала: её уход не разрушит отца, наоборот, освободит. Он наконец сможет отпустить прошлое, перестанет жить только ради неё, ради воспоминаний. Сможет вспомнить, что у него тоже есть своя жизнь. Для Эйса её мир казался светлым, сказочным, полным магии и волшебных созданий. Миром, где оживают легенды, а желания превращаются в заклинания. Он смотрел на её сны, как на волшебный сон. Но для Луны всё было иначе. Мир Эйса был настоящим чудом. Огромным, шумным, живым. Там, несмотря на несправедливость, было место свету. Несмотря на боль надежде. Он был полон красок, движения, бесконечных путешествий и бесстрашных сердец. Её восхищало, как много в том мире было свободы — в людях, в их поступках, в самом воздухе. Там никто не загонял тебя в рамки. Там можно было быть собой. В её мире на неё смотрели искоса, шептались за спиной. А в его мире она чувствовала бы себя частью большого, шумного, яркого и безумного Гранд Лайна. В мире Эйса её бы никто не назвал чудачкой или Полуумной. Там она могла бы просто быть собой. Инадзума внезапно замер, прищурился, и, превратив руки в острые лезвия, начал аккуратно прорезать проход вглубь. Луна затаила дыхание. Сердце стучало всё быстрее, словно отбивало отсчёт до чего-то великого. Совсем близко. Она чувствовала это каждой клеточкой. Близко! Ещё чуть-чуть и её мир изменится навсегда. — О, это просто идеальное место, — произнёсла Коала, стоявшая рядом и, кажется, тоже едва сдерживая волнение. — Внизу как раз идёт основная дорога к камерам. А то не хотелось бы загреметь в камеру к какому-нибудь мерзавцу. Луна улыбнулась ей быстро, почти рассеянно, но мыслями уже была в низу. Как только проём был готов, она без колебаний прыгнула первая. На полпути вниз она мягко замедлила падение заклинанием и почти беззвучно ступила на холодный каменный пол. Не раздумывая, не слушая оклики друзей, она сорвалась с места. Бежала под шепот интуиции, который не давал сбиться с пути. Поворот. Один, второй… И вот он. Она остановилась резко, почти споткнувшись, когда глаза наткнулись на него. В полутени узкой камеры, в цепях, в наручниках, прикованный к стене… Эйс. Он был именно таким, каким она видела его в снах. И одновременно намного лучше. Настоящим! Цепи впивались в запястья и лодыжки, сковывали каждое движение. Всё вокруг пыталось его подчинить, стереть его силу. Всё это так противоречило свободолюбивому, яркому и непокорному Эйсу. Но он не выглядел побеждённым. Ни капли. Во всем его теле жила непокорность. А в глазах, когда они встретились взглядом, пылал тот самый огонь, который Луна так любила. Эйс замер, услышав шаги. Быстрые, лёгкие, почти нереальные, чуждые этому холодному, давно забывшему надежду месту. Его сердце, измотанное, но ещё живое, вздрогнуло. Он знал, что эта она. Он чувствовал. И когда поднял голову, то увидел её. Луна. Его родственная душа. Она бежала, оглядываясь по сторонам, будто ища его, именно его. Каждый её шаг отдавался в нём эхом. Она выглядела такой воинственной, такой настоящей и живой, как ветер, что врывается в душную темницу. Её длинные волосы, стянутые в хвост, уже растрепались, несколько светлых прядей играли на щеках. А глаза… эти голубые глаза, полные света, искрились решимостью и какой-то почти неземной загадкой. И тогда их взгляды встретились. В белой одежде, посреди полумрака, на шестом этаже Импел Дауна она казалась нереальной. Словно сама реальность дрогнула и позволила чуду ступить в этот мир. Она не просто вошла, она явилась. И Эйс, затаив дыхание, не мог не подумать: ангел. Настоящий ангел, решивший снизойти