О кошмарах

***

Дилюку никогда не снились кошмары. Будучи ребенком, он сначала не понимал, что творится с Кэйей и молился Барбатосу, чтобы тот «не болел». Он волновался за нового друга, но не представлял, что может для него сделать. Потом Крепус объяснил ему, какими бывают сны, и Дилюк научился у Аделинды делать успокаивающий травяной чай и срывался в соседнюю спальню по ночам, только заслышав слабый вскрик за стеной. Дилюк никогда не расспрашивал его о том, что Кэйа видел. Было что-то такое в его выражении лица, что-то в непроглядной кобальтовой мгле вокруг бездны зрачка, что заставляло проглотить все зарождающиеся на языке вопросы. Дилюку никогда не снились кошмары, но теперь... На чужих землях он становится заложником худших снов в своей жизни и даже начинает понимать Кэйю немного. Но, в отличии от него, Дилюк совсем один каждую ночь, и некому ободряюще сжать его плечо, чтобы выдернуть из удушающего кошмара. Сначала его мучает бессонница. Обессилев, Дилюк хочет, чтобы это прекратилось, но когда он все-таки проваливается в мутное забытье на несколько часов, надеясь на оглушающую беспросветную темноту, то получает нечто иное. Он видит момент крушения своего привычного мира. Дилюк уничтожает и сминает его собственными руками, по локоть покрытыми алой кровью. Ему снится отец, окутанный черными цепями Глаза порчи. Когда их повозка переворачивается, фонарь раскалывается, расплескивая вокруг горячее пламя, рыжими всполохами в крадущейся тьме ночи мечется огонь. В небе, словно вторя приближающейся грозе, оглушительно ревет дракон. Дилюку страшно. Он, подающий надежды молодой капитан Ордо Фавониус, идеальный сын, вечно оправдывающий высокие ожидания отца, искусный владелец пиро стихии, и ему страшно как никогда. До неконтролируемой дрожи пальцев и трусливо подгибающихся коленей. В ладони ощущается рукоять кинжала, Дилюк судорожно вцепляется в нее пальцами, будто холодная сталь клинка — его единственное спасение. Вокруг ломаными безжизненными фигурами лежат тела. Рыцари ордена и работники винокурни, сопровождающие повозку домой, Дилюк знал их всех, и все они теперь мертвы. Кровь — хаотичными мазками на траве и одежде, она кажется черной в наступающих сумерках. Дилюк видел многое за годы службы капитаном, но никогда смерть не подбиралась так близко к людям, которых он знал всю жизнь и видел каждый день, выходя из дома и отправляясь в штаб. Это неожиданно ощущается иначе. Дракон лупит хвостом, сметая тела, рвет их мощными лапами так легко, словно бумажные фигурки. Широкие кожистые крылья каждым движением поднимают в воздух мелкий сор и дорожную пыль, закрывая обзор. Слышится лязг металла, доспехи сминаются под тяжелыми ударами, Дилюк видит, как огромные когти пропарывают бок лошади, метнувшейся в сторону леса, ее внутренности кровавой кашей вываливаются наружу, кобыла хрипит и судорожно дергает ногами, заваливаясь на бок. Последняя надежда убраться отсюда живыми тает вместе с испустившим дух животным. Дилюк чувствует подбирающуюся к горлу тошноту. Отец одним слитным движением перемахивает через борт перевернутой повозки. Бросает на него через плечо обеспокоенный взгляд и встает ровно между ним и беснующейся впереди тварью. Дилюк не моргая смотрит на широкую спину перед собой, и страх за отца заполняет каждую клеточку его тела. Крепус Рагнвиндр, лишенный какой-либо силы, простой человек, не владеющий ни даром архонтов, ни выдающимися воинскими навыками, прячет его за своей спиной словно маленького ребенка, выступая вперед без каких-либо сомнений. Дилюк хочет закричать, что его не надо защищать, что он способен помочь, но тело словно каменное, конечности врастают в землю — не шевельнуться. Разметавшиеся алые пряди лавой стекают по плечам отца, воздух становится плотнее, будто наполняется странной силой, Дилюк смаргивает наваждение, но темно-фиолетовая тяжелая энергия, скользящая по чужим ладоням, никуда не исчезает. Отец взмахивает руками, цепи будто материализуются в воздухе и обрушиваются на дракона, прибивая его к земле. Тот оглушающе ревет, конвульсивно бьет хвостом, ломая стволы деревьев, и пытается освободить крылья. Оковы натягиваются, звенья с треском, будто от электричества, жалобно звякают, но выдерживают. Цепь наматывается