Лисы, совы и проклятье Минервы

      — Правильным поведением корабля в штиль было бы остаться на берегу, синьоры…       Невероятно высокий и крупный капитан шхуны лениво пыхнул трубкой и отпил ещё один глоток вина. Его округлое лицо с коротко стриженными волосами, пухлыми губами и крупным носом казалось добродушным. Но тёмные глаза смотрели внимательно и холодно — поэтому даже в расслабленной позе он казался могучим хищником. Рядом с ним и Сяо Чжань, и Ракитич — оба выше шести футов ростом — выглядели тощими подростками.       — И что же делать? — резко спросил Иван.       — Ждать, — равнодушно отозвался капитан. — Ну, если вы не надумаете, к примеру, побегать по палубе туда-сюда всю ночь. Говорят, вполне помогает придать шхуне движение, когда паруса висят как тряпки. Я лично не пробовал, но это всё, что могу предложить, синьоры, — он фыркнул, увидев, как вытянулись их лица. — Боцман вон тоже изо всех сил старается, ветер вызывает.       Сяо Чжань покосился на коренастого пожилого мужчину, что, сидя на носу, тоскливо, пронзительно-резко насвистывал какую-то мелодию в слегка согнутую дудку, на длинной цепочке висевшую у него на шее.       Иван, тоже мимолётно обернувшись, раздраженно дёрнул плечом и уставился на зеркальную поверхность моря.       Они выбрали самую лучшую шхуну.       — Мы сэкономили деньги благодаря, хмм… — хмыкнул Иван в гавани Гаэты. — И можем себе позволить…       Сяо Чжань и Ибо переглянулись и рассмеялись. И даже сова в клетке заухала.       Гаэта готовилась к нападению австрийцев с суши, и поговаривали, что на подходе был Королевский флот Британии, так что городу грозила блокада. «Маленький осёл» же оставался самой быстроходной шхуной из тех, что курсировали вдоль западного побережья Италии от Палермо до Генуи, а её капитан Джанлуиджи Доннарумма, несмотря на молодость, считался одним из самых лучших мореходов.       Однако ничего из этого не помогло. Как только кораблик вышел из бухты, внезапно установился странный штиль, и всё вокруг погрузилось в мёртвую тишину: ветер стих, паруса обмякли, не было слышно ни плеска воды, ни привычных криков чаек. И вот уже несколько часов шхуна беспомощно качалась на водной глади неподалёку от Гаэты. Сквозь ночные облака, цеплявшиеся за мачты, просвечивала полная луна — огромная, неестественно кровавого цвета, а по волнам полз знакомый уже красноватый туман.       Они не вышли далеко в открытое море — берег виднелся смутной тёмно-зелёной полоской, скрытой в дымке за бесчисленными скалами. Но близость земли не радовала: три-четыре дня обратной дороги по суше делали возвращение в Помпеи бессмысленным.       Море пока давало им шанс. У них была фора в сутки.       Сяо Чжань поёжился, потёр ладонь о ладонь, чтобы немного согреть руки.       — Зябко, — пробормотал Иван. — Сейчас бы в тепло, но молодому растущему организму нужно хорошо отдыхать.       Глядя на него, Сяо Чжань благодарно улыбнулся. Действительно, в единственной пассажирской каюте места было мало: там лежала статуя, дремала после бурного дня сова, а на единственной кровати спал Ибо, и его покой тревожить не хотелось.       Иван криво усмехнулся:       — Что ж, сон — лучшее лекарство. Поэтому, предлагаю и нам прислониться к борту и отдохнуть хоть часок-другой.       Они притулились друг к другу, чтобы согреться, и затихли, думая каждый о своём.       Хотя думы Сяо Чжаня нельзя было назвать особо приятными, он, по мере того, как оценивал сложившееся положение, с каким-то мрачным удовольствием начинал находить в них успокоение. Впрочем, справедливости ради стоило сказать, что воспоминания о родителях и любимой коротконогой принцессе он всё же торопливо запихал куда подальше. Может, (если они опоздают или ничего не получится) и не стоило так уж рваться в будущее? Они остались бы здесь, как-то приспособились. Да и все необходимые прививки были сделаны, так что многие болезни им точно не грозили. Современного комфорта, конечно, сильно не хватало, но, в конце концов, они же не в средневековье попали, а во вполне цивилизованный девятнадцатый век, век открытий, прогресса, золотую пору для изобретателей. В котором, кстати, уже и зубной порошок изобрели, и даже зубную щётку. Он невольно хихикнул: они с Ибо, чтобы не растирать порошок по зубам пальцами (как многие), оббегали весь Неаполь в поисках английской лавки, где продавались разнообразные и такие нужные им товары.       Наверное, всё же не зря говорится, что человек ко всему в состоянии привыкнуть, как бы ни складывались для него обстоятельства. Психика, дабы не сломаться, просто подстроится, сблизится с предметом страха и перестанет воспринимать его как таковой. На ум пришло, что он уже думал о подобном тогда, на ферме. И мысли сейчас пугали гораздо меньше. Потому как Ибо был рядом, с ним Сяо Чжань готов жить хоть где. Ему вдруг захотелось обсудить то, о чём он думал, с Иваном. Кто, как не он, знал окружающий мир лучше всех. Но поскольку для полноценного общения скупых знаний итальянского по-прежнему не хватало, Сяо Чжань горестно выдохнул и включил смартфон, надев один наушник, а второй предложил Ивану, чтобы лишь им двоим слышать перевод женским голосом. Зарядки почти не оставалось, в точном соответствии с правилом «Чем хуже ситуация, тем её меньше». С другой стороны, иного толку от телефона здесь так и так не было.       