Худший из святых

Банковская карточка с аппетитным хрустом дробит горку белого порошка, умело, аккуратно равняет стройные дорожки. — Гостю — право первой ночи, — широко ухмыляется Хидан, протягивая скатанную в трубку купюру.  Какузу рефлекторно отстраняется, брезгливо кривится. — Не употребляю.  — Тухлая ты сучка! — беззлобно фыркает Хидан и торопливо склоняется над гладью стола, проходится отточенным движением, вдыхает шумно, вбирает полной грудью, жадно полируя искристую пыль ноздрями. Резко выпрямившись, он судорожно трет лицо, трясет головой с громким стоном. — У-ух, бля! — восхищенно и, одновременно, по-детски обиженно, всхлипывает он. — Забористая дрянь!.. Твой дилер точно бодяжит снег с синтетикой!.. Какузу не был ханжой: в студенчестве и сам баловался запрещенкой, накануне сложных тестов пробовал рецептурный «адералл» для концентрации, на каникулах, в компании приятелей, смолил марихуану, щедро разбавленную табаком, чтобы расслабиться.  Но он никогда не переступал той невидимой, собственноручно начертанной границы - не употреблял «тяжеляк», не оказывался в зависимости.  Вид угашенного в хлам Хидана, против воли, будит в памяти замытые, вытесненные картины из давнего прошлого. Много лет назад, почти в прошлой жизни, он наблюдал, как сокурсник по магистратуре Принстона, одаренный до гениальности стипендиат Маршалла, вмиг и накрепко подсел на жесткие стимуляторы, сгорел за каких-то полгода. Труп его, обоссанный, замаранный рвотой, вывозили из кампуса ночью, под покровом постыдной тайны.  Администрация университета постаралась замять факт передоза, муниципальные власти ей подыграли, деликатно умолчав в официальных отчетах, отчего у юного таланта вдруг безо всякой причины встало сердце в неполных двадцать лет. Хидан крупно вздрагивает всем телом, лихорадочно, нервно расчесывает плечи и шею, вспахивая короткими ногтями кожу до вспухших ярких полос. Как подкошенный, он падает в кресло, растекается по пушистому ворсу, оседает безвольной куклой, вперив застывший расфокусированный взгляд в потолок. — Еба-ать…старик, это пиздец! По жести кроет… как бывалый, сука, скажу: твой пушер — сын псины сутулой, блядский наебщик! Этот белый точно разводили с синтетикой… с мяу-мяу скорее всего… от чистого снега так не развозит, уж поверь... — хрипло, невнятно, но отчаянно негодующе бормочет он, напряженно хмуря брови. Хидан конвульсивно и яростно стискивает пальцы, сжимая обивку подлокотника, спустя минуту его нервное оцепенение по щелчку сходит на нет, вмиг ободрившись, он подрывается, пружинисто, суетливо, начинает метаться по комнате, переворачивая все вверх дном.  — Где мобила….блядская трубка, где она?!  — скрипя зубами, торопливо, лихорадочно бормочет он, круша обстановку номера. — Надо набрать девчонок, да? Вызвать сюда, чтобы разбавить это болото!.. Какузу с радостью покинул бы это неприятное представление, но десны зудят, в горле першит от скребущей в гортани сухости, его вновь начинает терзать до боли знакомая жажда. С последнего «кровавого причастия» минуло уже несколько сухих дней. Легко отказавшись от одного сорта наркоты, Какузу, против воли, находился в плотной зависимости от другой. Это бесило неистово, до белых вспышек перед глазами, но от этого уже никуда не деться, это прискорбный факт его нынешнего бытия. — Я решил твою проблему, — стараясь не пускать в голос кипящего раздражения, клокотания мучительного голода, нарочито ровно, но твердо и громко говорит Какузу. — Теперь твоя очередь. Хидан замирает с ворохом скомканной одежды в руках, подвисает на секунду, потом резко разворачивается, подскакивает ближе, оказываясь вплотную. Огромные зрачки его топят красную радужку жирными нефтяными пятнами, на висках блестят мелкие капельки пота, кожа вокруг ноздрей горит болезненно-розовым, воспаленным. — А-а! Вот оно как, хах!.. Что, соскучился по вкусняшкам, старик? — мерзко лыбится он, брызжет слюней, громко