Портреты, ленточки и книжки

      Под тёплым одеялом было влажно. Алые пушистые пряди липли ко лбу, стало так невыносимо жарко, что Дилюк не выдержал, зло откинул ткань от лица и заёрзал на подушке.       Он прятался от молнии; лето выдалось знойным, и теперь Тейват будто отыгрывался на своих жителях ливнями, грозами и ураганами. Поля стыли после сбора урожая, недели медленно плыли к осени. Её отголосков не увидишь в августовском Мондштате, но там, ближе к Ли Юэ, воздух был стылым и крепким и облака набирали прохладу для нескорого снега.       Юный Рагнвиндр выдохнул, выпрастывая ноги из одеяла. Белая простыня чуть холодила пальцы. Шёлк, словно начищенное зеркало, отразил новую вспышку.       Мальчик спрятался снова. Поджался, скукожился и зажмурил глаза. Как там папа? Как он дойдёт до дома в такую грозу? Как и все дети, Дилюк ужасно тревожился о судьбе родителя в суровом и непонятном «вне».       Слуги не спали. Аккуратным перестуками каблучков крутилась у двери Аделинда; Дилюку было даже стыдно: это ведь она из-за него здесь вертелась, готовая прийти в любую минуту на глухое мычание или едва слышный вхлип. Знала, что молодой господин боится грозы. Знала — и охраняла его покои.       Мальчик жадно глотнул ртом плотного воздуха и стёр ладошкой испарину со лба.       Нет, подумал, я взрослый человек. Откинул край, поднялся, всё же отворачиваясь от окна, и свесил с кровати ноги. Закрыл глаза руками, оставив только маленькую щёлку между пальцами. Прошёлся по мягком ковру, готовый тут же прыгнуть обратно в своё убежище, подошёл к двери, открыл её и сказал серьёзно:       — Аделинда, мне не нужна няня, я вовсе не боюсь.       И осёкся.       Горничная торопливо спускалась по лестнице и всё охала по пути до прихожей. Послышался голос Крепуса и — всхлипы?       Мальчик замер, обернулся на портрет на стене коридора, — он просил у красивой красноволосой женщины объяснений, он просил ответа и сил — а после ноги сами вынесли его, подбиваемого волнами любопытства, к отцу и…       — Дилюк, — голос Крепуса звучал тепло, но вымотанно. Он хмурился, когда говорил, и странная эмоция, имя которой Рагнвиндр младший не осмелился бы дать, налипла на его лицо. — Это Кэйа. Он поживёт у нас, прошу, будь с ним вежлив…       «Кэйа», — повторил для себя мальчик. Имя крупной виноградиной перекатилось на языке. Кэйа, Кэйа, Кэйа.       Кэйа, напуганно смотревший на него одним глазом, видимо, тоже пробовал новое имя на вкус. От слёз и холода у него едва заметно краснели нос и губы.       Аделинда взвилась птичкой над синеволосым незнакомцем, укутала его в полотенце и повела в ванную. Крепус безмолвной тенью следовал за ними, о чём-то тяжело думая, и вскоре в прихожей он остался один.       С лужицей дождевой воды, следами от отцовских сапог и тяжёлым, сжимающим сердце чувством в груди. Это была ревность.