Слабый свет экрана вырвал Ивана из темноты, и внутри появилось странное ощущение холодка: обычно всегда жизнерадостный, хорват выглядел не лучшим образом.       — Эмм… — начал Сяо Чжань, почесав затылок. Голос его дрогнул.       — Что? — тот ответил без привычной улыбки.       — Хотелось поболтать, но… Может, я мешаю?       — Валяй, — тот устало махнул рукой и потянулся за трубкой. В неярком свете корабельных фонарей его лицо казалось посеревшим, синяки ещё глубже залегли под глазами, а в углах рта залегла горькая складка. Это было не просто непривычно — это вызывало недоумение и ужас.       — Я… я вот тут подумал… — Сяо Чжань отчего-то разнервничался. Как разговаривать с этим новым Иваном, он не знал. Некоторое время царило молчание.       Наконец он решился, но спросил не то, что хотел, а то, что следовало спросить:       — Если не сработает, что вы с Лукой будете делать?       Ракитич пыхнул дымом и молча откинулся назад, сверкнув зубами, но улыбка вышла какой-то недоброй. Даже слишком. А потом так же молча и почти любовно вытащил свой пистолет. Тускло блеснул серебром ивовый узор на рукояти. Сяо Чжань испуганно ахнул.       — Я не разговаривал с Лукой три месяца, но всё это время жил надеждой на чудо. А теперь появился настоящий шанс на спасение, а мы застряли в восьми часах от него на этом грёбаном корабле, — сказал Иван, не глядя на Сяо Чжаня. — Я видел вас, когда вы обнимались на берегу озера. Прости, не хотел подглядывать. Твой мальчик был слишком шумным, и всё как-то получилось само собой. Да, не беспокойся, я сразу ушёл… — он запнулся, пытаясь подобрать слова. — Но, глядя на вас, я понял всё про себя. Понял, что значит расхожее «жили они долго и счастливо и умерли в один день», и что из этого у меня, скорее всего, ничего не будет. И… я устал.       Иван поднялся, отошёл на нос шхуны и уставился на море с таким вниманием, как будто никогда в жизни не видел. Плечи его сгорбились, словно на них лёг тяжкий груз.       Сяо Чжань вскочил растерянно, не зная, что сказать и к кому обратиться за помощью. Хотелось заорать, что пока есть хоть один шанс из тысячи, они обязаны его использовать, но тотчас прикусил язык. Разве он сам не думал о почти том же самом, убеждал себя, что спасения нет, что придётся остаться здесь, в прошлом, решив заодно и за своего парня?!       Дверь за спиной со скрипом отворилась. Из каюты, сладко позёвывая и потирая глаза кулаками, вышел Ибо и, оглядев их двоих, хрипловатым со сна голосом полюбопытствовал:       — Что тут у вас произошло, гэ?       Парень выглядел таким уютным, таким тёплым, что захотелось зацеловать его до потери пульса, никогда-никогда не выпускать из объятий, а ещё — малодушно переложить груз ответственности на широкие плечи своего диди. И Сяо Чжань не смог удержаться от соблазна и шагнул к нему навстречу. Глаза защипало: Ибо был единственным человеком на свете, который с первого взгляда понимал его настроение.       — К-кажется, всё х-хреново, детка, — вздохнул он и торопливо поведал об их беседе и страшном решении Ивана.       Ибо бережно прижал его к себе, чуть побаюкал в объятиях (ощущение покоя нахлынуло с новой силой), затем ворчливо сказал:       — Эх, этим двум великовозрастным идиотам поговорить бы, ну, чисто, чтобы успокоить друг друга. Но как?       И вдруг он хмыкнул и резко отстранился:       — Кажется, идиоты здесь не только они, а, Чжань-гэ?! Зарядка на телефоне ещё осталась?       Они встретились взглядами, и Сяо Чжань, хлопнув себя ладонью по лицу, схватил Ибо за руку и потащил к Ивану.       — Ты должен поговорить с Лукой! — выпалил он.       — Ты плохо себя чувствуешь, Сяо Чжань? — Иван посмотрел на него почти с жалостью. — Каким, интересно, образом?       — Пошли, покажем тебе кое-что, — Ибо понизил голос до заговорщического шёпота и подтолкнул Ивана по направлению к каюте.       Когда, объяснив принцип работы видео и получив кивок просиявшего хорвата, они вновь оказались на палубе, восток уже розовел, предвосхищая наступавшее утро.       Вскоре солнце с привычным безразличием поднялось из-за гор, окрасив безмятежную лазурь моря в тревожные алые тона. По палубе прошлись матросы, лениво занялись какой-то привычной работой, подгоняемые зычными криками боцмана. Капитан хмурился и поигрывал подзорной трубой, размеренно вышагивая взад и вперёд по капитанскому мостику и не сводя глаз с неподвижной воды. Шхуна, лишённая ветра, медленно ползла вдоль берега.       Ибо огляделся и чуть прищурился:       — А вот скажи-ка мне, гэгэ, как ты относишься к тому, чтобы остаться в прошлом навсегда?

