О кошмарах

***

Кэйе семь. Разрушенные залы изучены вдоль и поперек. Он один в глухом подземном коридоре, рядом никого, с кем можно было бы поиграть. Развалившаяся стена с выбоинами и осыпающейся кладкой напоминает ему грозного дракона со сложенными крыльями. Он находит старую гарду меча в его «лапах». Кэйа не может сдержать восторженный вскрик, когда, сбив плотные влажные комья земли и грязи, в находке угадывается металлический узорчатый край и полукольцо, обращенное в сторону отсутствующего клинка. Дайнслейф рассказывал ему, что таким можно ловко прижать лезвие соперника и выбить оружие у того из рук. Металл покрыт ржавчиной и будто въевшимся черными пятнами пеплом, ему никак не удается очистить поверхность, сколько бы Кэйа ни пытался тереть ее полой плаща. Он во все глаза с жадностью рассматривает гарду, пытаясь представить, какой могла бы быть рукоять и форма клинка. Кэйа запоминает каждую деталь, чтобы зарисовать ее позже. Он хотел бы показать находку кому-нибудь, но мама вряд ли разрешит оставить ее себе, так что Кэйа прячет гарду там же, выбрав более сухое и надежное, на его взгляд, место у полуразрушенной стены, он заваливает ее камнями, чтобы вернуться позже. Этой же ночью он видит сон о рыцарях. Их броня не похожа на темные струящиеся одеяния вестников или чтецов, носящих восьмиконечную звезду династии Черного Солнца на груди, не похожа на зубастые грубые металлические пластины доспехов рыцарей Чёрного Змея. Кэйа никогда не видел подобного. Латы кажутся тонкими и будто сияющими сами по себе, на груди золотой герб — словно распахнутые крылья свободолюбивой птицы. Кэйа заворожен. Их предводитель силен и статен, с высоко поднятой головой ведет людей за собой в кромешную тьму. Массивные наплечники в виде головы льва, развевающийся за спиной белый плащ, тяжелый клеймор в одной руке и длинный меч в другой… Кэйа вздрагивает, когда темная кровь хиличурлов пачкает нетронутую, первозданно чистую ткань плаща, он отшатывается в сторону, чувствуя оседающие на лице горячие черные капли. Спина к спине с сияющим рыцарем в паре движется его верный товарищ, более тонкий и легкий с одноручным клинком, в глаза бросается знакомый эфес меча, изящные полоски металла, сплетенные вместе, полукольцо у основания гарды, еще чистый, не съеденный ржавчиной и не почерневший от времени узор, что Кэйа множество раз прослеживал пальцами, рассматривал упорно, силясь запомнить каждую деталь. Второй воин — противоположность первому во всем, он словно тень, сотворенная в лучах его света. Рыцарь замахивается и наносит удар снова. Очередное творение Бездны падает к его ногам. Двуручный меч проходит сквозь восьмиконечную звезду, словно раскаленный нож сквозь масло. Кэйа зажимает рот ладонями, сердце подскакивает куда-то в горло, шумно гоняя кровь по телу. Страшно! Хочется бежать, но ноги будто прирастают к каменным плитам пола. Неожиданно светлый образ героя смазывается, его лицо искажается и ломается, вторя страху, сковавшему Кэйю с ног до головы. Он резко оборачивается на полный боли вскрик, волосы, оттенком напоминающие киноварь, хлещут его по лицу и плечам, рыцарь, не отрывая глаз, смотрит, как кровь толчками покидает грудную клетку его друга, секундой ранее прикрывающего его спину. Зияющая рана, хрупкая клетка ребер и тонкие латы разворочены, неровными краями выгнуты в стороны, будто грудь человека пытались разорвать, вспороть огромными когтями. Кэйа слышит душераздирающий крик, вопль, который острой болью ввинчивается ему в висок. Рыцарь падает на колени, сломленный, держит на руках бездыханное тело долгие минуты, а Кэйа все не может двинуться с места, смотрит широко раскрытыми глазами на открывшуюся перед ним картину. Смотрит, как тот снимает перчатки, прижимается лбом ко лбу, не отводя взгляда от распахнутых, застывших навсегда пустых мертвых глаз, в которых не осталось и следа той жизненной искры, что яростным весельем кипела мгновение назад в пылу сражения. — Ростам… — тихий шепот рвется с чужих губ вместе с судорожным дыханием, — Ростам… Алая кровь пачкает золотистые крылья на его груди, превращая светлый образ, с первого появления кричащий о справедливости, в темный и зловещий морок. Его клинки и вовсе кажутся черными, будто металл впитал в себя всю кровь, что когда-либо касалась лезвий. Кэйа отступает на крохотный шаг, колени дрожат и подламываются. Пылающий ненавистью взгляд рыцаря останавливается точно на нем. Сердце пропускает удар, заходясь судорожным ритмом, словно схваченная за ядро и трепещущая крыльями кристальная бабочка. Бежать! …или его ждет верная смерть, нужно бежать! Кэйа срывается с места, ноги становятся неподъемными, каждый шаг дается с трудом, в то время как тяжелая поступь рыцаря за спиной становится все отчетливее. Холодный пот прокатывается по позвоночнику, Кэйе кажется, что сердце не выдержит этого бешеного ритма, что его громкий стук лишь выдает его расположение, он чувствует фантомный холод металла, прижавшегося к коже. Кэйа падает на колени, проезжает ладонями по полу, мелкие камни впиваются в тонкую кожу, оставляя глубокие ссадины. Мама! …Дайн! …кто-нибудь!? …прошу, помогите… — Тебе не скрыться, мерзкая тварь! Кэйа оборачивается на низко рычащий голос, раздавшийся прямо за его плечом. Он успевает заметить только взметнувшиеся вверх клинки, занесенные над его головой. Взгляд рыцаря горит тоской и гневом, горем, переплавленным в яростное безумие. Алые капли стекают по сверкающей стали нагрудника, перечеркивая золотистые крылья свободы темным кармином. Кэйа хочет зажмуриться, но не может. Тело парализует, первобытным ужасом намертво сковывая конечности. Когда сталь, сверкнув, со свистом рассекая воздух, опускается вниз, Кэйа распахивает глаза и резко садится на кровати. Он чувствует, как холодный пот струится по его спине. Горло дерет, словно от крика, Кэйа утирает горящие веки и понимает, что слезы все еще текут из его глаз, он смаргивает, но те не останавливаются, лишь склеивают мокрыми стрелками иссиня-черные ресницы. Через мгновение в комнату врывается Дайнслейф, Кэйа смотрит пустым взглядом в его обеспокоенное лицо, все еще пытаясь выгнать из головы яркие образы кошмара, но те растворяются, лишь когда теплые ладони матери ласково обхватывают его лицо и вытирают слезы со щек.