*

      — Я плохо вижу этим глазом, дома я носил повязку.       Соврать и выжить. Остаться в дождливую ночь под чужой крышей. Побыть цирковой собачкой.       Кэйа теребил край пушистого халата и тупил глаза в пол. Крепус над ним шумно выдохнул.       Пусть делает, что хочет. Пусть отдаст сыну, как зверька с праздничной ярмарки, как говорящего попугая. Он не скажет ни одного лишнего слова. Он проглотит эту ложку дёгтя и откроет рот для следующей.       — Стоит тебя осмотреть, Кэйа, — мальчик послушно встал с кресла. Теперь он впитывал каждую эмоцию на чужом лице. Хотел быть готовым к следующему действию. Аделинда аккуратно стянула с него халатик.       Альберих был готов стать диковиным сумерским гребнем с дорогими камнями — фальшивкой с ног до головы, напрасно занимающей место в хозяйской шкатулке. Всё, что от него потребуется, чтобы исполнить что-то непонятное, вплавленное в него насильно, — и вернуться домой.       Крепус пощупал его рёбра и руки, ноги и спину, и спросил, не болит ли что-нибудь. Ласково погладил по голове и укрыл полотенцем, когда его худые плечи пробила заметная дрожь. Аделинда исчезла: кажется, господин Рагнвиндр приказал ей приготовить комнату. И опустился перед ним на колено, задержав взгляд на золотисто-жёлтом глазу с интересным зрачком, что так напоминал что-то из древних книг и полотен. Сказал:       — Мы соорудим тебе повязку на первое время. Я куплю тебе другую, когда буду в городе. Хорошо?       Кэйа закивал робко.       У Аделинды оказались сухие горячие руки. Его переодели в ночную рубашку, отвели в большую спальню на втором этаже. И она его гладила. Жар её тела, блеск беспокойных глаз, тихая колыбельная — всё это смешалось с шумом за окном и доходило до мальчика как сквозь толщу воды.       — Бедняга, — услышал Кэйа, когда дрёма на мгновение его отпутила; сон находил волнами, ноги гудели после дороги, — столько натерпелся, как же так?       Может, я был недостаточно хорош, отвечает что-то маленькое и колючее изнутри. Может, это то, для чего я был рождён — быть надеждой моего дома. Может…       Аделинда приложила горячие губы к его лбу. Кэйе показалось, что она шептала прямиком из его головы:       — Я схожу к господину Рагнвиндру и вернусь к тебе.       Через мгновение дверь хлопнула, слишком сильно из-за сквозняка. Мальчик провалился обратно в сон, глубокий и спокойный, каким спят загнанные долгой прогулкой собаки и работающие сверх меры взрослые.

*

      Ни о каком глубоком сне в соседней комнате не могло идти и речи. Больно уколовшая ревность оказалась пустяковым комариным укусом по сравнению с любопытством, которое настигло молодого господина, когда отец появился в спальне. Дилюк и не пытался уснуть, вертелся, задавал вопрос за вопросом — и забыл о грозе.       — А Кэйа надолго здесь? А он уже хочет со мной дружить?       Крепус устало улыбнулся. В свете пламени свечи лицо его казалось белым, как мел; он шёл до винокурни пешком, видимо, не расчитал время, и попал под дождь как раз из-за встречи с Кэйей. Или он встретил его в городе? А что Кэйа ему сказал? Почему папа решил его забрать? Мальчик снова заворочался, а Крепус проговорил глухо:       — Теперь он будет жить у нас.       Конечно, не избавив сына ни от одного из вопросов. Ночью у Кэйи поднялась температура, и все вопросы, которые Дилюк готовил уже для него, отложились на неделю.

*

      Хлопковые шорты едва держались на нём, тонком, как церковная свечка. Их посадили вместе, пока накрывали стол и ждали Крепуса. Две яркие макушки перед белым зеркалом скатерти.       — …и прятки, и догонялки! А ещё давай драться на мечах после полдника! — Дилюк взолнованно шептал свой план Кэйе, пока тот смотрел на него чуть испуганно, и прикрикивал, когда не мог сдержать себя. Не так часто юному Рагнвиндру удавалось играть с ровесниками, а Кэйа хоть и выглядел старше, — было в его лице что-то серьёзное и тяжёлое, что обычно появляется позже, намного позже юношества и зрелости — кажется, был ему одногодкой.       — Хорошо, — тихонько согласился мальчик, и лицо его на мгновение сделалось калейдоскопом эмоций. Как если бы из каталога гримасс он неумело выбирал подходящую.       Дилюк облегчённо вздохнул, и чужая улыбка, на которой остановилась стрелка этого цветастого колеса, была правдоподобной.