***

      Лука, мрачно уставившись в одну точку, глядя в никуда, сидел в обнимку с лисом, будто тот был мягким плюшевым медведем. Лис что-то ворчал на своём лисьем языке, а Лука изредка рассеянно чесал его за ухом. Увидев их двоих, он слабо усмехнулся:       — Как там на воле?       Он почти не выходил: чтобы не смущать команду и прочих пассажиров шхуны, компания решила не высовываться без надобности и не привлекать ненужного внимания. До гальюна Модрич выбирался, закутавшись в приметный плащ Ивана и надвинув на лицо капюшон.       Сяо Чжань дёрнул плечом:       — Без изменений. Капитан говорит, что ветер подует. Только непонятно — когда.       — И что же нам делать? — Лука опустил глаза, подавив вздох.       — Не знаю, — Сяо Чжань вздохнул вместе с ним. — Без ветра трудно что-то планировать.       Ибо подтолкнул его локтем, кивком указав на телефон.       Сяо Чжань улыбнулся:       — Хочешь услышать Ивана?       Модрич взглянул на него, как на помешанного. Пришлось подавить смешок. Несмотря на все свои противоречия, эти двое — Иван и Лука — были удивительно похожи друг на друга. Как и они с Ибо.       Он включил телефон, нашёл последнее записанное видео и нажал «Play». На экране появилось сияющее лицо Ивана, передающего воздушный поцелуй. Увидев, как задрожали руки Модрича, Сяо Чжань дал ему несколько секунд, чтобы успокоиться. Немигающий взгляд круглых глаз впился в экран с таким напряжённым вниманием, будто вся жизнь зависела от этого момента. На побледневших скулах Луки заходили желваки, а губы плотно сжались — словно он (а, так и есть!) боролся со слезами. Ракитич говорил на хорватском, который они не знали, за исключением пары-тройки ругательств, но и без перевода было понятно, что это за видео: в голосе Ивана слышалось волнение и с трудом сдерживаемая нежность. Когда запись закончилась, Модрич шмыгнул носом и отвернулся к иллюминатору:       — Могу ли я послушать ещё раз?       Сяо Чжань развёл руками:       — Прости нас, дураков, но зарядки осталось крайне мало. Однако ты можешь записать ему ответ. Смотри, нажимаешь сюда и говоришь…       И они тактично вышли за дверь, навестить лошадей в трюме. Плутон любил морковку, Ватра — яблоки, а Кротка была всеядна и ласкова.