***

Кэйа рассказывает Дайнслейфу о своем сне. Тот смотрит странно и испытующе, меняется в лице, как только он упоминает о рыцаре с сияющим крылатым гербом на груди.

***

Голос матери звенит, отражаясь от стен полуразрушенного зала. Кэйа прячется за грудой камней, ставшей «крылом» дракона, и вертит стальную гарду в руках, отслеживая узор на полосках металла пальцами, убеждаясь снова и снова — это именно тот клинок, что он видел во сне. — Мы должны убраться отсюда! Кэйа не… Низкий голос прерывает ее, прокатываясь по залу подавляющей волной. Кэйа осторожно выглядывает из-за уступа, пытаясь рассмотреть лицо говорящего, оценить, насколько тот зол или раздражен. Кэйа хотел бы, чтобы в его руках был настоящий меч вместо бесполезной ржавой гарды. Так он смог бы защитить ее. — Он не станет носить повязку, — бросает отец бескомпромиссно, его глаза сощуриваются, зрачки-звезды пронзают колючим холодом, — глаз наконец-то позволил ему взглянуть на свое наследие, на трагедию, что обрушилась на наш народ. Если Кэйа сможет увидеть больше, это только разожжет в нем ту ярость, которая нам нужна. Кэйа видит, как в бессильной злости сжимаются в кулаки нежные ладони, в иное время так легко дарящие утешение. Он слушает, затаив дыхание. — Это твоя вина, Дайнслейф! — звонкая пощечина прорезает установившуюся тишину, звук эхом отскакивает от стен. Кэйа вжимает голову в плечи и жмурится. Мама обвиняюще направляет на наставника палец, и тот сжимает губы в тонкую полоску и опускает голову ниже, покорно принимая удар. — Твое проклятье влияет на него! Каждый его взгляд на тебя приближает Кэйю к ужасу, которого он может не выдержать. Дайнслейф вздрагивает. Кэйа судорожно сглатывает, когда отец обрывает ее, резко выставив вперед ладонь. Ему кажется, что громко рокочущее сердце выдает его присутствие всем в зале, громом отскакивает от стен, как прозвучавшее минутой ранее эхо несправедливого удара. Иссиня-черный кобальт волос, сплетенных в тугую косу, скользит по плечам отца, он вплотную приближается к матери, нависая над ней мрачной тенью. — Это решенный вопрос. Не тебе пытаться изменить его судьбу.