вокруг шеи дракона, стягивая ее все крепче, заставляя его хрипло рычать. В попытках глотнуть воздуха тот неистово мечется под действием проклятой сковывающей его силы. Крепус на секунду оборачивается, на его бледном лице целый спектр эмоций: испуг и цепкая сосредоточенность сменяются удивлением и неверием, он смотрит на свои руки в восхищении, всполохи темной энергии обнимают его ладони, тают на пальцах, следом его лицо озаряется торжеством победы. Острой тенью, изломом бровей скользит беспокойство. Он осматривает Дилюка с ног до головы в поисках ран, открывает рот, чтобы что-то сказать, как в один миг все меняется. Тварь, затихшая было секунды назад, громко взревев, взвивается вверх, резким рывком разбивая прочные звенья. Скребя массивными крыльями прямо по земле, дракон бросается вперед, раскрывая усеянную клыками пасть. Крепус видит ставшее мертвенно-бледным лицо Дилюка, его расширившиеся в ужасе глаза, но не успевает даже повернуться в сторону опасности. Дракон смыкает челюсти на его предплечье и с силой дергает головой, отец отлетает в сторону как тряпичная кукла. Дилюк застывает, все это будто происходит не с ним. Этого просто не может быть в реальности. Тварь сбрасывает остатки цепей, те тают и бесследно растворяются в воздухе. Отец не издает ни звука, так и лежит лицом вниз, изломанным силуэтом в отдалении, не подавая никаких признаков жизни. Незримые оковы будто разжимаются, отпускают Дилюка, и он бросается вперед. Дракон расправляет крылья, мощный взмах, Дилюка сносит с ног и прибивает к земле, чудовище поднимается в воздух, выше и выше. Он снова вскакивает, ему плевать, если ящер сейчас спикирует вниз, падая всем своим огромным телом прямо ему на голову. Сердце оглушительно отбивает дробь в ушах, он отчаянно бежит, едва переставляя будто налитые свинцом непослушные ноги. Все смазывается в бесконечный кошмар. Дилюк не помнит, как оттаскивает бессознательное тело отца к перевернутой повозке. Становится темнее с каждой минутой, тучи над головой плотные, иссиня-черные, готовые вот-вот пролиться дождем. Пламя от разбитого фонаря почти затухает, но даже в этом неверном свете Дилюк старается не смотреть на то, во что превратилась правая рука отца: конечность отсутствует до самого локтя, не отличить друг от друга бурые лоскуты кожи и некогда белоснежной рубашки, что рваными краями спутались в сплошное месиво. Дилюк судорожно втягивает воздух через нос, когда замечает торчащий скол плечевой кости. Дыхание отца слабое и поверхностное, Дилюк жадно вслушивается в короткие мелкие выдохи, судорожно вытаскивая из брюк ремень и обвязывая его вместо жгута выше раны. Пальцы дрожат и срываются, скользкие от крови, но он затягивает импровизированную повязку так сильно, как может. Главное — не поддаваться панике. Помощь наверняка уже близко. Жители Спрингвейла должны были издалека заметить беснующуюся в небе крылатую тварь… Кэйа должен был отправиться следом, как только закончит дела в ордене… Кто-нибудь обязательно придет. Дилюк сидит прямо на земле, крепко обхватив свои колени. Из мыслей его вырывает судорожный хрип. Отец вдруг резко распахивает глаза, взгляд в агонии мечется вокруг, не останавливаясь ни на чем дольше секунды, мажет пару раз по лицу Дилюка, но отец будто вовсе не осознает, где он и кто перед ним находится. Болевой шок? Дилюк сцепляет крепче зубы, с заметным усилием разжимает кулаки, чтобы придержать отца за плечо успокаивающе, взять за уцелевшую ладонь, но замечает странное: на руке перчатка, красный, словно крупный рубин, камень ловит отблески пламени, но это не все. Темно-фиолетовые, будто сотканные из дыма нити тянутся вверх к локтю, входят в кожу, растворяясь в ней, тонкими темными струйками витают вокруг. Каждый раз, как неведомая энергия касается предплечья, дрожь охватывает все тело отца, будто его раздирает на части изнутри. Дилюк срывает перчатку с чужой ладони и отбрасывает ее в сторону, кристалл острым уколом боли обжигает пальцы. Это не помогает. Дилюк с отчаянием смотрит, как тьма клубится лентами, ползет выше, переплетаясь словно змеи и вплавляясь в кожу. Отец вдруг дергает его на себя за ворот и впивается в лицо цепким осмысленным взглядом. Он открывает рот, но исторгает только булькающий хрип, капли крови вырываются вместе со звуком, попадают Дилюку на кожу, оседают вязким кармином на подбородке, пачкая отцовскую бороду. Наконец он откашливается, и первое, что Дилюк слышит, изо всех сил напрягая слух, короткое и тихое: — Убей… Дилюк отшатывается, словно от удара. Сердце будто перестает биться и осколками осыпается на дно клетки ребер. — Боль…но… — хрипло шепчет Крепус, — Ди..