в его темницу. Он онемел. Не позвал её, не вымолвил ни слова. Он просто смотрел, заворожённый, будто боялся спугнуть мираж. И всё же знал: это не мираж. Это — она, его родственная душа. То, во что он никогда не верил, произошло. Луна была здесь. По-настоящему. То, чего он считал себя недостойным. То, что казалось слишком светлым, чтобы дотронуться. Его наказание вдруг обернулось благословением. Спасением. Наконец, Луна посмотрела в его сторону. Их глаза снова встретились, и Эйса будто обдало тёплым, пронзающим до самой сути жаром. Голос Джимбея, раздавшийся сбоку, прозвучал глухо, как сквозь вату: — Эйс-сан, это ваша родственная душа? А позади — друзья вашего брата? Эйс не мог оторвать взгляда. Он не повернулся. Только еле заметно кивнул, чувствуя, как в груди разгорается нечто необъяснимое. То ли боль, то ли счастье, то ли страх дотянуться до чуда. Он, до последнего не веря, наблюдал, как его родственная душа с каждым мгновением приближается всё ближе. Он даже не успел осознать, как быстро пролетели эти шаги. И вот она уже напротив решётки. Её руки, тонкие, дрожащие, с силой вцепились в железные прутья, разделявшие их. Между ними была клетка. Мир. Реальность. Всё то, что отделяло. Всё, что разлучало. Но в этот миг всё это стало зыбким, хрупким, как тень на воде. Всё исчезло. Остались только они. Эйс. Луна. Их глаза. Их присутствие. Их дыхание такое реальное, ощутимое. Они были близко. Совсем близко. И эта последняя преграда, железная решётка показалась Луне хрустальной. Лёгкий взмах руки и магия, дрожащая от её эмоций, рванулась вперёд, подчиняясь без слова. Замок с щелчком поддался. Дверь начала медленно открываться. Секунды растянулись в вечность. Каждое движение петли отдавалось в сердце эхом. Всё внутри Луны звенело от ожидания. — И всё-таки магия — это очень удобно, — раздался из-за спины голос Коалы, словно откуда-то издалека, из другого мира. — Да, решётка-то из кайросеки, — согласился Хак. Но Луна их не слышала. Или, может быть, просто не хотела слышать. Её мир сузился до одного-единственного человека. И стоило двери приоткрыться хотя бы на несколько сантиметров, как она стремительно, почти отчаянно, вбежала внутрь. Она бросилась вперёд быстрее, чем когда-либо. Колени сами подогнулись, когда она оказалась рядом с ним. Падение на пол не причинило боли, она её просто не почувствовала. Всё было заглушено другим чувством. Луна протянула дрожащую и напряжённую руку и коснулась его щеки. Тепло. Живое, настоящее. Кожа под её ладонью была тёплой, шероховатой от легкой щетины. Эйс был здесь. Не тень, не сон, не мираж. Она чувствовала его. Настоящего. Её рука не прошла сквозь него, как это случалось в снах, словно через особенно изощрённую иллюзию. Эйс не обернулся прекрасным и жестоким миражем. Она дотрагивалась до него. До своей родственной души. Луна не могла остановиться. Подушечки пальцев сами начали водить по его щеке, скользя осторожно, будто она боялась спугнуть чудо. Она изучала каждую черту. Словно убеждалась: это он. Он по-настоящему здесь. — Значит, у тебя всё-таки получилось, Луна. А я никогда не верил, — Эйс усмехнулся, тепло и немного грустно, — Но ты всегда не прекращаешь меня удивлять. Он пытался не краснеть, видя, с каким трепетом на него смотрит и касается Луна. Во всех её движениях, в каждом жесте, так и читалось: она словно дотрагивалась до прекраснейшей скульптуры, боясь разрушить совершенство. Осторожно, словно перед ней было нечто хрупкое, невозможное, ускользающее. Но разве он заслуживал, чтобы на него смотрели с таким