***

Кэйа не понимает. Дайнслейф почти перестает видеться с ним вне уроков, и Кэйю грызет глупая детская обида. Единственный друг и наставник исчезает из его жизни практически полностью, без объяснений и разговоров. Однажды он рассказывает об этом матери, но та только удовлетворенно кивает его словам. Взгляды отца, пронизывающие острыми лучами звезд, становятся все более долгими и задумчивыми. Кэйа в одиночестве продолжает изучать подземные залы. Однажды он находит полустертую фреску, изображающую подземный город. В облупившейся от времени краске угадываются переплетенные сети улиц, зеленые сады и огромный дворец. Восьмиконечные звезды венчают башни, причудливые механизмы, до мельчайшей детали искусно изображенные рукой неизвестного мастера, наравне с людьми наводняют площади и аллеи. В следующий раз Кэйа притаскивает лампу и разглядывает картину часами, как завороженный касаясь пальцами поблекшей краски. Очередной кошмар настигает его спустя долгие недели. Искусственный свет множества кристаллов наполняет улицы города, запечатленного на фреске. Главная площадь полна людей, городской шум и суета оглушают Кэйю, никогда не видевшего такого столпотворения в одном месте. Он во все глаза смотрит на человекоподобные механизмы, передвигающиеся по улицам. С восторгом вслушивается в мерный гул ядер и тихие щелчки шестерней. Кэйа бросает взгляд на фонтан и замирает, в водной глади будто мириады звезд рассыпались. Он любуется каждой деталью и не сразу замечает, как угасает свет вокруг. Вода идет рябью и вместо сияющих точек на поверхности отражается небо, словно стекло, испещренное сетью бурых трещин. Все озаряется алым, и Кэйа вскидывает глаза вверх, чтобы в страхе рухнуть на колени и закрыть голову руками. С ужасающим грохотом небо рушится прямо над дворцом, самые высокие шпили будто нанизывают на себя его своды, делая сеть трещин еще более явной. Городской шум наполняется новыми звуками: жители кричат, слышится детский плач, стража безуспешно пытается остановить панику. Над домами несется низкий неестественный подавляющий гул, от которого хочется зажать уши ладонями. Кэйа сбрасывает оцепенение, когда над его головой автоматон с металлическим лязгом перехватывает каменное крошево и обломки. Корпус гнется от удара, но механизм выдерживает и выпрямляется, отбрасывая каменные блоки в сторону и сверкая сияющим внутри ядром. Кэйа отмирает и бросается бежать со всех ног. Нужно спрятаться! Он осматривается по сторонам, люди спешат в сторону дворца в поисках убежища, на лицах застывают ужас, горе и непонимание. Кэйа задыхается, воздух застревает в легких, он несется следом, но останавливается на мгновение и сгибается пополам, упираясь ладонями в колени, пытаясь продышаться и угомонить бешеный ритм сердца. На дорогу впереди обрушиваются широкими цепями блоки чернильно-красной материи, погребая под собой тела жителей и подоспевшей им на встречу из дворца королевской гвардии. Вопли, запах гари и паленой кожи наполняют воздух. От вида искореженных и переломанных тел Кэйю выворачивает прямо на мостовую. Он давится сухими спазмами, слезы выступают на глазах. Все безнадежно. Бежать некуда. Он умрет здесь… Совсем один. Где мама…? Кэйа вытирает рот рукавом, стирая вязкую, отдающую желчью слюну, и его руки невольно опускаются плетьми вдоль тела. Вокруг жар и оглушительный треск пламени, здания пылают, истошно кричат люди, каждое мгновение находя неизбежную смерть. Огромное каменное копье, окруженное золотым сиянием, врезается в землю, снося, буквально срезая, пару монументальных башен. За ним еще одно. Столб пыли бросается Кэйе в лицо вместе с вихрями ветра и едким туманом, ветряными потоками разнесенным по улицам, горло сжимает спазм, он безуспешно пытается прикрыть лицо руками, но пыль все равно забивает нос и глотку. Глаза режет от дыма. Кэйа отшатывается и бездумно бредет в сторону, сворачивает на первую попавшуюся улицу, запинается обо что-то. Он бросает взгляд вниз и его чуть не выворачивает снова. Человек на земле мертв, застыл во времени в странной полутрансформации, темно-фиолетовые всполохи энергии кружат в воздухе вокруг и, истлев, тают, его кожа слазит рваными ошметками, местами приобретая угольно-черный цвет, бурый мех пробивается сквозь волосы на голове и топорщится клочками. Лицо, искаженное мучительным оскалом, застыло посмертной маской. Кровь. Кровь везде. На одежде, волосах и ладонях, пальцы покрыты бурыми следами, будто он сам пытался содрать собственную кожу. Кэйа зажимает рот ладонью, отступая от тела, пятясь, не разбирая дороги. Крики сливаются с рычанием монстров в общий гул. В небе над крышами яркими фиолетовыми молниями трещит электричество, его громовые удары периодически бьют в механизмы, раскалывая золотые полупрозрачные щиты и поражая ядро. Автоматоны падают один за другим, обрушиваясь на мостовую и здания, и, не способные двинуться вновь, затихают навсегда. Кэйа не помнит, как возвращается на площадь. Из забытья его выдергивает знакомый дрожащий голос, раздающий указания застывшим у бортика фонтана гвардейцам. Дайнслейф. Кэйа не верит своим глазам, вздох облегчения неконтролируемо срывается с его губ. Его наставник здесь! На его лице нет привычной маски, кожа чиста, нет и намека на проклятие, изрезавшее правую половину тела черными и пронзительно-синими росчерками. Рядом с Дайнслейфом девушка, ее волосы такие же золотисто-светлые, как и у Сумеречного меча, в растрепавшейся прическе интейват с измятыми лепестками, подол белоснежного платья перепачкан грязью и кровью. Несмотря на дрожь в голосе командира, гвардейцы терпеливо ждут его указаний, девушка коротко сжимает его плечо и срывается искать выживших вместе со всеми, материализуя в руке тонкий одноручный клинок. Дайнслейф сжимает ладони в кулаки и бросает взгляд в сторону дворца. Массивные ворота сняты с петель, одна из створок разбита на мелкие осколки, усыпающие дорогу. Он сжимает зубы и движется в ту сторону, Кэйа мчится следом, спотыкается, снова сбивает колени о мостовую, но поднимается и несется вперед. Он чувствует необъяснимую связь. Быть может, это долг крови, или тот самый «зов», о котором говорил отец… Кэйа не знает точно, но сейчас в его голове горит одна единственная мысль: Он должен помочь! Дайну, этим людям, сраженным проклятием, и застывшим без энергии механизмам! Им всем! Дайнслейф скрывается в темном провале ворот, Кэйа не успевает за ним, он торопится как может, перескакивая тела. Цепляет носком ботинка искореженные латы, с металлическим скрежетом распадающиеся на составные пластины, обнажая перемолотую в бесформенное месиво грудную клетку под ними. Восьмиконечная звезда — Черное Солнце, символ его династии, смято и уничтожено. Кэйа всхлипывает, он чувствует горячие слезы на щеках. До ворот считанные шаги, вдруг внутренний коридор озаряется светом, бурным потоком наружу рвется пламя, опаляя брови и ресницы. Кэйю отбрасывает горячей волной воздуха назад, каменные обломки больно впиваются в спину. Дайн ведь не мог там погибнуть? В этом всепоглощающем пламени… Но ведь все вокруг мертвы! Кэйа чувствует, как крупная дрожь сотрясает все тело. Он поднимает глаза вверх. В воздухе в ревущем вихре, окруженный потоками ветра, мечется изумрудный силуэт. Рядом с ним зависает фигура в белоснежном одеянии с надвинутым низко на лицо капюшоном, он вздымает испещренную золотыми жилами руку, и массивное каменное копье, набирая скорость, летит вниз. Кэйа видит раскаленный добела наконечник, способный размозжить все его тело, не оставляя и следа. Бессилие выходит наружу с глухим отчаянным криком. … и Кэйа открывает глаза.

