Лисы, совы и проклятье Минервы

      — Получилось, гэ!       Приходить в себя в объятиях своего парня было уже привычно и вызывало чувство безопасности. Да по-другому и быть не могло. Ибо, хоть и упал на спину, но рук так и не разжал. Из разбитой губы сочилась кровь, а на правой щеке алела царапина, однако, кажется, это его волновало мало. Он улыбался во весь рот, стискивая Сяо Чжаня широкими лапищами, и глядел с такой гордостью, словно только что спас его от смерти. Впрочем, вряд ли это являлось таким уж большим преувеличением.       Сяо Чжань поднялся на ноги, помог подняться Ибо, несколько секунд постоял, пока сознание восстанавливало связь с реальностью, затем огляделся. Сомнений не было — они вернулись в настоящее. Его шатнуло, и чтобы не упасть, он опёрся на постамент — мрамор, накалившийся за день от знойного солнца, всё ещё оставался тёплым — поднял глаза вверх. Статуя Минервы со щитом в руках смотрела сквозь него пустыми безжизненными глазами, а кругом мирно сидели совы и пялились на вернувшихся.       По небу неспешно проплывали полупрозрачные облака, спускаясь к горизонту и время от времени закрывая солнце. Летний день клонился к закату, и солнечные лучи окрашивали руины Помпей всеми немыслимыми оттенками розового и оранжевого. Дневное пекло уступало место лёгкой вечерней прохладе.       — Как ты себя чувствуешь, Чжань-гэ?       — Ну, положа руку на сердце, это был самый невероятный день в моей жизни, — ответил Сяо Чжань, внезапно почувствовав себя неловко. — Прости меня, Бо-ди, если бы не я, ничего этого бы не случилось.       Ибо бросил на него абсурдно обожающий взгляд и сгрёб в охапку так, что Сяо Чжань услышал, как трещат его рёбра.

***

      Весь вечер они по молчаливому согласию притворялись, что ничего особенного с ними и не происходило. Ну, подумаешь, побывали в прошлом!       Да и хотелось совсем другого. И хотя Сяо Чжань понимал, что словом «нормально» всё на свете не объяснить, то, что они делали, вернувшись в отель, вполне подпадало под это понятие: нормально поужинали (ладно, грушевый пирог тётушки Ивы, съеденный на десерт, всё равно был вне конкуренции!), нормально отмокли вдвоём в джакузи, переоделись в нормальную одежду (Нет-нет, не поймите неправильно, его парень был такой красивый в старинной одежде, и смотрелся в ней совершенно естественно и органично, но и прохожие на улицах, и таксист, и девушка на ресепшене глазели на них как на чудаковатых ролевиков-реконструкторов), наконец-то нормально выспались. Ах, как же чудесно было снова спать на чистом белье! И как же замечательно тихо работал кондиционер!       Сяо Чжань спросонья потёрся щекой о подушку, принюхался — наволочка пахла апельсином, — зевнул и перевернулся на другой бок. Всё было настолько тошнотворно нормально, что он боялся признаться, что уже скучал. По Ивану и Луке, по Кротке, по хозяевам «Пьяного петуха» и даже по мелкому лопоухому Илие, с которым успел перекинуться едва ли десятком слов. А он-то, наивный, думал, что с лёгким сердцем покинет прошлое, но теперь ему как будто сдавила горло чья-то невидимая рука.       — Чем займёмся после завтрака, гэ? — промурлыкал возле уха хрипловатый голос. Он повернул голову и встретился с сонным взглядом Ибо. — У нас остался ещё один день.       — Может, погуляем по городу? — осторожно предложил Сяо Чжань. — Или просто посидим в кафе на набережной? — торопливо добавил он, заметив лёгкую гримаску на любимом лице, явно вызванную мыслью о пережитых испытаниях. — Отныне никаких развалин, диди. Всё будет чинно и благородно, обещаю!       Но впервые он не угадал — в тёмных глазах вспыхнуло наигранное изумление, а губы скривились в фирменной ухмылке.       — Тебе понравилось в прошлом, мелкий гремлин! — обвинил его Сяо Чжань, и в уголках рта появилась ответная улыбка.       — Мгм, попробуй-ка скажи, что тебе там не понравилось, гэ, — громкий смех окончательно развеял все сомнения. Всё ещё смеясь, Ибо подмял Сяо Чжаня под себя, вырывая глухой стон. И выталкивая лишние мысли из головы…