***

      День проходил так же, как и предыдущая ночь. Шхуна делала вид, что плыла. Капитан делал вид, что абсолютно равнодушен к происходящему. И лишь Сяо Чжань и Ибо, единственные из всех на корабле, преисполнились олимпийского спокойствия. После ночного разговора они сошлись во мнении, что ничего пугающего в том, чтобы дожить свои жизни в этом мире, нет. И теперь, делая небольшие перерывы на перекус и прогулку по палубе до гальюна, они валялись в обнимку на кровати в каюте.       Ибо несло. Он вспоминал забавные случаи со съёмок, старательно изображал в лицах. И Сяо Чжань ржал в голос, впрочем, стараясь изредка переводить что-то без смартфона для Луки. Слов, увы, не хватало, но Модрич не выглядел недовольным. Он сидел с ними рядом, говорил совсем мало, да и, скорее всего, особо не слушал. Губы его то и дело растягивались в задумчивой улыбке — и Сяо Чжань втайне надеялся, что сегодня ночью увидит такую же и на лице Ивана.       — Кстати, — Ибо чуть не поперхнулся на полуслове и кивнул в сторону Луки. — Попробуй перевести ему. Я же в Хорватию приезжал в семнадцатом году. Мы снимали там шоу «Day Day Up».       Сяо Чжань перевёл.       Модрич буркнул:       — Нет такой страны… Мою родину вот уже семь веков бросает в железные объятия то венгров, то византийцев, то османов, то венецианцев, или вот как теперь — в руки Габсбургов.       — Есть, я же был там! — возмутился Ибо. — Небольшая, правда, но очень-очень красивая. И свободная. Настолько, что в ней разрешены однополые браки. И, между прочим, в прошлом году её сборная по футболу выиграла серебро на чемпионате мира. Не то чтобы я болел за неё или что-то в этом роде — Чжань-гэ знает, я больше по гонкам. И не надо кривиться, гэ, — но помню, что команда произвела фурор. Я даже пару-тройку игр смотрел. Фамилии хорватских игроков, конечно, не вспомню, но там были два подозрительно похожих на вас с Иваном мужика…       — Если то, что ты говоришь, правда, то это действительно хорошая новость, — внимательно выслушавший перевод Модрич задумчиво потёр подбородок, а затем поинтересовался: — Только вот, что такое футбол?       Сяо Чжань ответил:       — Согласно старому анекдоту: «Футбол — это когда миллионы нищих наблюдают за тем, как двадцать два миллионера гоняют мяч». Играют одна против другой две команды. Цель — забить мяч в ворота соперника.       — О, понятно! Похоже на местный кальчо. Мы с Иванко играли в него, — голос Луки сделался мечтательным.       Ибо и Сяо Чжань покосились друг на друга и одновременно засмеялись.