***

Он не может вымолвить ни слова почти три месяца. Дрожь оставляет его тело только спустя две недели после той ночи. Мама закрепляет на его правом глазу повязку из черной бархатистой ткани. Кэйе непривычно, сократившийся вдвое угол обзора мешает, повязка чужеродно ощущается на лице, ежесекундно напоминая о себе дискомфортом от стягивающих кожу завязок, но наполненные разрушениями и болью сны больше не повторяются. Дайнслейф уходит почти сразу. Больше никаких занятий, никаких, и без того ставших редкими, бесед. Кэйа слышит его разговор с матерью, как та снова винит и гонит его, но не может вымолвить ни слова, не может даже подняться с постели в попытке остановить его или хотя бы попрощаться. Как только ему становится лучше, он обходит все залы, заглядывает в каждый коридор, но не находит ни следа своего наставника. Первые признаки проклятия проявляются у матери спустя пять месяцев. Вскоре отец сам берется за его тренировки и дарит меч: недавно выкованная по рисункам Кэйи изящная узкая рукоять и гарда с заветным полукольцом. Кэйа выбрасывает клинок в одном из темных тоннелей в тот же день, как впервые обагряет его лезвие кровью. Когда Кэйе исполняется восемь, они с отцом покидают проклятые земли.

***

Время это или ветра свободы, но темные коридоры и пережитые в них ужасы почти стираются из памяти. А может, это заслуга одного мальчишки, в алом зареве непослушных волос которого сгорают все его страхи. Кэйа почти перестает думать о незавидной участи Каэнри’ах и об отце, канувшем в неизвестность. Перед уходом тот рассказывает ему о силе, заключенной за золотой охрой радужки. Кэйа все еще не осознает, как его глаз способен ловить отголоски ярких эмоций и событий прошлого и воплощать их в его снах, но он и не хочет понимать. Не хочет видеть подобного больше никогда. Он почти не снимает повязку, и даже находясь наедине с собой, держит веко крепко сомкнутым. С ним остаются простые человеческие кошмары, навеянные лишь воспоминаниями. Они не такие яркие, события путаются и наслаиваются друг на друга, как в обычном сне, часто наутро он не может вспомнить, что его так напугало. В сравнении со снами о прошлом — это ничто. По крайней мере, Кэйа пытается убедить себя в этом. Ему снится мама, ее тихий голос, поющий нежную колыбельную, вдруг ломается и переходит в утробный рык. Черные когти вспарывают кожу, пытаясь удержать Кэйю на месте, он взбрыкивает во сне и просыпается, чуть не свалившись с кровати. Холодный пот катится по спине. Кэйа судорожно часто дышит, он зажимает рот ладонью, боясь перебудить своим оглушительно громким дыханием весь дом. Он запинается и чуть не скатывается вниз по лестнице, всхлипывает, упрямо сдерживая вскипевшие в уголках глаз слезы. Он уже взрослый, вдали от дома и семьи. Нельзя быть таким слабаком! За этой минуткой самобичевания его и застает Аделинда. — Кэйа! — в громком шепоте слышится неприкрытое беспокойство, главная горничная от волнения проглатывает все присущие ему с недавнего времени титулы: «юный господин», «мастер». Аделинда отводит его на кухню, быстро ставит на огонь маленький сотейник с молоком, усаживает судорожно трущего кулаком глаз Кэйю на стул и опускается перед ним на корточки. Ласковые слова и касания заставляют кошмар отступить, образы блекнут и стираются из памяти. Кэйа чувствует едкую вину, комом застрявшую в глотке, за то, что наслаждается этими теплыми руками, что они дарят ему почти то же успокоение, что и руки матери когда-то.

***

Когда Кэйе снятся темные коридоры и кровь, черными ручейками стекающая по его новому клинку, Дилюк вырывает его из тревожных метаний, крепко сжав за плечо. Он заставляет Кэйю выбраться из смятой постели, накидывает ему на плечи легкое покрывало и тащит за собой на улицу. Кэйа с опаской ступает на прохладную и мокрую от росы траву. Ступням щекотно, Дилюк тоже босиком, уверенно вышагивает вперед, следуя между виноградными рядами. Их пальцы надежно переплетены в замок. Прохладный ветер ласково перебирает пряди, отбрасывая отросшую челку назад, Кэйа доверчиво идет следом, словно мотылёк, летящий за ярким пламенем волос. Дилюк останавливается посреди абсолютно одинаковых в темноте кустов и деловито оглядывается по сторонам, после чего вытаскивает из соседнего ряда бочку и гордо устанавливает ее перед Кэйей, наваливается сверху, проверяя конструкцию на устойчивость. Бочка усаживается в мягкую землю на пару сантиметров, и Дилюк удовлетворенно кивает сам себе. Он помогает Кэйе забраться наверх, придерживая покрывало, так и норовящее свалиться с по-детски острых плеч. Дилюк продолжает поддерживать его в районе колен, чтобы Кэйа не свалился с бочки, и ждет, затаив дыхание. Открывшаяся картина сметает из головы остатки сна и липкую паутину тревоги. Кэйа восторженно выдыхает. Вдаль, куда хватает взгляда, простираются виноградные ряды, листья темно-изумрудные в лунном свете, на поверхности озера танцуют блики. Стайки рыб разбивают неровную полосу серебряного света всплесками хвостов по поверхности. Десятки полупрозрачных, светящихся бирюзой кристальных бабочек порхают над лозами, рассеивая мрак. Кэйа привстает на носочки, чтобы видеть больше. Дилюк довольно хмыкает, утыкаясь лбом в его колени, и обхватывает чужие ноги крепче, в безмолвном обещании поддержки. Когда они крадутся обратно, оставляя на ковре грязные следы босых ног, Кэйа впервые обнимает его сам, со всей искренней благодарностью, на которую способен. Его сердце горит новым чувством привязанности так сильно, что, засыпая в своей кровати, Кэйа невольно стискивает в кулаке ткань ночной рубашки на уровне грудной клетки. Плохие сны оставляют его надолго.

