О кошмарах

***

Их первая встреча не проходит гладко. Дилюк возвращается в город почти под вечер. Улицы полны жителей, все как раз заканчивают свои дела и, утомленные жарким днем и работой, неторопливо прогуливаются по залитым солнцем мостовым или спешат домой. Дилюк написал Эльзеру заранее, намереваясь первым делом проведать Долю ангелов и зайти в орден, чтобы поприветствовать Джинн и официально заявить о своем возвращении в город. Он идет через мост, знаменитые ветра свободы треплют алые пряди, бросают игриво в лицо, нежно и настойчиво подталкивают в спину. Дилюк вдыхает полной грудью, чувствуя наполняющий сердце трепет, и минует ворота. Мондштадт почти не меняется. Караульные на воротах узнают его мгновенно, Свен удивленно открывает рот, Лоуренс же и вовсе чуть не роняет свою алебарду, от неожиданности разжимая крепкую хватку. Дилюк приветственно кивает, но не задерживается, избегая вопросов. Все потом. Он спешит. Объясняться с каждым старым знакомым займет слишком много времени, дать городу пару дней помариноваться, прячась на винокурне, и за него с этим прекрасно справятся разлетевшиеся, как семена одуванчика на ветру, слухи. Лавки на площади пестрят яркими цветами, пахнет свежей выпечкой, раздается звон металла и приглушенная ругань Вагнера со стороны кузницы. Эльзер, взволнованно переминающийся с ноги на ногу, обнаруживается возле стойки Катерины. Та приветственно кивает Дилюку, через секунду уже вновь возвращаясь к своим делам и больше не удостаивая его взглядом. Эльзер мечется, не находя себе места, сначала пытаясь протянуть Дилюку ладонь для формального рукопожатия, но в итоге сдается и притягивает его к себе, сжимая в крепких объятиях. Дилюк искренне обнимает его в ответ, с такой силой, что тот громко охает и смеется. Ощущение того, что он наконец-то дома, становится еще ярче. Дилюк неосознанно скользит взглядом по толпе, цепляет рыцарскую форму Майлза, узнает малышку Флору, повзрослевшую за годы его отсутствия, замечает Шольца, бегущего куда-то по очередному поручению. Взгляд неторопливо блуждает, пока не натыкается на то, что искал. Того, кого искал. Дилюк будто чувствовал, знал, что он будет здесь, хоть и не предупреждал о своем возвращении в письмах. Кэйа стоит у доски объявлений Кошкиного хвоста и о чем-то увлеченно болтает с Дионой. Он тыкает пальцем в одно из объявлений, продолжая свою речь и бурно жестикулируя свободной рукой. Диона раздраженно дергает ушами и мечет хвостом, принимаясь что-то втолковывать Кэйе в ответ. Они не замечают его, пока вокруг Дилюка не образуется все больше шума. Донна громко охает и прижимает ладони ко рту, Флора смеется и приветственно машет ладонью. Марджори, заметившая его яркую шевелюру через стеклянную витрину, выходит из лавки, нарочито громко и весело выкрикивая: — Добро пожаловать домой, мастер Рагнвиндр! Наконец-то, мы заждались! Дилюк тут же прикипает взглядом к застывшей фигуре Кэйи. Тот поворачивает голову, и кипящая жизнью улица, как и весь мир между ними, на мгновение замирает: не трепещут на ветру знамена и растянутые между домами флажки, стихает болтовня прохожих и суматошная городская суета отходит на второй план. Морская глубина и темный кармин глаз встречаются. У Дилюка дыхание перехватывает и что-то в груди болезненно и тревожно сжимается на секунду. Он чувствует себя так, будто снова вернулся на поле боя и вовсе не уверен в своей победе. Диона, навострив уши, настороженно переводит взгляд с изменившегося в лице Кэйи и смотрит в сторону Дилюка тоже. Кэйа втягивает воздух несколькими судорожными глотками, его рот открывается, будто он намеревается что-то сказать, но, передумав, отворачивается. Он коротко бросает что-то Дионе на прощание и, резко развернувшись на пятках, широким шагом идет прочь, лишь кавалерийские сапоги стучат по мостовой. Дилюк шумно выдыхает, смотря на удаляющуюся напряженную спину и волну собранных в хвост иссиня-черных волос, прокатившуюся по плечам и лопаткам — Архонты, как же они отросли! Он тут же срывается следом. Дилюк хочет догнать его. Он торопливо выпутывается из приветственных рукопожатий, Стэнли вцепляется в его рукав, намереваясь очевидно рассказать все занимательные истории, произошедшие в Мондштадте за время его отсутствия. Когда Дилюк наконец-то, вежливо распрощавшись с собеседниками, вырывается и спешит по каменной лестнице вверх, перепрыгивая через ступени, Диона вырастает перед ним, по-кошачьи ловко преграждая путь и подпихивая вперед осоловело моргающую Маргарет. Как бы Дилюк не торопился, но воспитание не позволяет ему проигнорировать их. После долгого отсутствия, ночевок под открытым небом, постоянных погонь, битв и работы под прикрытием былые манеры аристократа кажутся чем-то инородным, будто пытаешься влезть не в свою шкуру или костюм, который давно мал и жмет в плечах. Он со скрипом вспоминает, каково это, и пытается соблюсти все приличия. Дилюк сдержанно улыбается, как болванчик кивая на все подряд и надеясь найти благовидный повод свернуть светскую беседу. Диона хитро щурится и показывает ему язык — маленький пособник, позволивший Кэйе проигнорировать его и сбежать. В штабе Кэйи не обнаруживается. На всякий случай он заглядывает в библиотеку, на немой вопрос Лиза отрицательно качает головой и провожает его понимающим взглядом. Кэйи нет ни в его их кабинете, ни в лаборатории алхимика, где тот, по словам Джинн, часто бывает. Тишиной ему отвечает и запертая дверь квартиры, адрес которой он выспрашивает у Хоффмана. Спустя некоторое время Дилюку приходится сдаться и перестать преследовать того, кто очевидно не хочет его видеть.