*

      Дилюк не находил причины своей гордости, когда был рядом с Кэйей в городе. Точнее — не мог вычленить одну. Ведь Кэйа — отъевший назад здоровый румянец и силы, искрившийся от любопытства — был настоящей диковинкой для жителей Мондштата. Дилюк служил ему как на чужбине служат принцам дипломаты: Кэйе это не нравилось, он бледнел и печалился почему-то, но не просил прекратить. Видел, что Дилюку эта роль льстила.       — Да, Кэйа не из Мондштата, — Рагнвиндр горделиво задрал голову к любопытной лавочнице и прикрыл глаза, наслаждаясь её восторженным вздохом и пылким:       — Какой красивый мальчик! Вам очень повезло, молодой человек, что Мастер Крепус приютил вас.       Кэйа улыбнулся кривовато, прячась все больше за Дилюком, и выдавил из себя глухое «спасибо». Быть красивым гребнем оказалось утомительно, мысли едва завязывались в слабые узелки: в голове мешались новые места, лица рыцарей и торговцев, запахи и звуки. От всего этого захотелось прилечь отдохнуть.       — Возьмите яблочки, мальчики, — пролепетала улыбающаяся женщина и отдала им два больших и сочных наливных яблока.       Они гуляли по городу без отца ещё около часа, и Дилюк подходил к каждому, кто задерживал на них взгляд, с представлением нового друга. Кэйа не мог смотреть никому из них в глаза, его начали терзать мучительные вопросы, от которых хотелось то ли плакать, то ли бежать. Он каждый день думал об отце и долге. Заслуживало ли то, чем он на самом деле являлся, такой награды — всеобщей заинтересованности, конфет от барда, цветов и вкусных яблок? Был бы Дилюк так же горд новым другом, знай он правду? Есть ли в этом городе кто-то, кто сможет ему, Кэйе, помочь?       Должно быть, его размышления отпечатывались на лице. Дилюк отвёл его от молодого алхимика и заглянул в глаза. Они стояли на углу улицы, и золото предзакатного солнца едва касалось пальцами их макушек.       — Кэйа, ты устал гулять? — спросил Рагнвиндр озадаченно, виновато хмуря брови. Огненный вихрь, а не человек. — Пойдём посидим у папы, — и, с ноткой знакомого азарта в голосе: — В таверне есть набор карт…       Кэйа вяло закивал и опустил глаза на причудливую брусчатку. Может ли он остаться здесь, а потом сбежать, попасть туда, куда надо? Найти все ответы, защитить родную землю, если ему едва исполнилось девять? Как там папа, куда он ушёл один? Дилюк нахмурился сильнее, позвал:       — Кэйа, мы…       И осёкся: о нагретую за день мостовую раскололась крупная острая слеза. Казалось, что даже цветы в волосах друга завяли, а конфеты, собранные за день, начали неприятно тянуть карманы вниз. Дилюк весь обратился в чувство, возле них начали летать точки-огоньки, и Кэйа добил его — сказал под нос тихое «прости».       Дилюк вцепился в него, пожалуй, слишком резко, и дёрнул на себя, заключая в объятия. Он весь горел: наверное поэтому глаза так пекло…       — Кэйа, милый, давай не будем больше ни с кем знакомиться, давай не будем играть в карты… Что ты мне не сказал, я же не знал… Я… Мне не стоило… А к папе…       Рагнвиндр плакал от вины и того, что его друг плакал. Он так делил с ним чувства, так переживал и корил себя, — за то, что довёл до слёз, за то, что вымотал новым городом и не подумал, что Кэйа мог не окрепнуть после болезни, за то, что обращался с ним, как с диковинкой, — что совершенно провалился в отчаяние. Кэйа и сам уже не плакал, затих и обнял Дилюка в ответ. Тело у него было горячим, как и раскалённый жаркой осенью воздух вокруг, и выбираться из этих объятий не хотелось. Дилюк считал его другом, и, как бы Кэйе не было стыдно и горько это признавать, это достижение — этот приятный факт, отзывающийся бесконечным, пока непознанным спокойствием, — было намного осязаемее чести его бедной родины. И радость от распахнутого сердца, отданного ему так просто, будто Кэйа был самым лучшим человеком на свете — тоже была осязаемее.       Кэйа всхлипнул, чуть отстранился, улыбаясь робко. Вытер нос, вспомнил про платочек, что Аделинда дала ему вместе с одеждой, — «Господин Кэйа, настоящий мужчина должен иметь при себе платок. Так он всегда будет готов вытереть слёзы своей дамы» — и промочил рубиновые глаза мягкой тканью. Дилюк смотрел на него виновато, но на его лице уже готовились распускаться цветы прежнего веселья.       — Так ты не злишься на меня? — спросил.       И посмотрел так, что Кэйа не смог сдержать улыбку. Его снова окатило волной жара: это Дилюк смущался, разбрасывая искорки.       — Не-а. Но я бы правда передохнул в вашей таверне.       Рагнвиндр шмыгнул и улыбнулся влажно. Взял за руку неуверенно, и Кэйа неосознанно сжал чужую ладонь покрепче. До таверны дошли за пару минут, так и не расцепляя рук, а там, на третьем этаже, куда их отвёл Крепус, прихвативший также две коробочки виноградного сока, решили съесть заработанные сладости.       Кэйа ел медленно, обкусывая уголки конфетки с разных сторон, и долго рассматривал фантик перед тем, как откусить снова. Явно не видел таких никогда, ярких и блестящих и, ещё не осознавая своей внутренней вороны, прятал шуршащие упаковки в карманы шорт.       Дилюк ел по-другому. Закусывал яблоко сладкой воздушной конфетой, держа за щекой карамельку, запивал всё соком, облизывал липкие пальцы и чмокал, довольно улыбаясь. С ним Кэйе было легко коллекционировать фантики. Когда Дилюк заметил его интерес, он стал есть быстрее и больше, а вскоре просто распаковывал конфетки ради обёртки, ради чужого увлечения.       И им обоим это показалось странным, неловким; Кэйа смущался и смеялся, но фантики всё же сохранял, а Дилюк не понимал в себе такой тяги кому-то понравится. Ведь, может, Кэйа думал, что он плохой человек и дружить не умеет, поэтому так тихо себя вёл? Значит, надо исправить!       Дилюк собрал с себя все цветы, что ему подарили, и, завязав их лентой для волос, возложил к Кэйе, как к алтарю. Альберих сидел на кровати, в подушках, пока он сам — на полу, и подносить ему этот подарок было приятно: это напоминало Дилюку о красивых сумерских сказках, о волшебстве, о поклонении необычному, о том, что всегда с ним было, окружало его существо с самого детства, но не вырисовывалось, только плавало на периферии. Ему нравилось — до щенячьего визга, до боли щёк — быть рядом с кем-то таким особенным, быть кому-то такому другом. Пусть, возможно, его не считали другом в ответ. И ещё: его всё ещё не отпускала вина.       — Дарю.       Букетик ветрянных астр упокоился у Кэйи в руках, и на фоне смуглой кожи и тёмных волос смотрелся исключительно хорошо — ярким светлым пятном, капелькой солнца на грустной луне. И улыбнуться — не выбирая, как сложить губы лучше, не пряча зубов, — было легко.