***

      — Господа Сяо Чжань и Ван Ибо, верно?       Голос был незнакомым, и произношение говорило само за себя: английский не является его родным языком. Они синхронно обернулись. В трёх шагах от стоянки такси стояли двое. Один — коротко стриженный мужчина средних лет, лопоухими ушами одновременно напоминавший незабвенного синьора Брозо и его племянника Илию. Под руку с ним была девочка-подросток, не сводившая восторженных глаз с Ибо. Лопоухий шагнул вперёд, поочередно пожал им руки и произнёс:       — Меня просили передать вам это. Здесь и сейчас…       Он достал из-за пазухи конверт и протянул Сяо Чжаню.       — Что это? — Сяо Чжань повертел конверт в руках: кремовая небеленая бумага, красный воск печати, их имена, изящным почерком написанные на английском языке, едва уловимый запах лаванды — всё это выглядело очень старинным. Ладно, допустим, письмо было для них. Но в адресной строке обратным адресом стоял незнакомый город Стари-Град. Кого они там знали?       — Скажем так, это семейная реликвия, которая передавалась в нашей семье по мужской линии с середины девятнадцатого века. Однако, в конечном счёте, пришло время с ней расстаться.       Они вздрогнули. Неужели?..       Девочка что-то прошептала на ухо мужчине. Он улыбнулся:       — Не могли бы вы дать автограф для моей дочери? Она будет в восторге.       — О, да, конечно… Для кого?       — Для Авроры…       Они согласно кивнули, и в руках незнакомца тотчас материализовались блокнот и ручка.       Ибо снял с ручки колпачок и принялся размашисто расписываться.       Сяо Чжань же застыл, какая-то неясная мысль пряталась где-то в глубине сознания, и он никак не мог уловить её. Внезапно его осенило:       — Погодите-ка! Разве вы знаете нас?       — Моя дочь — фанатка группы UNIQ…       Тут дошло и до Ибо, и он во все глаза уставился на лопоухого:       — Тогда… что мешало вам как-то передать это раньше? Ну, не знаю… Отправить по почте или…       — А вы бы поверили?       Они растерянно развели руками.       — Вот то-то же… — незнакомец насмешливо фыркнул, затем повернулся и медленно пошёл по тротуару. Девочка, постояв мгновение, вприпрыжку бросилась за ним.       Сяо Чжань, неосознанно гладя конверт на ладони, с замирающим сердцем посмотрел им вслед, затем, спохватившись, крикнул:       — А вас самих это не удивляло?       Незнакомец на ходу обернулся и отрицательно покачал головой.       — Ну, открывай же, гэ!       Нетерпеливый голос вырвал его из задумчивости. Сяо Чжань сделал глубокий вздох, хрупнул печать и потянул за край показавшейся бумаги, такого же цвета, что и конверт.       Это было письмо, написанное мелким убористым почерком на английском языке, внутрь которого адресант вложил старинную фотографию.       С неё из девятнадцатого века смотрели два старика, и в них, пусть и с трудом, но угадывались Иван и Лука. Оба с изрядными залысинами, седые, но по-прежнему статные и с прямыми спинами. У ног Ивана лежал, положив морду на лапы, огромный лабрадор. Фотография была сделана в студии, и на заднем плане, за тяжёлым бархатным занавесом, угадывался смутно знакомый пейзаж — развалины античного храма с колоннадой, увитой виноградными лозами. В бытность свою работы фотографом, Сяо Чжань видел подобные снимки великое множество раз. Старики выглядели невозможно серьёзными, и он знал причину этого — съёмка требовала долгой выдержки, улыбку сохранять минут по десять-пятнадцать было трудно, и потому фотографы установили правила: не говорить, не двигаться, не улыбаться.       Вспомнилась улыбка Ивана, светлая, жизнерадостная и солнечная, и чувствуя, как защипало в носу, Сяо Чжань негромко выдохнул:       — Одна-единственная фотография, да ещё письмо — вот и всё, что осталось от них на память. А вообще, я рад, что у этих двоих всё хорошо сложилось.       Ибо по обыкновению поймал его настроение, тотчас притянул его к себе, ласково погладил по спине:       — С чего ты взял, гэ? Нельзя сказать, что они выглядят очень уж счастливыми. На их лицах нет даже намека на улыбку.       — Они счастливы, диди, — Сяо Чжань опять бросил взгляд на фотографию, и слёзы всё–таки обожгли щёки, а затем терпеливо, как маленькому ребенку, повторил по слогам. — Счаст-ли-вы! Уж поверь мне, а если не веришь, то посмотри на их руки. Ничего не напоминает?!       — А, погоди, — Ибо тоже вперился в снимок. Зрачки его расширились, во взгляде появилось понимание. — Они стоят, и у них переплетены руки, как у нас с тобой, когда мы в студии записывали «Wu Ji»…       — Вот видишь! — Сяо Чжань в последний раз шмыгнул носом, размазал по щекам высыхающие солёные дорожки и развернул листок:

Любезные друзья!

      Утром третьего дня Лука перебирал старые вещи и наткнулся на свой браслет. Надо ли говорить, сколько воспоминаний у нас вызвала эта безделица. И сколько разговоров!       А вчера, в годовщину того дня, когда мы вас впервые увидели, к нам нежданно нагрянул лопоухий Илия, коего вы вряд ли сумели забыть, — не юный отрок, но взрослый мужчина, — и за ужином между делом абсолютно спокойно намекнул, что знает нечто о превращениях, что творились на дядюшкиной ферме. Надо отметить, что за Брозо водилась любовь к тайнам, и его племянник, видимо, унаследовал эту фамильную черту. Короткое молчание было ему ответом. Мы с Лукой обменялись взглядами, и я развел руками, нам нечего было ответить на услышанное. Старая тайна не могла нам повредить, да и ему бы всё равно никто не поверил, и мы прекрасно провели время за беседой и разошлись ближе к ночи.       Уже лежа в кровати, Лука посмотрел на меня, подняв брови, с явным ожиданием услышать ответ, который, впрочем, у меня был готов. Действительно, почему бы и нет? Мы с ним давно обговаривали возможность подать вам о себе весточку и даже продумали, как письмо попадёт к вам. Визит ушлого племянника Брозо лишь облегчил эту задачу. Он будет у нас проездом два дня: через Сплит, к нам и обратно в Неаполь. И вот сейчас я сижу за письменным столом, бездумно поглаживая основательно потрёпанные и потраченные молью бусинки, и смотрю на лист бумаги перед собой.       Однако прежде чем начать излагать историю нашей с Лукой жизни, я хотел бы сказать несколько слов о вас. Какое удовольствие, какое счастье было иметь друзей, подобных вам! Поверьте, что человеческое сердце не может чувствовать признательности и почтения, равного тому, которое мы питаем к вам. Чем мы вам только не обязаны и как до сего часа дорожим этим. Больно лишь, что мы далеко от вас, и только посредством воображения имеем удовольствие разговаривать с вами. Но ничего не поделаешь…       Итак, с невольным волнением приступаю к изложению событий, которые сердце и разум хранили столько лет, ибо с тех пор, как вы нас покинули, много чего случилось.       После вашего отбытия мы попытались вернуться к нашей деятельности, но нам не удалось. Боевые действия в Неаполитанском королевстве шли со зловещей регулярностью. К тому же, наши портреты были распечатаны, развешаны на столбах и стали объектом пристального внимания. И в один из дней мы оказались перед лицом необходимости срочно удалиться за пределы Италии.       По протекции сэра Уильяма Гелла, знатока классических древностей, с которым мы познакомились в бытность его камергером принцессы Каролины Бонапарт, — он, будучи археологом-любителем, по её просьбе исследовал Помпеи, — мы получили возможность переехать в Британию на раскопки в районе старой римской дороги, что проходила через Тоттенем. Нам пришлось учиться говорить по-английски, и, клянусь, это было не так-то просто. Кстати, Лука особо (очень уж он впечатлился успехами Хорватии!) просил написать, что в Кембридже нам удалось сыграть в футбол со студентами местного университета. Вообще, Лондон встретил нас угрюмо, но несмотря на то, что он, если судить сквозь пелену дождя, красивый город, надолго мы здесь не задержались.       