***

Кэйа заявляется на винокурню сам. Весь взъерошенный, помятый и злой. — Ты умер! — первое, что говорит ему Кэйа спустя годы разлуки. Он обвинительно яростно шипит и запускает в Дилюка его пиро Глаз бога с такой силой, будто надеется, что тот проломит ему голову. Дилюк ловит кристалл, волна тепла прокатывается по телу, заставляя покачнуться от влившейся в него элементальной силы. Внезапная эйфория кружит голову, хочется ощутить пламя пальцами, его обжигающий жар голой кожей, хочется запустить в небо яростного феникса, хочется притянуть Кэйю в объятия. Он знает, что между ними бездна нерешенных вопросов, но, архонты, он так скучал! Дилюк уже делает шаг вперед, намереваясь воплотить в жизнь свои мысли, но натыкается на острые грани зрачка и холодное синее море. Что ж, если у Кэйи все это время был его Глаз бога, злость вполне объяснима. Дилюк может это понять, но Кэйа все равно кажется чересчур взвинченным. — Почему ты так остро реагируешь? — осторожно произносит Дилюк, по изменившемуся лицу Кэйи он понимает, что лучше бы молчал. — Поч…? — Кэйа задыхается от возмущения, проглатывая слова. — Почему?! Кэйа выглядит действительно взбешенным. Он шагает вперед, резко сокращая расстояние между ними, Дилюк ожидает удара, но Кэйа только срывает повязку с лица и швыряет ее ему в грудь. Дилюк перехватывает падающий черный лоскут материи и крепко сжимает в кулаке, не отводя взгляда от открывшегося левого глаза. Темный зрачок и сияющее золото, от резких движений иссиня-черные пряди падают на лицо, и это выглядит завораживающе красиво, будто сокровище под темной морской гладью. Дилюк не знает, позволено ли ему, но он хочет прикоснуться, отвести волосы назад, проследить пальцами неровную линию шрама и гладкость кожи, но Кэйа отшатывается, как только он пытается дотронуться. — Остро реагирую, Дилюк!? — хрупкие льды смыкаются щитом, голос срывается на хриплый крик. — Да потому что я все видел! Так работает мой проклятый, провались он в бездну, глаз! В своем сне я видел ту ночь в деталях, ощутил каждую рану, что ты получил. Видел, как ты сдался! Я чувствовал, как твое сердце остановилось, Дилюк, ты был мертв, а я мог только молиться в той пустоте, которая осталась на месте твоего сознания. И ничего не мог сделать... А ты спрашиваешь меня, почему я так реагирую?! Кэйа выплевывает последний вопрос и весь сжимается, будто от боли, он вцепляется пальцами в рубашку на груди, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце и заполошное дыхание. Его лицо искажается, и он отворачивается, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Дилюк теряет дар речи. Эхом проносятся собственные кошмары, где Кэйа мертв, и это ощущается как конец и его жизни тоже. Он шагает вперед, осторожно касаясь чужого плеча, Кэйа остается неподвижен, и Дилюк притягивает его в свои объятия, позволяя спрятать лицо. — Это было... — раздается неуверенный слабый шепот, но Дилюк прерывает его. — Я знаю, прости, Кэйа. Прости. Дилюк прикрывает глаза и гладит его лопатки сквозь тонкую ткань рубашки, нежно перебирает волосы, зарываясь пальцами в гладкие темные пряди. Кэйа сжимает кольцо рук в ответ, заставляя его глухо выдохнуть весь воздух из легких. Они оба живы, и пока это так, дурацкие сны — не то, о чем стоит беспокоиться. — Кэйа, — Дилюк чувствует, как тот напрягается в его руках, — если ты этого не хочешь… нас — скажи, и я отступлю. Но если ты позволишь, я бы хотел остаться. Я не могу больше порознь… Они долго стоят в тишине без ответа, но Кэйа не разжимает своих рук.

