Лисы, совы и проклятье Минервы

      Пожалуй, не стоило бросать камень в чёртову птицу…       Эта мысль потом ещё не раз промелькнёт в их головах, но они ничего не смогут изменить, и с ней (хочешь или нет) на некоторое время придётся смириться.       А пока…       …эта история началась с весьма прозаичного зевка его парня, который спихнул одеяло на пол и вымученно простонал:       — Жарища! Давай никуда не пойдём, Чжань-гэ? Закажем еду в номер, включим кондиционер и проведём на этой божественной кровати остаток жизни. Как ты на это смотришь?       — Мгм, звучит… заманчиво. Но нет!       Вчера они порядком набегались по Неаполю, и Сяо Чжань чувствовал себя вымотанным не меньше, чем после первой недели съёмок в «Неукротимом». Хотелось забраться под бок Ибо, уткнуться носом в плечо и по-новой заснуть, но он подавил это желание и бесцеремонно оттолкнул руку, по-хозяйски гладившую его ниже спины:       — И ты не мог бы перестать лапать мою задницу?       — Тебе не нравится эта идея? — изумился Ибо.       — Нет! — решительно повторил Сяо Чжань, встал, резким движением раздвинул шторы. Утренние лучи ворвались в номер, заливая всё ярчайшим светом и заставляя Ибо с протестующим воплем нырнуть под подушку. — Вставай, лежебока! Мы в двадцати пяти километрах от Помпей, вдобавок сегодня нас ждёт солнечное затмение, а ты говоришь про какой-то отдых. Вставай же, кому говорю!       — Да чего на эти развалины смотреть, Чжань-гэ? — заканючил тот, сопровождая своё нытьё жалобным щенячьим взглядом.       Выглядело это чуточку комично, и Сяо Чжань с трудом сдержал улыбку.       — Нет, это отнюдь не груда развалин, Бо-ди, — терпеливо, как маленькому ребенку, в сотый раз спрашивающему одно и то же, объяснил он. — Это огромный музей под открытым небом, как бы банально это ни звучало.       Голая пятка беззащитно розовела из-под сбившейся простыни. Сяо Чжань не удержался от соблазна пощекотать её.       Ибо взвизгнул, попытался пнуть в ответ, но промазал, затем без всякого стеснения (спал он нагишом) уселся в позу лотоса и обиженно надулся:       — Чжань-гэ, конечно, божественно, сногсшибательно красив. Что не отменяет того факта, что он — бессердечный безжалостный деспот.       — Вот же несносное чудовище, — пробормотал Сяо Чжань, старательно отводя взгляд и чувствуя, как краснеют уши. — Ни стыда, ни совести…       — …ни сострадания к людям пожилого возраста, — продолжил Ибо, заставив его хищно оскалиться.       Назревающий обмен любезностями был прерван телефонным звонком: вежливый женский голос предупредил, что заказанное такси прибудет на пять минут ранее назначенного срока. Сяо Чжань взглянул на часы. Они показывали десять. Спать резко перехотелось. В рюкзаки полетели документы, бутылки с водой, энергетические батончики, солнцезащитный крем, кошельки с наличкой, скетчбук, несколько карандашей, пара пауэрбанков (второй — в рюкзак к Ибо, в силу привычки, так, на всякий случай), капли для глаз, таблетки и прочая мелочь.       — Я предлагаю обойтись без гида, — произнёс Сяо Чжань. — Самостоятельное знакомство, так сказать.       — Конечно-конечно, — преувеличенно согласно закивал Ибо и глумливо захихикал, явно радуясь возможности возобновить свою любимую игру «Достать Сяо Чжаня». — Мне точно нужно брать с тебя пример. Мой Чжань-гэ самый умный, он прочитал много толстых книг и…       — …когда-нибудь треснет тебя одной из них, Бо-ди, если ты не заткнёшься. Помолчи хотя бы минуту…       — Эй, это заклинание моего клана. Почему ты используешь его против меня?       Сяо Чжань закатил глаза, решив не реагировать на подколки. Всё равно рассердиться по-настоящему не получалось. Ему слишком хорошо сейчас, и он был рад видеть Ибо таким болтливым, и с недавних пор подозревал, что именно это сразу и понравилось ему в партнёре по съёмкам: клокочущий внутри гремлинский дух, который так приятно было ловить в плен объятий. К тому же, поездка в Италию стала их первым путешествием после начала отношений, и, признаться, ему до сих пор не верилось, что наконец-то они вместе.       И потому, приобняв Ибо за плечи, Сяо Чжань хмыкнул и ущипнул его за щёку.       Ибо был восхитительно отзывчив, он обмяк в руках, негромко рассмеялся, целуя, куда мог попасть: в висок, в шею, в ключицу. А затем их губы оказались в опасной близости, кончики носов соприкоснулись, и Сяо Чжань, понимая, что за этим последует нечто большее, чем просто поцелуй, легонько подтолкнул Ибо к двери:       — Надо раньше просыпаться, детка!