***

В дождливые дни ему иногда снится отец. Светлая фигура матери неизменно заслоняет Кэйю собой, вставая между ними, как крепостная стена, как последняя преграда, не дающая грубым рукам и холодному взгляду ранить его. Но в мутной дымке сна в какой-то момент перед Кэйей остается лишь сгорбленная фигура хиличурла. Еще одна тварь среди многих. …и отец, хладнокровно вкладывающий в его руки клинок. Крепус другой. Совершенно другой, но поначалу Кэйа осторожен с ним и долгое время избегает общества хозяина поместья. Он чувствует вину за то, что не может ответить на проявленную к нему доброту. Видит разницу между отцом и Крепусом так же ясно, как день, но ничего не может с собой поделать. Кэйа замечает, что давший ему приют и семью человек выглядит расстроенным всякий раз, как он отшатывается в сторону от его прикосновений, потом лицо Крепуса неизменно наполняется терпеливым пониманием, и он отступает, чтобы дать Кэйе время и попробовать снова позже. Читать его легко, словно открытую книгу. Ноль скрытых мотивов, в отличие от него самого, и за это Кэйе тоже обжигающе стыдно. Кэйа наблюдает со стороны за отношениями отца и сына, и они кажутся ему ненастоящими. Разве возможно это? Разве не все сыновья несут на себе неподъемную ношу ожиданий своих родителей? …последняя надежда… пешка Каэнри’ах… Дилюк же выглядит счастливым, и Кэйа постепенно оттаивает вслед за ним. Часто по вечерам Крепус читает им книги, Кэйа и Дилюк, раскинувшись морскими звездами на ковре у камина, завороженно слушают древние истории о первом Рыцаре Одуванчике Веннессе, или подвигах Магистра Ордо Фавониус Арундолина и его верного друга Ростама. Рассказывает о кланах Мондштадта, древней столице и барьере из ветров. В один из визитов в город он знакомит их с грозной Фредерикой Гуннхильдр, Рыцарем Ольхи, и ее дочерьми. Показывает им величественное здание штаба, зажигая внутри искры и мечты о рыцарстве. Крепус учит Кэйю ловить рыбу, тот раз за разом отпускает свою добычу, не способный удержать в ладонях скользкие серебрящиеся чешуей бока. Крепус совсем не ругается, добродушно пробуя снова и снова, Дилюк заливисто смеется, и его солнечная улыбка внушает Кэйе уверенность, что всё хорошо. Все идет как надо. Однажды легкое «отец» срывается с его губ также незаметно и естественно, как дыхание. Кэйа застывает, сообразив, что сказал, и невольно вжимает голову в плечи. Лицо Крепуса вспыхивает на мгновение радостным удивлением, оно плавится во что-то совершенно иное, теплой улыбкой и крепкими объятиями рушится на Кэйю вместе с ответным «сын». Кэйа надеется, что дождь перестанет пробуждать в нем сны о настоящем отце когда-нибудь. Что останутся только Крепус и Дилюк, и эти другие воспоминания навсегда излечат и перекроют гниющие раны на его сердце. Что ж, он сотрет горькую ломаную ухмылку со своего лица, смоет ее, стоя под проливным дождем и сжимая пульсирующий энергией крио Глаз бога, стоило быть конкретнее в своих желаниях. Дождливую ночь, когда умирает его «отец», а Дилюк навсегда вычеркивает его из своей жизни, Кэйа не забудет никогда.