благоговением? Чтобы касались с таким трепетом? — Эйс, я здесь. Я рядом… Я наконец дотянулась до тебя, — тихо, почти шепотом, проговорила Луна. Её голос дрожал, но не от страха, а от счастья. И вместе с её словами на лице расцвела улыбка. Такая искренняя, такая светлая, что в груди Эйса защемило. Он не помнил, когда в последний раз кто-то смотрел на него с такой любовью. И смотрел ли вообще. Луна всматривалась в Эйса, впитывая каждый штрих его лица. И замечала всё. Его бегающий взгляд — то он смотрел на неё, то тут же отводил глаза, словно боялся утонуть в этом внимании. Как краснели его щёки, вызывая у Луны ещё более нежную, ещё более любящую улыбку. Она видела сомнение в его глазах. Видела неуверенность, укоренившуюся в нём так глубоко. Она знала, что именно сейчас, в этот самый момент, внутри Эйса бушует борьба. Он сомневался. Он не верил, что достоин. Что заслуживает её присутствия. Но теперь Луна была рядом. Она наконец могла показать ему, как любит, как ценит, как верит. Научить его чувствовать к себе тоже самое. И, как и всегда, от смущения и волнения Эйс слегка покусывал губу. Этот жест не ускользнул от взгляда Луны. Он был таким родным, что на мгновение у неё защемило сердце. Его губы были обкусанные и обветренные, выдавая все следы напряжения, тревог и бессонных ночей последних месяцев. Но для Луны они казались такими прекрасными и завлекательными. Почти манящими. Луна знала, что она любила Эйса той самой романтической любовью. Она чувствовала её каждой клеточкой, каждым вдохом, каждым взглядом, который скользил по его чертам. Но вместе с тем она понимала: связь родственных душ не всегда означала именно романтическую любовь в привычном смысле. Родственная связь связывала души двух людей на глубинном уровне. Их связь была ещё сильнее. Она была вне времени, вне пространства, вне логики. Они всегда понимали друг друга яснее, глубже, лучше, чем кто-либо другой в их мирах. Они дышали в унисон, хотя жили в разных вселенных. Да, чаще всего такая связь рождала романтическую любовь. Искру, вспыхнувшую из абсолютной близости, из ощущения полного принятия и понимания. Но далеко не всегда. При большой разнице в возрасте она становилась родительской, как у матери к ребёнку или, наоборот, трепетной, заботливой, безусловной и жертвенной. Бывали и другие формы — братская, сестринская, полные теплоты, заботы и поддержки. Родственные души узнавали друг друга с первого взгляда, но не всегда хотели одного и того же. Это не было привязкой, не было оковами. Это было напоминанием — ты не один в этом мире. Луна не сразу поняла, что её чувства к Эйсу выходят за пределы простой духовной близости. Долгое время она воспринимала их связь как нечто особенное, но неопределённое. Редкое, святое, как благословение, но без чёткого имени. Она думала: возможно, это просто дружба, возведённая в высшую степень… может быть, сестринская привязанность… или даже агапе, любовь без условий, без желаний, просто свет. Но время шло. И в этих снах, в этих взглядах, в заботе и в тревоге за него, Луна начала ловить себя на том, что её сердце замирает каждый раз, когда он смеётся. Когда он радуется, когда веселиться, когда счастлив. Она не могла оторвать взгляд от его лица, его искренней улыбки, как будто каждый его смех был её личным счастьем. И как же ей было больно, когда он терзался своими тяжёлыми и ненавистными к себе мыслями, когда словно весь мир на него давил. Луна тогда хотела быть рядом, но не просто как защитник, а как кто-то, кто может помочь ему снова поверить в себя, кто может очистить его