***

      — Совы выбирают себе пару на всю жизнь, но даже в этом мне отказал бог… или богиня. Она мстительно расправилась с Арахной, Медузой, не защитила Кассандру, сделает ли исключение для нас?       Багровый шар солнца почти коснулся нижней кромкой морских вод. Вышедший на пару минут подышать Лука зло сплюнул в неподвижное, по-прежнему сковывавшее шхуну мёртвым штилем море и заторопился в тесный коридорчик пассажирских кают. Приоткрыв дверь, он на миг выпустил оттуда тихое тявканье лиса и исчез внутри. Их ждало, возможно, предпоследнее из череды превращений. Или же любящие люди проведут разлучёнными оборотнями всю оставшуюся жизнь.       Встретившись взглядом со своим парнем, Сяо Чжань понял, что их сочувственные мысли одинаковы. Совсем скоро Иван сможет увидеть ответное послание Луки. Проверить заряд смартфона: девять процентов, последние крохи энергии! Лишь бы хватило, чтобы Лука взаимно смог прикоснуться к любимому человеку через экран…       — А ты сам хоть раз видел, как ЭТО происходит? — Ибо уже не впервые горел неуёмным любопытством насчёт процесса превращения, и Сяо Чжань вспомнил, сколько раз друзья перекидывались за закрытыми дверями, в кустах, просто за их спинами, когда просили отвернуться как следует…       И каждый раз ему отчаянно хотелось подсмотреть, но впитанная с молоком матери порядочность не позволяла.       — Не видел… Эй, диди, куда ты?       Однако Ибо уже нырнул в подпалубный коридор и приник к щели в рассохшейся внизу двери их каюты. Сяо Чжань подошёл тоже, укоризненно шипя ему, но…       «Если завтра наша проклятая четвёрка всё-таки освободится от приговора стервы-Минервы, неужели я так и не увижу это волшебство?»       Через щель они оба наблюдали, как обнажившийся Модрич со свойственной ему аккуратностью складывает в сумку одежду и шерстяной браслетик. Лис, вопреки обыкновению, не вился под его ногами, а глухо рычал и сверкал глазами, съёжившись на койке. Неведомая тёмная энергия наполняла каюту ужасом надвигающегося таинства.       Вдруг Лука обхватил себя руками, сотрясаясь в странной лихорадке, и упал на пол возле закрытого короба с Минервой. Света двух свечей хватало, чтобы различить тёмные точки, проступившие по его бледной коже.       Одновременно лис забился на койке в судороге, вытягивая и передние, и задние лапы за пределами возможного. Туловище с тихим омерзительным хрустом костей и мышц увеличивалось тоже, до размеров взрослого мужчины. Мех по всему телу будто принялся расти наоборот, уходя внутрь, под кожу. Длинный хвост втягивался, чтобы вот-вот исчезнуть в копчике. Пасть лиса разевалась в беззвучном вое, но голос у обоих каким-то образом улетучился.       Ибо и Сяо Чжань не дышали, вжимаясь в просмолённое дерево.       Лисья морда начала принимать вид знакомого лица. Единственное, чему не требовалось трансформироваться — это человеческим глазам…       Точки на теле Модрича, так же безмолвно корчащегося на полу, разом вспучились, как мурашки от сильного сквозняка, зачем-то выкрашенные краской — и друг за дружкой начали лопаться.       Лопаться покровом серых перьев.       Лицо и пропорции его тела пока что сохранялись прежними. Приподнявшись со страшным усилием, куда большим, чем требовала от него рана две недели назад, Лука потянулся правой рукой — ещё не обросшей перьями — к лежащему на койке любимому…       Тело Ивана пока оставалось покрыто втягивающимся мехом, но на голове тот превратился в русую гриву, и лицо обрело полностью человеческие черты. А вместе с ними — выражение безграничных нежности и горя, которые вытеснили физическое страдание. Иван тоже протянул сверху трясущуюся в судорогах руку с исчезающими когтями, силясь прикоснуться к Луке, как христианский бог к первочеловеку.       Карие и серо-зелёные глаза встретились.       Треснувшие губы Луки беззвучно прошептали какие-то слова. Дрожащие от напряжения пальцы оборотней, противящихся воле богини, разделяли несколько сантиметров…       Но тут Модрича резко свернула в комок перьев чудовищная сила. Опять в жуткой тишине отвратительно хрустели плоть и кости — но у него они сжимались, трансформируясь в тело крупной птицы. Искажённое страстью и страданием лицо сделалось клювастой мордой… и вот — скатившийся с койки обнажённый мужчина прижимает к груди обрётшую голос, скрипуче плачущую неясыть, зарывается лицом в её перья и повторяет «Лука, Лука, Лука»…       У Сяо Чжаня подкашивались ноги, одновременно хотелось плакать от сострадания и блевать от чудовищности превращения, которое, стало быть, переживали их друзья всё это время, дважды в сутки. Но тут дверь подалась под их с Ибо ненамеренным нажимом — и они ввалились внутрь, сгорая от стыда.       — Уху! — отозвалась сова, скосив на них глаз.       Ракитич лишь головой качал, пристально оглядывая краснеющих и бормочущих извинения друзей. На лице его мелькнул было гнев и пропал, сменившись невесёлой усмешкой. Иван бурно заговорил по-хорватски, дождался включения переводчика и перешёл на итальянский:       — Мы с Лукой однажды посмотрели на процесс собственной трансформации в деталях… Нам удаётся сохранять ясность мысли приблизительно до середины или, соответственно, после середины превращения, — он в последний раз потёрся носом о совиную макушку и принялся одеваться. — Так вот: в нашей комнате стояло большое красивое зеркало из полированного серебра, добытое на раскопанной вилле гетеры из Стабий. Раньше Лука любил дразнить меня, что сама королева меньше любуется своим отражением, чем я. Одним словом… поглядели мы разок на ЭТО… и назавтра я сбыл зеркало Брозовичу, не торгуясь.       — К-клянусь, мы тоже больше не будем подсматривать…       — Присоединяюсь! — Ибо содрал светлый парик и вытер со лба испарину.       — Представляете, я, обретая сейчас разум, увидел Луку на несколько мгновений, почти человеком. И он меня — тоже, он всё сознавал! Такого ранее не случалось, один из нас всегда чуть запаздывает… — Иван вцепился в волосы и прошептал: — Почти смогли соприкоснуться, боже… Он всё так же красив…       — Погоди… Мы должны передать для тебя подарок, пока ещё остался заряд. Потом — всё, мы в последний раз общаемся через переводчик.       Большие глаза Ивана засветились надеждой и пониманием. Драгоценный смартфон с открытым видео, где оставалось нажать старт, лёг в его жадно протянутую руку, и Сяо Чжань с Ибо вышли из каюты…       Они долго смотрели в ночь, греясь друг о друга. В каюте неразборчиво слышалась хорватская речь низким, срывающимся от волнения, голосом Модрича, потом настала длительная тишина, которую они боялись нарушить. Иван вышел и обнял обоих за плечи, тяжело дыша. Зачерпнул воды висящим на борту кожаным ведёрком и плеснул себе в лицо.       — Благодарю вас, друзья. О, Дева Мария!.. Чем можно отплатить за вашу помощь нам?.. — он прокашлялся и подал окончательно умерший смартфон с чёрным экраном. — Кажется, удивительное устройство больше не работает. Но я успел увидеть и услышать всё…       — Прекрасно! Мы рады за вы двое! — ликовал Ибо, пытаясь пустить в ход познания в итальянском.       — Вы ведь сможете понимать простые короткие фразы?       — Я понимаю лучше, чем говорю, — отмахнулся Сяо Чжань, чувствуя, как гора упала с плеч. — Ибо мало смог учить итальянский в плену, но я переведу ему. Как смогу. Плевать на телефон. Вы смогли увидеться! Не думай больше о пистолете…       — Не подумаю, — твёрдо пообещал Иван.       Внезапно на палубе поднялись крики. Непонятные морские термины перемежались с «слава господу, слава яйцам святого Януария», «ветер поднялся», «поверните парус» и над всем этим взлетало к звёздам: «Трамонтана, трамонтана!»       — Смотрите, а корабль-то движется! — ахнул Иван. — «Маленький осёл» побежал, у нас ещё есть шанс успеть! Что за волшебная ночь…       И верно: погружённые в переживания, все трое не заметили долгожданный, усиливающийся поток свежего ветра, который студил и ласкал лицо, словно родниковая вода. Они ещё раз обнялись над стремительно бегущими волнами, смеясь, как дети.       Освобождение от проклятья снова замаячило впереди лучом надежды.