люк, помоги… Нет! Ни за что. Нет… Он хочет закричать — ты не можешь просить меня об этом! Но слова не слетают с его губ. Дилюк застывает мертвым изваянием, не способный отвести взгляда от подернутых мутной пеленой боли глаз отца. В руках снова ощущается рукоять верного кинжала. Дилюк получил его от Крепуса в тот год, когда вступил в ряды рыцарей Ордо Фавониус. Он же не вытаскивал его из ножен? Не брал в руки. Так почему? Дыхание отца становится поверхностным, срываясь на громкие хрипы, черты лица будто заостряются. Он пытается сжаться в комок, в надежде уйти от боли и мучительной агонии, но обессиленное тело не двигается. Крепус цепляет взглядом кинжал в его руках и слабо тянет уголок губ в ободряющей улыбке. Дилюку кажется, что его сейчас вывернет от ужаса. Он не может смотреть на чужие страдания, не может видеть, как тело отца неконтролируемо изгибается, словно ему выламывают все кости. Хриплое дыхание и стоны, полные боли — бесконечная агония намертво врезается в его память. Отец тянет ладонь к его лицу, но останавливается, так и не коснувшись щеки. — Я горжусь… — тихо повисает в воздухе, и это худшие слова, что Дилюк слышал в своей жизни. Первые капли дождя падают на землю. Узкое лезвие кинжала входит в плоть без сопротивления, пронзая грудную клетку, Крепус глухо выдыхает, коротко и будто удивленно, и замирает навсегда. Всего секунда, и его жизнь обрывается. Так быстро. Так… Дилюк отстраняется, клинок падает из рук, кровь на лезвии сразу же смазывается, размывается дождевой водой. Не считая шума падающих с неба капель, вокруг оглушающе тихо. Дилюк закрывает лицо ладонями, ткань некогда белых перчаток — темный кармин. Он склоняется над телом отца и воет, чувствуя как горячие слезы смешиваются с ледяными струями дождя. «Все случилось так быстро…» «Почему…» «Почему я ничего не смог сделать, чтобы остановить это?» Посторонний шум заставляет его поднять голову. Самую малость Дилюк надеется, что дракон вернулся, чтобы закончить начатое, и сейчас разорвет его на части, спасая от боли, ощерившейся сотнями лезвий, нещадно терзающих грудь. Он цепляет взглядом полуприкрытые пустые глаза отца и вскидывает голову, не способный выдержать навсегда застывшее безразличие на лице мертвеца. Подмога приходит, когда дождь уничтожает все следы произошедшей катастрофы. Дилюк встречает безжизненным стеклянным взглядом остроконечную звезду, утонувшую в темной синеве, и просыпается.

***

Иногда на этом его сон не обрывается. Кэйа выглядит неправильно, откуда странному мрачному торжеству взяться на его красивом лице? Даже сквозь сон это кажется нереальным. Фальшивка! Все было не так! Пусть только на один короткий вечер, до произнесенного Кэйей рокового признания, но они разделили разрушительную скорбь на двоих. Но сознание погружается глубже, стирает любые возражения отчаянно протестующего разума, и Дилюка утягивает на новый виток кошмара. Кэйа отступает. На его лице застывает смесь ужаса и боли. Казалось бы, совсем недавно Дилюк касался этой шеи в невесомых невинных поцелуях, держал за руку, переплетая пальцы в нежном касании, сейчас же яростное пламя беспощадно лижет бронзовую кожу, оставляя безобразные следы. Кэйа не поднимает свой меч. Он размыкает губы, пытаясь что-то сказать. Дилюк хватает ворот чужой рубашки, дергает Кэйю в сторону и вышибает его спиной дверь. Они выкатываются на задний двор, холодные струи дождя. Одежда мгновенно становится мокрой, пламя на его ладонях и лезвии меча шипит, испаряя холодные капли, но это только подстегивает Дилюка распалить огонь еще сильнее. Кэйа медленно поднимается на ноги и болезненно выдыхает, но тут же вскидывает упрямый взгляд, повторяя просьбу его выслушать. Дилюк не хочет слушать. У него внутри пусто, как в мрачных залах Бездны. Боль от потери отца срастается с липким страхом одиночества. Как он теперь сможет