душу от боли. Она не хотела быть только наблюдателем, прячущимся в тенях его жизни. Её мечты были совсем другими. Она мечтала обнять его, успокоить, быть для него тем островом, на котором он сможет отдохнуть от бурь, которые сам себе создаёт. Она хотела разделить с ним не только эти тёмные мгновения, но и все счастливые — те, в которых они будут вместе. Не просто два мира, встретившихся в снах, но два человека, которые могут быть рядом и в реальности. Она мечтала, чтобы её рука, её дыхание, её плечо стало для него естественным, как воздух. Она осознала: её связь с Эйсом — это не только связь родственных душа, но и любовь. В её чувствах было всё: духовная связь, безусловная преданность, нежность, страсть, и то сладкое, пугающее трепетание в груди, которое отзывается в каждом его взгляде, в каждом его слове. И этот страх, страх того, что его не будет рядом, не сравнивался ни с чем. Он был тем светом, который освещал её мир, и одновременно тем мраком, что сжигал её изнутри. Это осознание пришло к ней, когда ей было шестнадцать. Тогда Луна находилась в плену у Пожирателей Смерти, в мрачных подземельях особняка Малфоев. Она попала туда из-за папы, единственного кто в те тёмные времена продолжал писать правду. И Луна не винила его. Ни на мгновение. Наоборот, она гордилась им. Гордилась его смелостью, его упорством, его безумной, отчаянной верой в свет. Но всё равно это было трудно. Она сидела в сырой тюрьме, где не было окон, не было времени. Только вечная темнота, слякоть под ногами и гулкая тишина, прерываемая криками. Криками тех, кого уводили наверх. Пленники менялись. Кто-то исчезал. Кто-то возвращался… другим. И Луна не знала, когда придёт её очередь. Эти крики, полные боли и страха, впивались в её разум, как ледяные иглы. И даже её привычная отрешённость, её странная, светлая сила видеть мир не таким, каким его хотят показать, — даже она трещала по швам. Были моменты, когда слабость подступала слишком близко. Когда уже не спасал голос интуиции, обещавший, что всё будет хорошо. Его заглушали другие более громкие мысли в голове: пусть папа сдастся… пусть прекратит бороться… пусть просто спасёт её… Но в ту же секунду она отгоняла эти мысли прочь. Потому что, если и была правда, за которую стоило страдать, то она была в словах её отца. И в этих снах. В нём. Эйс тогда ещё жил на родном острове. И он знал. Он видел во снах, что с ней происходило. Знал, что она в плену, что ей больно, страшно, что она близка к тому, чтобы сломаться. Он терзался этим. Злился. Приходил в отчаяние. От того, что был так далеко. От того, что не мог ничего сделать. Но на самом деле он делал очень многое. Эйс не дал ей сломаться в этих подземельях дома Малфоев. Он рисовал мотивирующие послания на песке. Разговаривал с ней целыми днями, не зная, когда она спит, а когда бодроствует. Когда является незримым наблюдателем в его жизни. Луна помнила, как пыталась проводить во сне как можно больше времени. Засыпала в уголке камеры, прижимаясь к холодной стене, только ради того, чтобы снова попасть туда. Туда, где Эйс и Луффи сидели на утёсе перед необъятным океаном. Туда, где они крались к дому Дадан. Она смотрела как Эйс и Луффи спорят, смеются, дерутся в пыли, едят, не жуя, целую гору мяса. Они жили своей жизнью. И говорили с ней. И говорили. И говорили. Словно она была рядом. Словно она и правда жила с ними. И именно тогда, в эти холодные, бесконечные недели, когда всё внутри словно умирало, её чувства к Эйсу изменились. Сначала они стали глубже. А потом… Она не сразу поняла, когда именно