*

      Кэйа давно заметил это большое полотно на видном месте второго этажа, обставленное вазами со свежими цветами и свечами. На нём была изображена красивая женщина с пышными алыми волосами, убранными в аккуратную причёску, в элегантном платье и с книгой в руках — какой-то сумерский томик. Альберих не был глуп: это точно была мама Дилюка. Он видел, как у картины по утрам кружилась Аделинда, как аккуратно ставила в причудливые вазы цветы, что Мастер Крепус приносил ещё до рассвета. Каким печальным становился Эльзер, если ему приходилось идти в библиотеку через неё — эту красивую даму.       И как редко у большой рамы останавливался Дилюк.       Кэйа становился свидетелем их свидания всего пару раз, когда они уже сдружились и поместье стало ему — робко и неуверенно — домом.       В первый раз это случилось во время «сиесты», традиции, появившейся в этом доме, кажется, не так давно. На улице было знойно, и даже холодок с Драконьего хребта, льющийся сквозь зубцы елей и берёз, не доходил до горячей земли винокурни.       Кэйа лежал на кровати, раскинув руки, и нежился под едва ощутимым сквозняком. Пришлось приоткрыть дверь, чтобы комнату начало хоть немного продувать. Плотная хлопковая рубашка и шорты липли к коже, но жара совсем разморила Кэйю, так что он притерпелся и только вздыхал иногда, облизывая губы. А потом услышал из коридора тихое:       — Мама…       И мысли вернулись в голову, стеклись обратно из ног и рук. Тем временем там, в коридоре, продолжили звать, пробовать слово на вкусх.       — Мама.       Кэйа сделал над собой усилие и подтянулся повыше к подушке, чтобы увидеть родную макушку.       Дилюк шептал:       — Я люблю тебя и так скучаю, хотя я тебя совсем не знал. Я бы хотел понять всё то, что ты оставила после себя. И чтобы ты знала Кэйю — тоже бы хотел. Мама…       Кэйа силой держал веки закрытыми, когда Дилюк зашёл к нему и плюхнулся рядом. И кусал себе язык, чтобы не начать распрашивать: ведь тогда друг поймёт, что его слышали. Кэйа чувствовал, что Дилюк не хотел бы — не знал, как — говорить об этом. И большое, яркое чувство позволило ему перешагнуть через любопытство и довериться чужому замыслу.