***

Ему не снится восемнадцатилетие Дилюка и все события того дня. Ему почти ничего не снится, если уж начистоту. Кэйа уматывает себя работой настолько, что валится с ног, едва переступив порог казармы. Он хоронит горе так глубоко внутри, что наверное, и сам не смог бы его раскопать. Кэйа временно берет на себя обязанности капитана кавалерии, с уходом Дилюка из города в ордене на короткий период воцаряется полный хаос. Он занят организацией патрулей, сдерживанием Ордена Бездны и дипломатическими дрязгами с Фатуи, попутно роясь и обнаруживая все больше грязных секретов Эроха. Будто танец на лезвии ножа, осторожное противостояние с ним забирает последние силы, и любые сны отступают, оставляя только черную пустоту небытия. Кэйа обреченно рад этому. Но наступает день, когда он сдирает повязку со своего лица так яростно, что ремешки больно впиваются в кожу, оставляя следы, и рвутся, не выдержав натиска. Пиро Глаз бога в его руках едва теплится светом. Кэйа готов поклясться, что ему не привиделось, и минуту назад тот не горел вовсе. Он не может ошибаться, сердце до сих пор ощущается мертвым куском плоти где-то в глотке, а на его месте, за ребрами, будто врата в Бездну разверзлись, выстужая внутренности страхом и парализуя тело. Ему надо знать, что произошло! Немедленно! Кэйа так отчаянно надеется, что это сработает. Он трет проклятый глаз, стирая выступившие с непривычки слезы, пытаясь сфокусировать взгляд, и смотрит на чужой Глаз бога в своих дрожащих ладонях, приглушает свет, чтобы отчетливее видеть слабый огонек, алой искрой тлеющий в глубине кристалла. Он впитывает линии металлического обода, перебирает короткую цепочку в пальцах, касается гладкой поверхности, собирает редкие царапины кончиками пальцев. Смотрит, не отрываясь, и дотрагивается снова и снова, повторяет все то, что делал когда-то в далеком детстве с найденной гардой меча, будучи мальчишкой и прячась под боком каменного «дракона». Он не знает точно, как это работает, сколько нужно времени, поэтому Кэйа молится, впервые в жизни обращаясь к архонтам. Он молится сначала Царице, на чьих землях по его информации сейчас должен быть Дилюк, потом Мурате, умоляя ее разжечь пламя на дне кристалла и огонь жизни в чужой груди. Под конец его мысли превращаются в сплошной неразборчивый поток, он больше не обращается к кому-то конкретному, просто как мантру повторяя про себя: «пусть он будет жив, пожалуйста! …пожалуйста!». Кэйа чувствует, что еще немного, и он дойдет до исступления. Он настолько напряжен, что ощущает острую пульсирующую боль в груди, словно ему нанесли смертельно точный удар. Нервы стягивает в тугой комок. Новой проблемой становится невозможность уснуть. Кэйа падает на кровать, сбивая простынь, переворачивается на другой бок, мечется долгие минуты, продолжая прижимать Глаз бога к груди обеими руками, но сон не идет. Мозг неустанно продолжает ворочать тяжелые тревожные мысли, не давая расслабиться ни на секунду. Кэйа звучно ругается и подскакивает на месте. Идти к Альбедо за снотворным плохой вариант. Он не горит желанием ни объясняться с алхимиком сейчас, ни спорить с ним, если тот откажет ему из-за крайне взвинченного состояния. Кэйа меряет шагами комнату, его ведет в сторону, и он сносит бедром стул. В яростной вспышке он чуть не разносит его в щепки, успокоиться никак не выходит. Чужой Глаз бога так крепко зажат в ладони, что острые края металлического ободка рвут кожу, но Кэйа этого даже не замечает. В голову приходит плохая идея. Откровенно дерьмовая. Кэйа горько хмыкает, и наконец смирившись, лезет в шкаф. Кто бы там ни вершил их судьбы, этот ублюдок определенно не лишен злой иронии. Вино кажется отвратительным на вкус, пеплом оседает на языке. Кэйа кривится, делая первый глоток, запоздало вспоминает, что не ел с самого утра. Это хорошо. Быстрее