это случилось, но однажды, засыпая в углу своей камеры, прижавшись лбом к холодной стене, Луна ощутила. Не мыслью, а сердцем: она любит его. Не как брата. Не как близкого друга. Не как родственную душу, связанную с ней судьбой. А как того, чьё счастье важнее её собственного. Как того, ради кого она могла вытерпеть боль, не сдаться, не сломаться. Она осознала это не в лучах солнца и не в порыве романтического восторга. Её любовь родилась в темноте, среди криков, в жгучей тоске и страхе. Она была тихой. Но безмерной. Эйс был её светом. Её надеждой. Её спасением. Он не мог прийти. Не мог спасти её, но он был с ней. И этого оказалось достаточно. Их связь родилась в руках высших сил, но в её сердце она расцвела как любовь. И эта любовь, словно раскрывшийся цветок, уже не могла быть спрятана. Это было нечто гораздо большее, чем просто связь родсвенных чувств. Это было нечто, что никогда не изменится. Даже если всё вокруг будет рушиться, её чувства к Эйсу останутся неизменными. И, возможно, это было самое истинное, что она когда-либо чувствовала. И сейчас, будто зачарованная их встречей, Луна приблизилась к Эйсу ещё ближе, как будто мир перестал существовать, и всё, что имело значение — его дыхание, его глаза, его присутствие. И коснулась его губ своими. Её руки, словно зажив своей собственной волей, продолжали движение. С лица скользнули к волосам, и мягко, почти благоговейно, вплелись в них. Она ласково перебирала пряди, как будто боялась, что он растает под её пальцами, исчезнет, растворится, как прекрасная, но жестокая иллюзия. Луна целовала мягко, неторопливо, не напирая, позволяя каждому мгновению раскрыться в полной глубине. Эйс вначале застыл, словно не верил в происходящее. Он не шелохнулся, будто боялся, что любое движение разрушит хрупкую реальность. А потом неловко, немного неуверенно начал отвечать, будто учился дышать заново. И вдруг прервал поцелуй, отведя голову чуть вверх. — Может, ты меня вначале от наручников освободишь? А то я даже тебя обнять не могу, — с привычной смешливостью предложил Эйс, вызывающе улыбаясь. Его голос, живой и уверенный, словно вытянул её из пелены времени. Луна молча смотрела на него, будто пытаясь удержать это мгновение как можно дольше. Она слишком долго ждала этой вчтречи. Слишком часто просыпалась, стараясь не забыть интонации, движения рук, лёгкую усмешку, которой он сопровождал почти каждое слово. А теперь он был здесь. Настоящий, ощутимый, с теми же глазами, в которых всегда горел несокрушимый огонь. — Кхм…да. И нам бы вначале уйти отсюда, — сказала Коала, и в голосе её чувствовалось смущение. Она не смотрела в их сторону, — А потом уже… продолжайте. И, желательно, наедине. Хак и Инадзума тоже отвели взгляд, сдержанно и вежливо смотря в стену. Дзимбей, которого Луна хорошо знала по снам как друга Эйса, смотрел вниз, внимательно рассматривая каменные плиты. Но того же нельзя было сказать про остальных обитателей шестого уровня. Шум поднялся быстро, почти мгновенно. Заключённые толпились у решёток, не скрывая ухмылок, пересудов и скабрёзных замечаний. Будто им всем одновременно дали представление, которого они не ждали, но которое точно сделало их день. И больше всего, казалось, их веселило то, что второго командира Белоуса, грозного Портгаса Д. Эйса, закованного, но неожиданно безропотного, страстно целует хрупкая девушка. Луна поймала себя на мысли, что… увлеклась. Слишком сильно. Слишком по-настоящему. Это был её первый настоящий контакт с Эйсом. Не сон, а нечто ощутимое, живое. Их глаза встретились, и мир с его