***

      То была самая быстрая грузовая телега на Апеннинском полуострове. Запряжённые в неё Плутон и Ватра, как покладистые тяжеловозы, послушно спешили по утренним улицам Неаполя, ещё затянутым утренней дымкой, заставляя редких прохожих уступать путь.       — Боги, ну и лето! — вырвалось изо рта Ибо вместе с паром. — У меня зуб на зуб не попадает. Что же тут будет осенью?       Они вдвоём скакали на кобыле. Лис наотрез отказался ехать в телеге рядом со статуей и прятался под мешковиной на козлах возле Модрича, а тот взбудораженно прикалывался, дескать, меховая грелка хороша, но большой Иван под боком будет ещё лучше…       — Та новость про остров Тамбора… — пробормотал Сяо Чжань, пытаясь поймать за хвост некую мысль в своём невыспавшемся мозгу, ускользнувшую от него ещё в Гаэте, когда им читали газетную статью о тропическом апокалипсисе. — Диди, ты слышал в наши дни что-то о том извержении вулкана?       Ибо буркнул: «Нашёл время для National Geographic!» и погрузился в размышления, но тут впереди появилась красная крыша «Пьяного петуха», увенчанная, собственно, здоровенным флюгерным петухом. Телега резко остановилась, и Модрич побежал внутрь, бросив: «Побудьте здесь! Все трое, не показывайся, хвостатый!»       Через несколько минут он вернулся, сгибаясь под огромным мешком с какими-то инструментами и держа в руке корзину, из которой торчала бутылка вина, чаши и дымящиеся лепёшки, только что покинувшие печь хозяйки. Сама же Ива Оливари энергичным колобком в фартуке, с руками по локоть в муке, выкатилась за Лукой, взволнованно говоря по-хорватски. Увидев Ибо и Сяо Чжаня, она подбежала к их лошади.       — Здравствуйте, синьора Ива! — нельзя было не спешиться, чтобы обнять её.       — Слава господу, что вы целы и невредимы после этаких приключений! И не дали убиться этим сорвиголовам Луке с Иванко!       — Тётушка, — виновато объяснил Сяо Чжань, пока Лука грузил инструменты в телегу, — наверное, мы больше не увидимся, мы сегодня отправляемся… домой.       — Я знаю, Лука мне сказал… — она расцеловала их в обе щёки, встав на цыпочки, и сунула Ибо в руки тёплый свёрток. — Берегите себя и не забывайте готовить в Китае лазанью, она соединит разные народы!