***

Дилюк перестает видеть кошмары почти сразу. Реальность изгоняет все навязчивые мысли из его головы. Кэйа рядом, и он может сжать чужую ладонь, пробраться выше по запястью и ощутить на кончиках пальцев мерный ритм, с которым кровь бежит по венам. Он может целовать ключицы, которых никогда не касалось разрушительное лезвие меча, и ласкать бронзовую кожу, стирая из воспоминаний следы обжигающих языков пламени. Кэйа не носит повязку, когда они наедине. — Увижу все твои грязные секреты, мастер Дилюк, — весело заявляет он. После первого же пришедшего кошмара он выскакивает из их общей постели посреди ночи и резко останавливает Дилюка жестом, запрещая идти следом. Лицо у Кэйи пустое, ресницы дрожат, так что Дилюк и не думает его слушать. Он выжидает минуту, взволнованно собираясь с мыслями, и спускается вниз, предварительно заглянув на кухню и залезая в ящик с травами. Кэйа обнаруживается на улице, он вертит в руках незажженную сигарету, очевидно, не имея с собой ничего, чем мог бы ее подпалить. Дилюк предлагающе протягивает ладонь, но Кэйа, тихо хмыкнув, отрицательно мотает головой. Он сминает сигарету в кулаке, та ломается окончательно, и в воздухе едва различимо тянет табаком. — Сколько еще раз ты был на волосок от смерти? Ты пытался умереть там? — Кэйа цепко впивается в него взглядом. Он спрашивает предельно серьезно, и Дилюк чувствует это. — Нет. Конечно, нет. Я просто долгое время был один, — он невзначай ловит чужую ладонь, разжимает кулак, вытряхивая из него мелкое крошево сухого табака и мятую бумагу. Дилюк чувствует дрожь в чужих пальцах и подносит их к губам, отпечатывая мимолетный поцелуй на тыльной стороне ладони. — Что ты видел? Кэйа упрямо молчит, он садится на низкую каменную ограду, отделяющую дом от виноградников, и устремляет взгляд в темноту. Свет кристальных бабочек иногда бликом скользит по его задумчивому лицу. Дилюк буквально чувствует, как сейчас в этой умной голове ворочается ворох тревожных и тяжелых мыслей. — Что бы ты не увидел сейчас и не увидишь потом, просто знай, что я хотел вернуться. Всегда думал об этом, — Дилюк хотел бы знать, может ли он как-то смягчить для Кэйи тяжесть этих воспоминаний. Он склоняется ниже, запускает пальцы в иссиня-черный шелк прядей, отводит их в сторону и прижимается губами к виску, обнимает чужое лицо ладонями, заставляя поднять взгляд, мягко гладит скулу и оставляет осторожный поцелуй на поврежденном веке. Следующее касание губ заставляет сердце ломко сжаться, Кэйа отвечает на поцелуй, тянется вперед, будто пытаясь вплавиться в его тело, гладит Дилюка по плечам и запускает заледеневшие пальцы в волосы, приятно оттягивая пряди на затылке. Дилюк с сожалением шумно выдыхает, пора уводить его отсюда. Кэйа выскочил босиком, но сейчас не теплое лето, чтобы снова наслаждаться видом на беззаботно порхающих кристальных бабочек. — Может быть ты снова начнешь носить повязку? Кэйа сверкает в его сторону недовольным взглядом и упрямо мотает головой. Они возвращаются в дом рука об руку. После стольких лет Дилюк снова вспоминает, как готовить успокаивающий травяной чай. В темной кухне он рисует узоры кончиками пальцев на внутренней стороне чужой ладони и думает о том, что если они и способны справиться с этим, то несомненно вместе. … и однажды кошмары и правда оставляют их обоих.