каменными стенами, грохотом решёток, голосами заключённых. Всё исчезло, кроме них. Но действительность напомнила о себе быстро и жестко. Они всё ещё находились в Импел Дауне на шестом, самом опасном и охраняемом уровне тюрьмы. Здесь не прощали ошибок. И Эйс, несмотря на всё, оставался пленником, закованным в кайросеки. А их всё ещё окружали враги. Сейчас было не время и не место. И всё же… в этих нескольких украденных секундах было всё. Тишина между ударами сердца. Вечность между двумя дыханиями. Луна взмахнула рукой, и оковы Эйса с резким щелчком раскрылись, звеня цепями, упали на каменные плиты или бессильно повисли на стене. Эйс, всё ещё не веря, что наручники, сдерживавшие его огонь и превращавшие его в тень самого себя, снялись так легко… просто смотрел на них. Он потёр запястья, на коже которых остались красные следы и ссадины. Луна шагнула ближе и с грустью провела рукой по этим отметинам. Под её прикосновением раны начали затягиваться, исчезая, словно их и не было. То же самое она сделала с лодыжками и Эйс с любопытством оглядел теперь уже здоровую кожу. Он даже поднял руку к лицу, будто проверяя, не сон ли это всё. — Спасибо. Твоя магия в реальности и правда удивительна, — с тёплой улыбкой сказал Эйс. Он поднялся, медленно потянулся, с наслаждением распрямляя мышцы. — Ах, какое же это наслаждение — быть свободным! — почти выдохнул он. — Но пора и вправду уходить. Луна, можешь освободить Джимбея? Луна молча кивнула и снова взмахнула рукой. С рывком разомкнулись и оковы Джимбея. Он медленно поднялся и вежливо поклонился Луне в знак благодарности. Его взгляд, однако, сразу метнулся к Коале. Он смотрел на неё долго и внимательно, будто хотел убедиться, что это правда. Коала встретила его взгляд с не меньшим удивлением и тихой радостью. — Думаю, представления не нужны. Сабо уже рассказал вам обо мне, а я достаточно узнал о вас из снов. Ха, как странно это звучит! — с лёгкой усмешкой заметил Эйс, оглядывая всех. — Да нет, мы уже привыкли, —мягко усмехнулась Коала, затем повернулась к Джимбею. — Мы — революционеры. Это Хак и Инадзума, мои товарищи. Затем, на мгновение замолчав, она взволнованно вгляделась в Джимбея. В её глазах мелькнула надежда, почти трепет, и она добавила, теперь уже тише: — А я… Коала. Джимбей только медленно кивнул, будто всё, что нужно было уже понял. Его обычный строгий взгляд смягчился, наполнившись теплом. — Я помню, — тихо произнёс он. — Ты так выросла, Коала. Превратилась в красивую и сильную девушку. Коала расплылась в искренней, лучистой улыбке, но в её взгляде появилась и грусть. — Это всё благодаря вам, — с теплотой сказала она. — Вы, Пираты Солнца, дали мне шанс. Новую жизнь. Вы научили меня, что значит быть свободной. Она подошла ближе, улыбка на её лице дрогнула, будто не выдержав тяжести воспоминаний, и постепенно померкла. Коала остановилась, её руки опустились вдоль тела, и, наклонив голову, она глубоко поклонилась. — Я знаю, такое не прощают… — её голос задрожал. — Но я всё равно прошу прощения. За Фишера-сама… За то, что случилось тогда. Это… из-за меня… Коалы судорожно зажмурилась, но слёзы всё равно побежали по щекам. Её плечи задрожали, а голос едва вырывался наружу, срываясь от боли и стыда. Джимбей подошёл и мягко, но уверенно положил руки ей на плечи, поднимая девушку из глубокого поклона. — Мы никогда тебя не винили, — сказал он тихо, но твёрдо. — Это была не твоя вина, Коала. Никогда. И я счастлив видеть, что ты свободна. Мы не знали, что стало с тобой… Боялись, что тебя могли вернуть туда. Коала всхлипнула