***

      С топотом и грохотом неслись они к Помпеям, взметая сухую дорожную пыль. Судя по карманным часам, которые хорваты исправно заводили, до затмения оставалось самое большее два часа. В свёртке оказался сладкий грушевый пирог, но есть его было решительно некогда, несмотря на урчащие пустые животы. Сердца у всех бились в ожидании чуда освобождения. Лишь бы успеть…       — Лука, зачем ты нёс вино и лепёшки? — крикнул Сяо Чжань. — Праздновать, что ли?       — Какой, мать его, праздник… дары Минерве! Смотрите-ка, Везувий сегодня курится. Знамение, а?       Проследив за вытянутой рукой Луки и надев очки, Сяо Чжань увидел слабый дым над вершиной великого вулкана. Представилось, как страшны полноценные извержения, когда тучи пепла затягивают багряной тьмой солнце…       Солнце…       Холод…       Алый туман…       — Тамбора! — заорал он так, что Ибо за спиной вздрогнул. — Год без лета! Я вспомнил… я видел документалку об этом, про тысяча восемьсот шестнадцатый!       — Проклятье, год золотого риса! Ребята, у вас тут winter is coming намечается! — воскликнул тоже сообразивший диди.       — Чёрт возьми, что происходит? Объясните по-итальянски? — встревоженно потребовал Лука.       Проклиная разряженный смартфон и призвав на помощь все свои познания в чужом языке, Сяо Чжань начал:       — Следующий год будет — «год без лета». Так он называется в истории. Вулкан на юге… ты читал нам о нём в Гаэте, помнишь?       — Ну?..       — В воздух выброшено много пепла… ОЧЕНЬ много. Он разлетится и испортит атмосферу на всей Земле в будущем году. В Европе, Америке, Китае летом выпадет снег. Урожая не будет. У нас в истории это называется «год золотого зерна… эээ, риса». Еда стоила золота.       — С ума сойти… — побледневший Модрич впервые на их памяти перекрестился. — Вы хотите сказать, что нынешнее холодное лето — уже начало?       — Да… а следующий год будет ещё хуже. Ты и Иван, предупредите всех, кого сможете, пожалуйста!       — В статье это событие называли «вторыми Помпеями» для островитян, — Лука сжал поводья побелевшими пальцами. Лис завыл. — Мы с Иваном нашли Минерву именно в тот день… стало быть, неспроста мозаика сложилась, ой, неспроста. А мы попали под удар высших сил…