***

      В Помпеях они оказались через час, и Сяо Чжань имел удовольствие наблюдать, как хмурая мина на лице Ибо сменилась любопытством.       Безжалостное июньское солнце нещадно палило, и даже шаловливый ветерок не спасал от обжигающих лучей. Пришлось натянуть козырьки любимых бейсболок пониже, а глаза спрятать за солнечными очками. Радовало одно: из-за адского зноя мало кто из туристов решился углубиться в недра древнего мира, так что город буквально находился в их полном распоряжении. Голубоватой тенью уходил в небо Везувий, заросший у подножия садами, вымощенная булыжником улица, на которой они стояли, была широкой и прямой и никуда не сворачивала, дома по обеим сторонам пугали тёмными пролётами арок.       — Приехали в город, а кругом — одни руины. Ставлю лишь одну звезду, — серьёзно сообщил Ибо. На его носу выступили бисеринки пота, он вытер их большим клетчатым платком.       Сяо Чжань фыркнул: Ибо как всегда был в своем репертуаре.       — Надеюсь, в них нет привидений?       — Я спасу тебя от всех призраков, детка.       — Это немного успокаивает, — кивнул тот и поторопил: — Давай, что ли, рассказывай, Чжань-гэ.       — С самого начала?       — Ну, про извержение вулкана любому школьнику известно. Это как если бы взорвалась твоя любимая скороварка и облила супом всю кухню, верно?       Сяо Чжань утвердительно кивнул:       — Верно, только вот, увы, взорвалась совсем не скороварка. В семьдесят девятом году это сделал Везувий, выделив энергии в сотни раз больше, чем бомбы Хиросимы и Нагасаки вместе взятых. И, как результат, напрочь разрушенный город.       Ибо, несмотря на жару, зябко поежился, глянул себе под ноги, потёр глаза и внезапно завопил так оглушительно, что парочка, проходившая мимо, шарахнулась в испуге:       — Чжань-гэ, я стою на члене! А вон ещё один. И ещё… Что за хуйня?       Сяо Чжань расхохотался в голос.       — Боюсь, что местные экскурсоводы рассказали бы, что это указатели, что вели к борделям, но вряд ли они располагались здесь на каждом углу, — продолжил он, отсмеявшись. — Мне же больше по душе версия, что эти члены — не что иное как своеобразные амулеты, защищающие от сглаза и заодно приносящие удачу. Нечто подобное есть практически во всех мировых культурах. Правда, вот не знаю, как член может приносить удачу.       Ибо с возмущением уставился на него, как если бы он сморозил самую ужасную глупость на свете:       — Вернёмся в отель — покажу!       Сяо Чжань смешливо угукнул в поцелуй: Ибо порой (нет, всегда) был невыносимым, но любить его от этого меньше не получалось.       Смеясь, они взялись за руки и пошли гулять по городу. Время тянулось медленно, как тягучая капля мёда. Ветер стих, и жара стала уж совсем нещадной, но духоты не чувствовалось. От раскалённых камней струилось зыбкое марево. Цикады кастаньетами стучали в развалинах, словно соревновались в виртуозности, и от их монотонного стука звенело в ушах. Сяо Чжань всю дорогу рассказывал местные мифы, и, хотя по лбу и вискам давно текли капли пота, искреннее восхищение на лице его парня с лихвой компенсировало усталость.       А ещё он фотографировал всё, что попадалось на пути: фрески и граффити на стенах домов, терракотовые амфоры, мраморные изваяния с безжизненными глазами, белоснежные, выгоревшие на жгучем южном солнце колонны Форума, узкие улочки, городские фонтанчики, гигантские жернова пекарен, угрюмого туриста, которого куда-то тащила за рукав жена, прямые ровные стволы пиний, сплошь покрытые цветами кустарники, чьи ветви отбрасывали на мостовую изящные узоры. Однако Ибо был главной моделью. Снимки множились с головокружительной быстротой, и хотя тот негодующе бурчал на несправедливость этого мира, но нужные позы принимал усердно, а глаза его довольно блестели. Сяо Чжань ощущал себя идолопоклонником, поклоняющимся собственному божеству — этим грёбаным ладоням, чёртовым длинным ногам, нахальной мальчишеской улыбке.       — О чём задумался, Чжань-гэ? — чуть хрипловатый голос вырвал его из размышлений. — Всё в порядке? У тебя измученный вид.       — Всему виной жара, Бо-ди, — покраснел Сяо Чжань, поняв, что снова бесстыдно залип.       — Чего ты молчишь? Пойдем пока куда-нибудь в тенёк. Смотри, вон туда, под крышу, — тут же засуетился Ибо, не сводя с него глаз. — Сколько там до затмения?       