ещё громче и схватилась за его руки, всё ещё лежащие у неё на плечах. — Мою свободу купили его жизнью… — прошептала она. — Родители… они заключили сделку с дозорными. Я… я была приманкой… Это всё из-за меня… — Коала, посмотри на меня, — мягко, но настойчиво сказал Джимбей. — Это было не твоим выбором. Ты была ребёнком. А сейчас ты борешься. За правду, за других, за справедливость. Ты стала революционеркой, спасаешь людей… — он чуть улыбнулся, глядя ей прямо в глаза, — Фишер бы гордился тобой. Я в этом не сомневаюсь. Коала не выдержала и, заплакав, кинулась вперёд, прижавшись к его груди. Джимбей крепко, но бережно обнял её, прижимая одной рукой к себе. Они стояли, просто дыша и разделяя тишину. В стороне, возле стены тюремной камеры, оставались Луна, Эйс, Хак и Инадзума. Они молчали, не вмешиваясь в разговор. Между ними царило почти осязаемое уважение к тому, что происходило на их глазах. Пусть они находились всё ещё в пределах Импел Дауна, в бывшей камере Эйса и Джимбея, но это мгновение было слишком личным, чтобы нарушать его словами или движениями. Наконец, Коала отстранилась, вытерла слёзы и слабо улыбнулась сквозь остатки слёз. — Спасибо, Джимбей. Спасибо за всё. Я так счастлива, что снова встретила тебя. — И я, — коротко кивнул он в ответ. Его улыбка из-за клыков всё ещё выглядела устрашающей, но взгляд был мягким и искренним. Коала обернулась к остальным, голос её снова стал бодрым: — Ну что, теперь точно пора выбираться отсюда. А то Сабо ещё окажется на секретном этаже Ивы-сан раньше нас! — Да, стоит уже оставить без шоу всех этих, — усмехнулся Эйс, бросая недобрые взгляды на заключённых, сгрудившихся у решёток камер. — А то развлекаются за наш счёт, как в театре. А у нас тут важные встречи вообще-то происходят! — Прошло достаточно времени, — сухо кивнул Хак. — Мы больше не можем задерживаться. Джимбей перевёл на него взгляд, и в его глазах вспыхнула тёплая радость, как будто он встретил старого, почти забытого друга. И в этот момент Эйс понял, почему Хак казался ему знакомым в воспоминаниях Луны. Джимбей когда-то с уважением и с теплом рассказывал о нём. — Идите за мной, — впервые подал голос Инадзума. Он бесшумно выскользнул из камеры и направился по только ему известному маршруту, даже не оборачиваясь. Луна всё ещё мягко, но уверенно держала Эйса за руку. Она первой побежала вперед, потянув его за собой. — Пойдём, Эйс, — сказала она через плечо с тёплой, почти мечтательной улыбкой, как будто наконец произносила имя, которое долго жило у неё в сердце. Эйс застыл на долю секунды. Его глаза расширились, как у человека, который вдруг увидел сон наяву. А потом он широко, по-настоящему улыбнулся и без колебаний последовал за ней. За ними следом выбежали Джимбей, Хак и Коала. Коала и Джимбей тихо переговаривались, делясь тем, как изменилась их жизнь после той далёкой разлуки. Их голоса звучали приглушённо, но в них чувствовалась неподдельная теплота, как у людей, наконец-то нашедших друг друга. Инадзума привёл их в безлюдный закоулок, где пустовали камеры, и подошёл к массивной стене. Его руки превратились в лезвия-ножницы, и он с ловкостью очертил широкий круг, прорезая в камне вход в длинный туннель. — Весь Импел Даун пронизан ходами, созданными мной, — кратко пояснил он. — Прямо муравейник какой-то, — восхищённо выдохнула Луна, оглядывая туннель. — Или берлога крота, — фыркнул Эйс и, переглянувшись понимающими взглядами с Луной, вошёл внутрь вслед за ней. Инадзума вёл их по тоннелю, одному из множества, что пронизывали тюрьму. На несколько минут