вырубит. Он пьет прямо из горла, торопится, жадно глотая, чтобы не чувствовать вкуса. Проливает мимо, капли текут по подбородку, пачкают губы и кровавыми пятнами расцветают на белоснежной рубашке, но Кэйе все равно. Желудок протестующе сводит. Голова тяжелеет, его тошнит, но Кэйа упрямо продолжает заливать в себя алкоголь. Он должен отключиться. Должен увидеть, что произошло с Дилюком. Возможно, даже удастся понять, где он сейчас. Кэйа не дает мыслям о том, что он просто может не успеть, пробиться в свою голову. Он приканчивает первую бутылку и принимается за вторую, осев прямо на пол и привалившись спиной к кухонному шкафчику. Кэйа трет воспаленные глаза и не замечает, как наконец проваливается в мутное забытье.

***

На этот раз Кэйа не может двигаться сам. Он будто безмолвный наблюдатель в чужом теле. Черно-белые стволы уходят в темное небо. Звезд не видно, было бы совсем темно, но за спиной в отдалении за деревьями пылает зарево большого пожара. Запах гари забивается в ноздри. Кэйа не знает, кто является обладателем «его» тела, пока тот не приваливается вдруг к стволу боком, обессиленно сползая чуть вниз и падая на колено, оскальзываясь на мокром снегу. Ветер бросает алые пряди в лицо, и Кэйа наверняка задохнулся бы от накатившего облегчения, если б мог. «Дилюк! Это Дилюк!» Кэйа одергивает себя, заставляя мыслить трезво. Если сила глаза работает как раньше, то это его прошлое, всего лишь отголосок событий. Он тут же сосредотачивается на ощущениях в «своем» теле. Дилюк сцепляет зубы, втыкает меч в мерзлую землю и, опираясь на него, с шумным выдохом поднимается. Ломит каждую кость, правый бок горит и ноет, словно один большой синяк, дышать тяжело, колющая боль простреливает грудную клетку с каждым движением. «Ребра сломаны», — Кэйа сжимается в страхе на краю чужого сознания. Он уже не уверен, что знать — такая уж хорошая идея. Возможно, он просто рехнется в процессе, наблюдая за страданиями близкого человека, неспособный сделать хоть что-то. Дилюк со стоном отрывает плечо от дерева, сухая кора осыпается с тихим шелестом, и, покачиваясь, делает первый шаг. Потом еще и еще, пока не переходит на легкий бег, будто механически совершая нужные движения, игнорируя боль, со свистом вырывающееся частое дыхание и тело, протестующее каждой мучительно горящей мышцей. За спиной раздаются крики и лязг металла. Голосов слишком много. Дилюк даже не оборачивается на звуки погони, но Кэйа чувствует, как холодеет все внутри, как судорожно сжимаются в кулаки пальцы и еще быстрее заходится в суматошном ритме сердце. Ему тоже страшно. Кэйа чувствует боль Дилюка, как свою. Когда арбалетный болт врезается в плечо, он открывает рот в немом вопле, Дилюк хрипло вскрикивает, от удара его тело клонит вперед. Он запинается и валится на колени, широко упираясь ладонями в землю, снег морозно кусает оголившиеся запястья, пробирается под края перчаток и тает. — Блять… — тихо, на выдохе. Кэйа хочет скулить, он не слышал этого голоса больше двух лет. Вернувшись сегодня в свою пустую квартиру и увидев потухший Глаз бога, подумал, что никогда и не услышит больше. Его настигают быстро. За волосы дергают, запрокидывая голову назад и открывая беззащитное горло. Дилюк едва успевает выставить руку вперед и перехватить взметнувшийся нож, которым противник пытается перерезать его глотку. Сердце отбивает бешеный ритм, ужас течет по венам стремительными толчками. Дилюк тратит непозволительно много времени, чтобы встать. Кэйа с обреченным страхом понимает, что ему не поднять сейчас свой меч, сил не осталось даже на то, чтобы разогнуть спину и выпрямиться. Арбалетный болт все еще торчит из плеча, посылая острые болезненные импульсы по телу при каждом движении. Дилюк смаргивает мутную пелену перед глазами, упрямо сжимает челюсти и срывает с пояса Глаз порчи.