*

      Ставни громко хлопнули, задбребезжали стёкла. Дилюк вскочил с постели, откинув тонкое покрывало, напряжённый, вытянутый стрункой, и выдохнул, когда увидел тяжёловесное облако, застывшее над виноградниками. Оно было огромным, страшным, как показалось бы в детстве — три года назад, до того, как пришлось стать старшим братом. Теперь гроза только успокаивала и совсем немного — раздражала; пришлось закрыть окно и лишиться приятного сквозняка, единственного источника прохлады жаркой ночью.       Если ударит дождь, завтра утром будет холодно, точно появиться роса, и можно будет пойти купаться, приятно подумалось Дилюку, когда его голова оказалась на подушке. Или, может, весь день будет ливень. Тогда они с Кэйей на весь день засядут в библиотеке и будут читать мамины книжки. Читать их вместе значило делить дорогое пополам, отдавать то, что невозможно было объяснить. Ведь Кэйа так на него смотрел в такие минуты, будто знал что-то. Будто говорил: я всё понимаю. Тебе не нужно объяснять, просто позволь мне быть частью того, что для тебя важно. От этой мысли, вьющейся где-то вдалеке шёлковой лентой, стало тепло и приятно.       А потом — вместе с трескучим громом, с первой тяжёлой каплей, разбившейся об окно, — тихо взвыли за стеной.       И кровать, прохладная и влажная, показалась железной девой, и оставаться в ней оказалось невмоготу. Дилюк вбежал к Кэйе в чём был, бросился к кровати, горящий и искрящийся от страха. И сердце его раскололось.       Кэйа не закрывал рукой глаз; повязка лежала на тумбе, в комнате хлопали ставни. Дилюк забрался на кровать и скрутился рядом с другом. Взял его за руки и не нашёл в себе и капли злости. Только щемящую, разбивающуюся нежность.       В ответ смотрели с опаской, будто готовясь к прыжку.       — Почему ты плачешь? — шёпотом, гладя мягкие волосы, спросил Дилюк. И вздрогнул, когда к его горячей руке приластились.       — Плохой сон.       Кэйа улыбнулся ломанно, и из его красивых глаз, из этих разных, чудесных глаз, — голубого, и того, что он раньше не видел, цвета кор ляписа, — крупными тёплыми слезами вылилось горе. Горе, которое Дилюк не мог познать, хотя ему так мучительно хотелось. Узнать то секретное, тёмное, что тревожит его дорогого Кэйю, — и помочь, защитить, согреть как можно скорее.       — Расскажи мне, — в ответ решительно замотали головой, и слёзы, льющиеся, кажется, всё сильнее, начали сохнуть на его горячих ладонях. — Прошу, расскажи мне.       — Не могу…       Дилюк поджал губы, но рук не убрал. Как он мог злится на такого Кэйю, беззащитного, погрязжего в чём-то своём, красивого, разноглазого, с густыми дрожащими ресницами, слипшимися кукольно, с его смуглой золотистой кожей…       Кэйа дёрнулся: руки стали слишком горячими, и Дилюк молился Барбатосу, чтобы в темноте его покрасневшие щёки остались незамеченными.       Ведь у них обоих были секреты. Они оба молчали о чём-то, но знали друг о друге всё и без этих маленьких тайн — без проговаривания вслух. Дилюк поклялся себе защищать брата вечно, и эта связь для него стала больше и выше всех недомолвок.       — Я всегда буду на твоей стороне, — серьёзно выдал Дилюк, покрепче ухватив родное лицо. И решил для себя: никакой секрет не перережет ленту, что их связала.       И Кэйа заплакал сильнее.