***

      Руины Помпей при свете дня были всё тем же зловещим котлованом. Друзья встретили парочку чёрных археологов — мужчину и женщину: «коллеги» обменялись условными знаками с Модричем и направились обрабатывать облюбованный участок, в котором скрывалось очередное здание. Вдали от руин храма Минервы, к счастью.       Заветное же место по-прежнему оставалось невзрачной площадкой, усыпанной камнями, как и в страшный вечер попадания Сяо Чжаня с Ибо в девятнадцатый век. Лишь просматривался опустевший постамент мстительной богини…       — Ну вот… — вздохнул Лука, с их помощью выкатывая тяжеленный ящик по складному бортику телеги. — Вот ты и дома. Честное слово, храм мы не разрушали, он без тебя рассыпался сам.       — Думаешь, хватит просто поставить её здесь? — Сяо Чжаню стало страшно: а что, если призрачный шанс, полученный от неведомого жреца — всего лишь пшик…       В рюкзаках, где лежала их современная одежда и обувь, пылились специальные очки, через которые они наблюдали затмение в двадцать первом веке, кажется, целую жизнь назад. Ибо отдал одни Сяо Чжаню, а другие — Луке, сам же твёрдо отказался:       — Не хочу я снова смотреть на это, гэгэ. Я буду попросту надеяться.       Ну а в мешке с инструментами оказалась немаленькая раскладная лебёдка. «А вы думали, археологи — сказочные силачи, чтобы ворочать каменных баб голыми руками?» — нервно хохотнул Лука.       Избавившись от раздражающих маскировочных париков, втроём они быстро очистили потрескавшуюся мраморную площадку щётками. Лис помогал, сметая обломки камней хвостом и лапами.       Друзья открыли ящик и с натугой приподняли статую, обмотали канатом, боясь повредить древний мрамор, разгневать ещё пуще, словно живую… Сяо Чжань с Ибо налегли на ворот лебёдки, металл и дерево заскрипели — и оплетённая фигура двинулась к своему постаменту, страхуемая руками Модрича. Тот морщился, должно быть, даже волшебно зажившая рана давала о себе знать от напряжения. Облаков с утра не было, но резкие предполуденные тени кругом вдруг стали размываться. Началось! Чёрная полоска принялась медленно отъедать от солнечного диска…       — Поторопимся! — воскликнул Модрич.       Установив Минерву ровно на постаменте, он взмахом ножа освободил её от верёвок — распутывать времени не было. Пока Ибо разводил огонь из заранее собранных сучьев, прямо возле мраморных ступней, выступающих из-под хитона, Модрич сбил с бутылки горлышко и налил тёмное, как кровь, вино в чашу. Вылил её в зашипевшее пламя, вручил друзьям по медовой лепёшке, и они тоже бросили пищу в огненную жертву…       Лука обменялся с Ибо и Сяо Чжанем последними быстрыми рукопожатиями.       — Сейчас или никогда… Может быть, мы с Иванко не расколдуемся, но хоть вы перенесётесь домой, вы ведь меньше провинились.       — Всё должно получиться! — запротестовал Сяо Чжань, подавляя комок в горле. — Пора прощаться… — он не договорил, щедро облизанный лисьим языком прямо в лицо.       Мысленно он добавил: «Чужеземная богиня, лучше уж оставь меня и диди здесь, а их расколдуй, верни им любовь и нормальную жизнь!»       Как долго они шли к этому!.. Солнце исчезло уже наполовину, мир поглощали серые тени.       — Должно быть чудо всем, — сказал по-итальянски Ибо, хлюпнув носом, и тоже потискал лиса. — Прощайте, Лука, Иван!       Не сговариваясь, все трое опустились на колени. Щит, украшенный совой, возвышался над их головами, костерок дымил, унося скромное приношение. Севшим от волнения голосом Лука запел на латыни, должно быть, гимн тех самых языческих жрецов, чей последний представитель умер на дороге близ Гаэты.       Луна соединилась с солнцем и настала ночь среди дня. В мире оставались лишь они четверо — и бездушная Минерва, над чьей головой стояла чёрно-огненная корона полного солнечного затмения. Молчали насекомые и птицы, молчал ветер, осталось только биение четырёх сердец.       Тишина вдруг нарушилась громким стуком: сотни поднимающихся в воздух камней сами собою, медленно, начали заново складываться в стены и изящные колонны небольшого храма.       Потрясённый Сяо Чжань сорвал защитные очки, чтобы не упустить ни мгновения. Ибо до боли стиснул его руку.       Лука встал лицом к лицу с лисом, а тот, громко скуля, положил мощные передние лапы в чёрных «чулках» ему на грудь. Они смотрели друг на друга вместо солнца и божества…       Это не было повторением жестокой физиологичной трансформации, которую два не в меру любопытных свидетеля застали на «Маленьком осле». Пышная шерсть встала дыбом, засияла огнём — должно быть, таким, каким горели лисицы, приносимые в жертву древними римлянами.       И враз опала пустой оболочкой.       Стройное, совершенное в своей наготе тело Ивана Ракитича светилось в сумраке белизной. Когда они с Модричем стояли рядом, оказалось, что глаза у того — на уровне губ Ивана. Их вытянутые руки лежали на плечах друг у друга, пальцы судорожно сжимались, осязая. Мышцы Ивана были напряжены как канаты. Тяжело дышащий Лука, не мигая, боясь поверить, всматривался заблестевшими глазами в родное лицо. Оба боялись нарушить молчание.       — Vidim te… — тихо произнёс Иван. На виске его пульсировала жилка. — Volim te… — и коснулся лица Луки дрожащими тонкими губами, собирая слёзы.       Стены храма воздвиглись уже выше их голов, почти скрывая солнце и луну…

ACTUM EST ILICET

      Бесполый голос прогремел ниоткуда и отовсюду, лавиной обрушился на Сяо Чжаня — и всё вокруг растворилось в багровом тумане.