Погода сама по себе не была тяжелым испытанием, однако нехватка продовольствия, и, как следствие, высокие цены, привели к тому, что здоровье Луки заметно пошатнулось. И мы решили по прошествии некоторого времени вернуться в Неаполь, справедливо рассудив, что за большими событиями малые не видны, и никому мы там нужны не будем. Так и вышло! И до чего же было приятно, я бы даже сказал — трогательно осознавать, что ты вернулся в Италию. Лишь одного, увы, нам недоставало! Молодости… Но «ты стенаешь слишком поздно».       Остановились мы в том же «Пьяном петухе». Тётушка Ива часто поминала «милых китайских мальчиков» добрым словом и в глубине души, кажется, надеялась на новую встречу, ибо сердечно любила вас. Забегая вперед, сообщу, что старушка около шести лет назад удалилась в иной мир, чтобы быть там счастливее. И теперь на небесах наслаждается блаженством.       Категорически, воздух Италии нам пошёл на пользу. Не вдаваясь в подробности, отмечу, что мы снова занялись раскопками в Помпеях. Знания, приобретенные в Соединённом королевстве, а также ваши рассказы очень помогли, и мы предложили свои услуги синьору Антонио Бонуччи. Я не буду расписывать на множество страниц наши открытия, полагаю, что подробности вы можете отыскать и сами. Отмечу лишь, что раскопки продвигались крайне медленно, потому как денег катастрофически не хватало.       Вскоре под итальянским небом оставаться стало небезопасно. В стране росло всеобщее недовольство политикой короля, усугублённое тяжелейшей ситуацией в стране. Последствия «года без лета» были поистине ужасны, в городах, как и в деревнях на Апеннинах, буйствовали толпы. Но, хотел бы попутно заметить, что высказанное вами предостережение весьма помогло нашим друзьям — вовремя сделанные запасы помогли пережить годы голода и смуты.       Итак, посоветовавшись друг с другом, мы решили вернуться на родину. Деньги у нас были, и немалые по тем временам. Я до сих пор не могу объяснить всех причин, почему мы это сделали. Но скорее всего, со старостью всё больше чувствуешь склонности к вещам привычным, и дорога домой привела нас к примиренью с жизнью. Нам здесь хорошо — и было бы ещё лучше, если бы наша страна стала свободной. Но делать нечего, бога гневить не будем, ибо нас греет осознание того, что когда-нибудь таковое (по вашим словам) обязательно случится. К тому же, жизнь в Далмации потихоньку налаживается, а Загреб превратился в настоящий культурный центр, в котором есть даже археологическое общество, почётным членом которого является ваш покорный слуга. Немало споспешествовал оному и Лука, увлёкшийся ещё в Неаполе идеями иллиризма, что ставят во главу угла идею национального возрождения Хорватии. Мы пустили корни в диковинном месте: остров Хвар недалеко от Сплита залит лучами солнца едва ли не круглый год. В первый момент приезда беспорядок в купленном доме привёл меня в уныние, но недаром поговорка гласит: глаза боятся, а руки делают. И теперь дом наш вполне обитаем и приятен для того, чтобы ждать жнеца, который косит без отдыха. Однако, ежели смерть задержится со своим приходом, вряд ли это нас огорчит.       Мы здоровы, по милости Бога нашего, чего и вам желаем. Не забывайте нас, милые друзья, и сохраните к нам хоть сотую долю той дружбы, которой мы до сих пор гордимся.       С искренним желанием вам всякого счастья, остаюсь готовый к услугам вашим Иван. Лука велит кланяться тоже.       P.S. Если вам интересна судьба виновницы наших злоключений, то старая мегера по-прежнему под землей, на том же самом месте, где мы её и оставили. И где ей самое место. А рядом с ней мы оставили письмо-предупреждение. Единственно для успокоения совести.       