*

      Последнюю ночь Луди Гарпастум провели в Мондштате. Впервые их вдвоём отпустили в город так надолго не по службе: Дилюк просил об этом отпуске в качестве подарка на семнадцатый день рождения, не зная, что то же делал и Кэйа.       Все две недели они бессовестно тратили совместно накопленную мору на долгожданный отдых. Дилюк был готов вечно гулять с Кэйей вот так, под руку, скупать все книжки с ярмарок, а потом читать их вечерами, поедая сочные шашлычки и запивая их вином (им удалось украсть пару бутылочек со стойки). И сливаться, вростать друг в друга, всё делать вместе, как в детстве, не разделяясь более патрулями, тренировками, уроками. Быть вместе, не обговаривая условности.       И любить, — может, то, что Дилюк чувствовал, называлось так? Эта вечная нежность, эта прочная связь, эти узелки на их мизинцах, — любить друг друга.       Но не говорить об этом, нет.       Улица рассыпалась цветами, бубенцами и лентами для одного только Кэйи. Его хватали под руки разные девушки, кружили в хороводах и наряжали в цветочные венки, а он, повзрослевший, румяный, с ладной фигурой, такой живой и искренний, такой жаркий, горячий от алкоголя и бесконечного движения, был только рад такому вниманию. Кэйа выглядел игривым павлином из дальних стран, чудным сумерским принцем, приехавшим сжечь город до тла и исчезнуть, забрав девичьи слёзы на серёжки, а их вздохи — на тонкие кружева ночных рубашек.       Дилюк не танцевал, но смотрел на друга со стороны, боясь спугнуть этот, как казалось, сон, и думал: не он, а Кэйа — дитя свободы. Семечко, выкинутое не там и волей ветра нашедшее свой дом. Весь он, как удивительная птичка, отдавался танцу и смеялся, подпевал бардам. А потом оказался так близко, что можно было услышать его шёпот.       — Пойдём.       Дилюк улыбнулся и покраснел. Кэйа во всём своём сегодняшнем величии был главной причиной его, Дилюка, радости и покоя. Если частичка его души, нашедшая их дом одним дождливым вечером, счастлива и свободна, если она так смеётся — чего ещё можно желать? Если всё, чего она хочет, — один танец, как Дилюк может отказать?       Кэйа вывел их в центральный круг, взялся с Дилюком под руки и закрутился в причудливом танце. Дилюк еле поспевал за ним: Альбериху ничего не стоило прыгать от одного человека к другому, шагать в такт ускоряющейся мелодии и даже не уставать. Рагнвиндр же всё цеплялся за родную синюю макушку, всё пытался выследить его фигуру в толпе, даже танцуя с другими, и когда они наконец встретились, музыка оборвалась и упала Дилюку на плечи.       Кэйа в его руках дрожал. Он взмок и от этого блестел в свете фонарей ещё сильнее, и дышал, дышал, дышал, вцепившись в друга, как в спасательный круг. Дилюк разломился напополам, из него раскалённым металлом полилась нежность, она преодолела все его страхи, всю его неуверенность, и не словами, — слова им были не нужны — а рукой, погладившей Альбериха по карамельной коже щеки, застыла в вечном драгоценном признании.       И у Кэйи, понявшего его безошибочно, затрепетали ресницы.