***

Когда бой заканчивается, Дилюка хватает буквально на пару десятков шагов. Нога соскальзывает, и он падает, вместе с пластами снега съезжает в глубокий овраг. Древко, торчащее из плеча, цепляется за склон и больно дергает, заставляя скулить в голос, пока он скатывается вниз. Тело ватное и будто онемевшее, даже раны перестают его беспокоить на какое-то время. Похоже на воздействие электро, но более интенсивно, Кэйа ни разу не чувствовал подобного раньше. Должно быть, так ощущается отдача от Глаза порчи. Вместо того, чтобы встать, Дилюк просто лежит и смотрит в темное небо, почти не моргая, словно выискивая там что-то. Взгляд Кэйи скользит следом, но кроме тяжелых, низко висящих, темных облаков и уходящих ввысь угольно-черных ветвей ничего нет. Даже звезды, и те не показываются. Холод вокруг становится все ощутимее. Вместо того, чтобы зажимать рану, Дилюк скребет испачканными в крови пальцами по груди, закованной в дорожный камзол, лезет во внутренний карман, но ослабевшая ладонь скатывается вниз раньше, чем он добирается до цели. Кэйа хочет заорать — «Вставай!». Сердце замедляется, удар за ударом. Кэйю душат бессильные слезы, он чувствует зарождающийся в глотке рык — «Не смей!». Дилюк, будто нарочно игнорируя его, захлебывается кровью, влажный хрип оседает в глотке, медный привкус заставляет голову кружиться от тошноты. Перед глазами все смазывается и плывет. Ощущать, как жизнь медленно покидает тело — невыносимо. Если бы Кэйа мог, он бы сжался в комок и зарыдал. Он и правда чувствует горячие капли, срывающиеся из уголков глаз вниз и теряющиеся где-то в висках. Дилюк медленно закрывает веки, смаргивая слезы, согревающие застывшую кожу. «Какого хрена ты сдался, Дилюк!? И просто лежишь тут, как побитый пес, покорно готовый сдохнуть!?» «Я найду и прибью тебя своими руками!» — зло думает Кэйа. Ярость не вытесняет зарождающуюся панику. Находясь в чужой голове, он не может ее остановить. Это ощущается неописуемо и странно, но Кэйа чувствует тот момент, когда сердце Дилюка перестает биться, и этот миг растягивается для него на долгие мгновения.. Оно остановилось. Дилюк не дышит. Не дышит. Он. Не. Дышит. Чувство нереальности накрывает с головой, все эмоции будто выгорели разом, оставляя Кэйю на пепелище, окуная его в пустоту вслед за чужим угасшим сознанием. Кэйа отчаянно воет, рассыпаясь на части. С отрешенным принятием он понимает, что не сможет собрать себя обратно снова. Дилюк мертв, и это худшие минуты в его жизни. Спустя вечность что-то меняется. Кэйа сосредотачивается на ощущениях, глаза все еще закрыты, вокруг кромешная тьма, но даже сквозь мутную дымку плавающего в болезненном бреду сознания Дилюка, Кэйа чувствует тепло и чужие прикосновения, не стремящиеся навредить. Кто-то меняет бинты на ране, осторожно обрабатывая рваные края.

***

В Мондштадте алыми лучами зарождается рассвет. Глаз бога в руке горит ровным уверенным пламенем. Кэйа открывает глаза, смотрит пустым взглядом в потолок и ощущает себя мертвым.