И сердце невольно защемило от нежности: как бы его парень ни старался выглядеть крутым, появившаяся во взгляде обеспокоенность выдала Ибо целиком и полностью — он всегда относился к нему так, будто Сяо Чжань мог рассыпаться от любого неосторожного движения.       — Менее получаса, — Сяо Чжань смущённо кашлянул и мельком посмотрел на время. — Не бойся, растаять не успею.       — А вдруг? И что я тогда буду без тебя делать? — шепнул Ибо ему в ухо, посылая мурашки по спине, и потащил вперёд.       Надпись на входе гласила «Orto dei fuggiaschi».       — Что это значит? — поинтересовался Ибо, наводя камеру на вывеску, и встроенный переводчик перевёл: «Сад беглецов».       Открывшийся перед ними вид не представлял опасности, и всё же первой мыслью, когда Сяо Чжань понял, куда они пришли, стало: «Надо увести его отсюда».       Именно в этом саду при расчистке территории обнаружились тела сгоревших заживо тринадцати мужчин, женщин и детей, чьи гипсовые слепки до сих пор лежали здесь же. Он даже придержал шаг, но Ибо уже заметил толпившихся в тени туристов и ткнул пальцем в их сторону. Пришлось покрепче перехватить его за руку, и вместе они протиснулись мимо небольшой кучки смеявшихся людей, которые плотно обступили стеклянную витрину. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что перед ними ещё одна жертва извержения вулкана, коих они сегодня благополучно избегали благодаря бдительности Сяо Чжаня, не хотевшего пугать своего парня.       Но сейчас деваться было некуда. Значит, оставалось только стоять рядом с останками, стараясь сохранять бесстрастный вид. Ибо ожидаемо напрягся (Сяо Чжань сжал ему руку крепче), а потом… неожиданно хрюкнул:       — Что он делает, Чжань-гэ?       Сяо Чжань недоумённо покосился на него, после чего окинул глазами распростёртую на земле фигуру. Распростёртую, надо сказать, в крайне двусмысленной позе. Погибший помпеянин лежал на спине, держа свою правую руку в непосредственной близости от паха.       Между тем Ибо продолжил:       — Это же то, о чём я подумал?       — Пошляк, — цокнул Сяо Чжань языком и, тяжело вздохнув, покачал головой. — Ума не приложу, что с тобой делать, детка?       — Нет, ну а что такого? Этот чувак видел, как весь его мир рушится в огне и пепле, и решил перед тем, как кануть в небытие, подержать в руках любимую вещь. Кажется, теперь я знаю, что буду делать во время апокалипсиса, — он заржал так заразительно, что туристы рассмеялись тоже, хотя явно не поняли ни слова.       Сяо Чжань театрально вздохнул, и вдруг почувствовал, как знакомая рука, пользуясь скоплением людей, нагло легла ему на ширинку. В горле сразу запершило, он закашлялся и, сделав страшные глаза, чуть заметно помотал головой.       — Водички, Чжань-гэ? — паршивец невинно хлопнул ресницами и очаровательно улыбнулся, изо всех сил стараясь снова не расхохотаться.       Верхняя губа привычно вздёрнулась вверх, и Сяо Чжань прошипел сквозь стиснутые зубы:       — Ван Ибо!       — Ну что «Ван Ибо»? Двадцать один год уже это слышу, — усмехнулся тот и потянул его к выходу.       Укромное местечко нашлось неподалёку, чуть ли не в двух шагах от Сада беглецов. Ибо воровски огляделся по сторонам и удостоверившись, что поблизости никого нет, втолкнул его сначала во внутренний дворик, окруженный портиком из колонн, а затем в полукруглую нишу, в центре которой стояла серая обветшалая статуя какой-то богини, державшей в руках щит. Внутри было сумрачно и прохладно, каменная стена бодряще остужала спину через влажную от пота футболку.       Некоторое время Ибо молча разглядывал Сяо Чжаня, закусив губу. Выражение лица при этом у него стало самое решительное. Сяо Чжань тоже молчал, сохраняя невозмутимое спокойствие, хотя внизу живота всё дрожало от нарастающего возбуждения. Хотелось провести пальцами по щеке, прижаться к губам поцелуем, однако он медлил, боясь спугнуть этот миг. Молчание затягивалось, напряжение натянулось до предела, готовое лопнуть в любую секунду.       Наконец Ибо, сияя бессовестными глазами, горячо прошептал:       — Не знаю, как тебе, Чжань-гэ, а мне после того чувака требуется передышка.       