доверять хоть кому-то в этой жизни, если даже два самых близких человека, оба имели от него секреты. Отец не говорил об артефакте, что в конечном итоге забрал его жизнь, Кэйа и вовсе оказался не тем, кто он есть. Было ли хоть что-то настоящее в их счастливом детстве, рыцарской юности и ярко вспыхнувшей влюбленности? Кто он такой, этот незнакомец, что прожил с ним почти десять лет под одной крышей? Гром раскатистой волной прокатывается прямо над головой, в ушах снова воскресает рев дракона, заставляя Дилюка крупно вздрогнуть и оцепенеть на мгновение. Он опускает глаза вниз, перчатки все еще алые от пропитавшей их, въевшейся намертво крови. Пламя танцует на острие клеймора, замах, Кэйа вскрикивает и отшатывается назад, прижимает к лицу ладони. Черная глазная повязка обожженной разорванной тряпкой падает в траву — еще один секрет, который Дилюк был недостоин услышать. Кровь сочится сквозь пальцы, прижатые к правой половине лица, вместо плотного землистого запаха дождя все сильнее тянет гарью и паленой плотью, забивая ноздри. Видимый глаз Кэйи расширяется в ужасе. Он невольно сильнее сжимает рукоять все еще направленного острием в землю меча. Кэйа снова открывает рот. Каждое сказанное обреченным шепотом слово заставляет ледяную ярость клокотать внутри только сильнее. Дилюк сжимает рукоять клеймора двумя руками, берет полный замах и резким движением рассекает воздух. Кэйа не отскакивает и не уворачивается, не жмурит оставшийся целым глаз, так и стоит, упрямо сжав губы в тонкую изломанную нить, тихим звоном дрожит клинок, крепко зажатый в его правой руке, так и не взметнувшийся, чтобы дать отпор. Мысль пронзает мутное сознание словно стрела. Где льдисто-голубая вспышка? Он же помнит… Такая яркая, что ослепила его на мгновение и отбросила назад, будто бьющий в лицо морозный ветер с Драконьего хребта. Вместо этого широкое лезвие с хрустом врезается в ключицу, ломает кость, чертит ниже, рвет светлую ткань кителя рыцарской формы и тонкую бронзу кожи, словно распарывая грудь косой чертой. Губы Кэйи приоткрываются в немом крике, но с них не срывается ни звука. Дилюк второй раз за одну ночь болезненно осознает, какой молниеносно быстрой может быть смерть. Достаточно одного удара. Когда его тело тяжело падает на мокрую землю, Кэйа уже мертв. Такой удар невозможно пережить, невозможно заблокировать одноручным мечом, только увернуться. Но Кэйа встречает лезвие клинка с обреченным принятием и упрямой решимостью во взгляде. Дилюк застывает на месте. Чувство неправильности снова накрывает с головой. Ярость, секунду назад выжигающая грудь изнутри и бушующая там огненным смерчем, угасает и истончается, пока не остается только серый грязный пепел. Меч с глухим лязгом падает в траву. Дилюк следом рушится на колени перед неподвижным телом. Все происходит будто в вязком тумане. Он медленно опускает глаза, кровь проступает на чужой одежде, дождь размывает ее, бледно-розовым пропитывая ткань. Рана глубокая и длинная, практически прямая, если бы не изувеченный разлет ключиц. Этого не может быть. Он не хотел… Дрожащей ладонью он отводит пряди с лица, те кажутся черными от напитавшей их воды и крови. Рваный разрез с припухшими ярко-алыми краями рассекает бровь и веко, заходя на середину правой щеки. Даже это не уродует застывшее в изящном спокойствии лицо Кэйи. Смерть стирает с него боль и ужас, ярко продолжающие стоять перед глазами. Нет. Он правда мертв? Кэйа не может быть мертв, они еще не… поговорили? Дилюк касается чужой щеки, стирая капли и кровавые разводы, отводит мокрые пряди со лба, гладит Кэйю по волосам, согнувшись над ним и отчаянно ища ответа. Тот не реагирует. Дилюк ждет, что вот сейчас он сделает глубокий вдох, но рассеченная грудная клетка остается неподвижной. За плотно закрытыми веками навсегда остается скрыт и затухает свет ярчайших звезд. Дилюк чувствует горячие слезы на щеках и вину, способную переломить хребет. Он вскидывает голову, судорожно дыша и пытаясь проморгаться. Небо тоже отвечает ему кромешной темнотой.

***

Каждое утро, стирая холодный пот и дрожащими пальцами проверяя бережно хранимые во внутреннем кармане дорожного камзола письма из дома, он убеждает себя, что Кэйа жив. Напоминает себе, что этого не случилось.