всё вокруг погрузилось в тишину, нарушаемую лишь приглушёнными голосами Джимбея, Хака и Коалы. Луна шла впереди, по-прежнему не отпуская руки Эйса. Держала мягко, но уверенно, будто всё ещё боялась, что он может исчезнуть. Эйс шагал рядом, крепко сжимая её пальцы в своей ладони, и улыбался. По-настоящему, широко, так как давно не улыбался. На душе была полная гармония. Впервые в жизни. Словно всё наконец встало на свои места. Он больше не чувствовал одиночества. Не чувствовал пустоты. Папаша и остальные накама были готовы бросить вызов всему миру ради него. Изо и Харута пробрались сюда, в самое сердце Импел Дауна, только из-за него. Сабо оказался жив и делал всё, чтобы его спасти. Луффи тоже был здесь. Но самым невозможным, самым чудесным было то, что Луна, которую он видел во снах, чьё имя отзывалось в сердце, была рядом. Настоящая. Живая. Тёплая. Она прошла через всё, чтобы найти дорогу к нему, каким бы долгим, тёмным и запутанным ни был этот путь. У Эйса к Луне всегда был трепет. С тех самых пор, как впервые увидел её во сне. Светлую, смеющуюся, такую непохожую на него. Он знал, что не может дотянуться до неё. И принимал это, как справедливость. Он — сын Гол Д. Роджера, человека, чьё имя проклято всем миром. С самого начала бывший нежеланным и опасным. Он, что по вине своего рождения, стал причиной гибели матери и тысячи детей. Он, кого в любой момент могли убить только за то, кем был его отец. Кто, как ни Гол Д. Эйс, заслуживал одиночества? И Луна… Луна была словно с другой стороны жизни. Из мира, где отцы не бросают беременных от них женщин. Из мира, где родители существуют и любяще улыбаются своим детям. Где можно просто жить, не ожидая удара в спину. Она казалась волшебной, как миф, как нечто, что ему нельзя касаться, чтобы не испачкать. С пяти лет она стала для него светом, ангелом, недосягаемой мечтой. Он всегда восхищался ею. Её добротой. Смелостью. Тем, как она смотрела на мир, будто в нём всё ещё было место чуду. Он не знал, в какой именно момент это восхищение стало любовью. Но одно знал точно: он не хотел тянуть её к себе. Не хотел тащить её в свою реальность. Ей не нужно было знать, что значит жить под тенью имени Роджера. У неё была своя жизнь. Свой мир. Друзья. Отец, который её так любил. И всё то, что она могла бы потерять, если выберет его. А он… что он мог ей дать? Опасности, страх, бегство? Он сам себя защитить то не мог. Так была бы она с ним в безопасности? Он знал, что не может дотянуться до неё. И считал это платой. За кровь, за имя, за все грехи. Но оказалось, она может. Луна сама дотянулась до него. Не испугалась, не отпрянула, не отвернулась. Она сама нашла его, сама протянула руку, сама спасла. И когда её губы коснулись его губ, Эйс понял. Понял, что свет, которого он боялся коснуться, сам выбрал его. И в этот миг, среди тьмы, он впервые почувствовал: он может быть не только сыном того, кого ненавидел весь мир. Не только наследником того, кого он никогда не выбирал. Он может быть просто собой. Тем, кого Луна держит за руку. Не потому что обязана, а потому что хочет. Тем мальчишкой, которого растили Гарп, Дадан и Макино — по-своему, грубо, с заботой. Тем, кто делил братство и мечты с Сабо и Луффи. Тем, кого приняли пираты Белоуса и сам Папаша, назвав сыном. И ради этого стоило жить дальше. И теперь, идя вперёд по узкому тоннелю, ведущему в новое начало, он мягко сжимал ладонь Луны, будто клялся себе больше никогда не терять это ощущение. И, возможно, впервые за всю свою жизнь он как никогда прежде был уверен в завтрашнем дне.