Сяо Чжань вздохнул:       — Бо-ди, мы ведём себя крайне неосторожно. Абсолютно любой может заглянуть сюда и увидеть…       — Но тебе это нравится, признайся, — Ибо обхватил его за талию и уткнулся в шею. — Мы оба ненормальные, да?       Одно движение ладони по напряжённой спине, и с губ Сяо Чжаня сорвался едва слышный согласный стон.       — Чжань-гэ, — голос Ибо прозвучал глухо и очень тихо. — Я люблю тебя, очень люблю.       Он вдавил его своим телом в стену, чтобы поцеловать. Но не успел.       Внезапно поднялся ветер, налетел стремительно, зашелестел листьями одинокой оливы, швырнул в лицо запах нагретой солнцем земли, смешавшейся с ароматом летних цветов и разгорячённого тела — и стих. Наступила тишина. А потом раздался шорох травы, словно под чьими-то невесомыми шажками. Ибо шустро оглянулся. Из щелей выскочили ящерицы и тут же бросились наутёк. Откуда ни возьмись, раздалось оглушительное хлопанье крыльев — миниатюрная сова чёрной тенью метнулась к ним и, щёлкнув клювом, уселась на голову богини. Сяо Чжань отшатнулся было (этих птиц он, как и многие жители Поднебесной, не любил, считая их олицетворением преступлений и смерти), но тут же ахнул:       — Бо-ди! Затмение! Оно начинается. Где очки? Быстрее!       Его парень коротко хохотнул, опять поймал в кольцо своих рук, чмокнул куда-то в висок.       — Успокойся, Чжань-гэ, ты же сам вчера читал, что луна наползает на солнце в течение часа. И ничего особенного в это время на небе не происходит. В отличие от земли, — он многозначительно поиграл бровями, просиял своей фирменной улыбкой, от которой всегда что-то щекотало внутри. Предложение волновало, но бес противоречия требовал сопротивляться. Сяо Чжань так долго ждал этого события, так хотел увидеть!       — Ты можешь думать хоть о чём-то, кроме секса, Бо-ди? — чуть ворчливо спросил он и выпутался из объятий.       На дне зрачков Ибо промелькнуло отчаянное выражение. Он рывком притянул Сяо Чжаня к себе, обхватил щёки ладонями, ответил честно:       — Рядом с тобой — нет…       Снова ухнула сова, и до того громко, что заложило уши. Сяо Чжань от неожиданности вскрикнул и отпрянул вглубь ниши.       — Д-да, ч-чего это она? — волнуясь, он порой начинал заикаться.       Лицо Ибо помрачнело. Он чертыхнулся, махнул на сову рукой:       — Ну-ка, кыш! Мы не собираемся умирать. Не сегодня, уж точно!       Но наглая птица истошно заверещала, будто бы выругалась на своём, на птичьем, сначала взмыла вверх, а потом, сделав кривую дугу, вновь спикировала на статую.       — Всё, эта тварь мне надоела! — Ибо схватил с земли небольшой булыжник. — Да что за напасть, гэ, она здесь не одна…       …и вот тут случилось то, что напугало Сяо Чжаня до усрачки.       Камень с такой силой врезался в постамент, что мрамор загудел, богиня покачнулась, однако устояла — и вдруг обернулась! В каменных уголках рта появилась еле заметная недобрая усмешка, рука, как живая, потянулась к упавшему в траву щиту.       Как-то разом посерело. Всё вокруг начало неуловимо меняться, становясь размытым и зыбким. Дворик растекался на глазах, терял определенность очертаний, резкость линий и углов, растворялся в неясной дымке. Яркие краски тускнели, выцветали, наполняя душу тягучей тревогой. Сяо Чжань упал на колени, больно ударившись о торчащий из земли корень, открыл рот, собираясь что-то сказать, крикнуть, позвать на помощь, но от ужаса не мог вымолвить ни слова. Сердце пойманной птицей заколотилось в груди.       — Чжань-гэ! Что с тобой? Ты слышишь меня? Ты ведь слышишь меня!       Побледневшее до прозрачности, встревоженное (хорошо, хоть не испуганное) лицо смутно проступило сквозь полумрак. Большие ладони вцепились в плечи — Ибо держал его так, точно хотел защитить от всех бед на земле.       «Но это же я обещал ему, что буду оберегать…».       Эта мысль стала последней самостоятельной мыслью Сяо Чжаня.       Его губы шевельнулись, с трудом подбирая слова:       — Прости меня, Бо-ди, я…       Перед внутренним взором на несколько секунд вспыхнуло видение: квадраты чистых белых плит, резной алтарь, раскрашенное изваяние. А затем к горлу подступила тошнота, голова закружилась, запульсировала болью. Темнота вскипела, сгустилась, его словно кто-то настойчиво потянул из этого мира, или, может быть, мир сам устремился прочь, норовя исчезнуть совсем. И Сяо Чжань потерял сознание.