*

      У Кэйи, лежавшего под ним в ту страшную ночь, плакавшем от страха и боли, тоже дрожали ресницы. Каждый его всхлип, воспринимавшийся тогда как собственный, — они плакали оба, связанные общим горем, уставшие в битве, виноватые друг перед другом — резал сердце и распалял гигантских размеров злость, не имевшую выхода, не знавшую, куда идти.       В минуту гробовой тишины, когда братья по оружию и друзья, связанные ещё многим больше, чем эти земные статусы, сидели по углам, изнемождённые сражением, Дилюк всё это вспомнил. Он вспомнил, как на каждый день рождения просил Кэйю показать свой красивый цитриновый глаз, — а теперь где-то в углу комнаты Кэйа выл от боли, что Рагнвиндр причинил ему. Как Альберих гордился иметь такого особенного брата, — будто это не была его, Дилюка, гордость, быть с ним, таким сказочным и чудесным, рядом. Как Кэйа ухаживал за его Глазом Бога перед сном — зато теперь не мог смотреть на свой, колючий от иголочек льда. И, добивая себя, сжигая без остатка, Дилюк вспомнил трепет пушистых ресниц, теперь уродливо слепленных кровью. Он поднял меч на святое, на частичку себя, и дорого за это заплатил.       Рагнвиндр взвыл. Он отбросил меч и, заламывая руки, рухнул к полу, содрагаясь всем телом. Своими руками, своими навечно кровавыми руками, он отрезал себя от самого дорогого, и эта потеря, эта смерть, наступившая для него дважды за тот день, кремнём ударялась о горные породы и не могла высечь ни искры.       В безнадёжном сумасшествии, наступившем в тот страшный час, когда, как ему казалось, оборвались все шёлковые ленты и узелки, Дилюк не заметил ухода Кэйи. Не заметил, как переполз в коридор и упал перед печальным портретом женщины в красном, не заметил, как начал говорить с ней.       Поместье, ставшее мгновенно холодным и неуютным, ещё долго помнило все молитвы и извинения, возложенные к успевшим погаснуть светяшкам, срезанным только утром, и новенькому сумерскому томику, купленному на недавней городской ярмарке…

*

      Дилюк проснулся рано.       Бледно-голубое предрассветное небо туманами прижималось к молодым виноградникам. Если прислушаться, уже начала рабочий день Аделинда. Она скрипела половицами на кухне, открывала везде окна, чтобы выпустить застоявшийся воздух жаркой ночи. Сегодня у неё было много хлопот.       Дилюк лениво потянулся и зевнул. Ему было положено ещё десять минут покоя, в которые можно было послушать ранних птиц и посмотреть на далёкие скалистые пейзажи — и улыбнуться приятном жёлтому цвету бахромистых цуйхуа. Так Рагнвиндр и сделал, а после, одетый по-домашнему, вышел в сад и нарвал свежих цветов — светяшек и лилий калла.       Казалось, весь мир этим утром молчал для него. В особенные дни, подобные этому, когда всё кажется связанным и за всё остаёшься благодарен, не было ни ветра, ни тучек, ни волнения воды. Даже водопад замер. Знал, вечно волнующийся: сегодня, всё пройдёт как надо. Переживать не о чем. И Рагнвиндр был с ним согласен. Он помочил ноги в тёплой речной воде, а потом шёл до самого крыльца босиком, с ботинками и ярким букетом в руках.       Аделинда встретила его у порога и хотела было забрать цветы, но Дилюк не отдал. Кивнул и улыбнулся тепло, чем здорово взбодрил горничную. Она, видно, ещё не проснулась до конца.       — Как Эльзер придёт, скажи ему списать десять бутылок прошлогоднего розлива. Спасибо.       Аделинда кивнула и спрятала светлую улыбку рукой. А после, насмотревшись на посвежевшего господина, ушла обратно на кухню. Ему не нужны были лишние глаза, когда дело доходило до этого.       Букет чудно подошёл к вазе и полотну. Дилюк расправил лепесточки лилий и приподнял бутоны светяшки, после поправил множество рамок, открыток и книжек, стоящих прямо перед портретом, будто откладывая этот разговор. Его пальцы наткнулись на резную коробочку, и из горла само вырвалось смущённое:       — Мам…       Дилюк покраснел и глупо улыбнулся. Этот день будет чудесным, напомнила о себе плотная шёлковая лента, летающая рядом, в поддержку натянулась ниточка на мизинце. Она просила: скажи.       Рагнвиндр сжал коробочку покрепче.       — Пожелай мне удачи сегодня.       Женщина на картине засмеялась и заискрилась: на полотно упал первый луч солнца.