Они быстро и молча переглянулись, а потом Сяо Чжань невольно огляделся по сторонам: жизнь била ключом, город радужно сиял красками реклам, шуршал колёсами автомобилей. Рой разгорячённых, вечно спешивших туристов кружил по улочкам Неаполя. Пахло бензином, морем, летом. А у него в руках было письмо, написанное человеком для тех, кто родится через полтора века после его смерти. Это завораживало.       Дыхание перехватило, пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя. Ибо, через плечо напряжённо следивший за чтением, глухо выдохнул и вытянул на себя исписанный лист.       Фотография выпала из рук Сяо Чжаня и спланировала на асфальт. Ибо быстро поднял её и вдруг воскликнул:       — Смотри, гэ, что здесь есть! Это латынь?       На оборотной стороне фотографии шла полустёртая надпись, сделанная всё тем же убористым почерком. Сяо Чжань торопливо навёл камеру и ощутил, как его сердце сжалось, а на глаза вновь навернулись слёзы:       «Лишь бы смотреть на тебя, когда час мой настанет последний, и умирая, тебя слабой рукой обнимать…»       Ибо обхватил его рукой за шею, притягивая к себе.       — Тише, мой хороший, не плачь, — прошептал он куда-то в висок, тихо-тихо, словно боясь нарушить это хрупкое мгновение. — Они прожили хорошую долгую жизнь, о которой можно только мечтать, и любили друг друга…       — И умерли в один день?       — Возможно, — серьёзно отозвался Ибо. — И я хочу прожить свою жизнь с тобой точно так же. Долго и счастливо, и тоже умереть в один день…       — Дурак! Я старше тебя на целых шесть лет… — слабо запротестовал Сяо Чжань.       Однако Ибо не обратил на это внимания, лишь взглянул с фирменным ванибовским упрямством:       — То, что я выбрал в двадцать один, будет для меня важно и в восемьдесят один…       Их губы встретились мягко, почти невесомо, и Ибо вложил в этот поцелуй всю свою нежность и заботу. Решительно, его парень знал самый лучший способ утешения и активно им пользовался. Сяо Чжань смутно услышал, как кто-то им свистел, но, если честно, ему было всё равно. Он не думал больше ни о прошлом, ни о будущем, а просто сосредоточился на том, чтобы наслаждаться настоящим моментом, и сейчас это получалось у него отлично, и единственно, что имело значение.       Сяо Чжань был совершенно и блаженно счастлив.

***

      Ибо задумчиво смотрел в иллюминатор, постукивая пальцами по подлокотнику, на маячившие далеко внизу огни родного города. Казалось, что ему что-то не давало покоя, но Сяо Чжань не мог понять, в чём дело. Молчание затягивалось, и он не удержался, и привлекая внимание, накрыл широкую ладонь своей.       — Детка, о чём ты думаешь с таким выражением лица?       — А что с ним не так, гэ? — лениво поинтересовался его парень, сделав театральную паузу. Ухмылка была слишком самодовольной, чтобы её можно было игнорировать, и Сяо Чжань не выдержал и треснул Ибо кулаком по бедру.       Ибо громко рассмеялся.       — Чего ржешь? — насупился Сяо Чжань.       — Скажи, Чжань-гэ, ты серьезно поверил, что эту старую мегеру за столько лет больше никто ни разу не оскорбил?       Если честно, Сяо Чжань не собирался забивать голову лишними мыслями, его это не особо волновало. Они спаслись, они были вместе. И это было самое главное. И потому он неопределённо пожал плечами:       — Нет, наверное. А что?       Ибо широко улыбнулся, а затем подмигнул:       — Тогда ответь, почему в Помпеях столько сов?