клацая зубами при каждом слове. — Как теленок бегаешь за мамкиной сиськой, мда-а?.. Какузу с трудом сдерживается, чтобы не ударить Хидана в ехидную потную рожу, демонстративно одергивает рукав пиджака, глядит на часы. — Я спешу. Давай скорее с этим покончим, я вернусь к работе, а ты… займешься своей ерундой.. Хидан заходится надтреснутым, нездоровым хохотом, синеватая жилка на покрытом испариной лбу набухает, змеится выпуклым. Он демонстративно медленно, нарочито пошло проводит кончиком языка по нижней губе, оставляет глянцево-влажный след вязкой слюны, прикусывает розовую мякоть с такой силой, что поверх бледной каймы тут же проступает алая капля.  Она густая и сочная, она течет по коже неторопливо, томительно-медлительно, задерживается на выступе небритого подбородка, ухает ниже, очерчивая изгиб шеи. — Угощайся, сосунок, — ядовито-ласково шепчет Хидан, сверкая влажными шалыми глазами. Какузу рефлекторно сглатывает обильно скопившуюся во рту слюну, фоновый зуд в деснах перерастает в острую тянущую боль, желудок делает опасный кульбит, до тошноты сжимается голодными спазмами. Какузу омерзительно тошно оказаться в роли нищего на паперти, его буквально трясет от неприязни к собственной слабости, но больше — от искренней ненависти к Хидану, что играючи, походя, вовлек его в эту унизительную игру.. — Давай, старик, не стесняйся… ты же хочешь? По глазам вижу — хочешь! Жаждешь так, что аж стояк ловишь… так вперед! Пара глотков и будешь как новенький!.. Пока Хидан треплется, капля за каплей, драгоценная кровь его уходит в никуда. Стекая по горлу, она впитывается в ворот сетчатой майки, окрашивая неоновое волокно багровым.  Какузу физически больно от напрасной траты ценного ресурса, он душит в себе последние отголоски гордыни, резким выпадом крепко впивается в спутанные волосы на теплом затылке. Какузу грубо запрокидывает голову Хидана, надежно фиксируя второй рукой поперек горла.  Вблизи запах свежей крови почти оглушает, пленяет с неистовой силой: медвяно-сладкий, солоно-медный, он абсолютно неотразим. Какузу силится отдышаться, отстраниться, чтобы прочистить мозги, но все тщетно. Он сдается и злобно, с нескрываемой яростью, припадает к кровоточащим губам. Он рвет зубами бледную мякоть, алчно присасывается плотоядной пиявкой, упивается металлическим вкусом, каждым глотком отнятой и присвоенной жизни.  Какузу до дрожи хочется смежить веки, его остро тянет сдаться с потрохами животному удовольствию насыщения, но он противится воли инстинкта, упрямо держит глаза широко открытыми. Вблизи он чудовищно явственно различает хрупкий рисунок синеватых сосудов под прозрачной пленкой мраморной кожи, замечает изгиб повлажневших, слипшихся стрелами пепельных ресниц, возмутительно явственно ловит ликующее торжество в опьяненном наркотиком взгляде. Хидан, вопреки ожиданиям, не противится, он до странного покорен, подозрительно послушен каждому движению, даже не вздрагивает, когда Какузу с силой смыкает челюсти, нанося новые раны, глубокие, явно болезненные, отворяющие крови больше путей. Всего за минуту Какузу превращает губы Хидана в изодранное, вспухшее алым, разительно контрастирующее со строгой стерильностью бледного лица кровавое месиво. Увлекшись, Какузу пропускает момент, когда к его шее ледяным жалом льнет лезвие. Вздрогнув от неожиданности, он нехотя отстраняется, чувствует щекотную влажную дорожку от пореза к воротничку рубашки, мерзко-теплую липкость под тугим узлом галстука. Хидан щерится, обнажая испачканные кровью зубы, без того точечные черты его заостряются до предела, застывают в гротескном, хищном оскале, исполняются едкого как кислота сардонического веселья.  Какузу мелко сглатывает и кромка лезвия опасно просаживается вглубь кожи. Боли нет, есть лишь колотящееся в такт пульсу ослепительное бешенство. Хидан, не убирая клинка, проводит шершавым языком аккурат по кромке режущего края, чувствительно задевая свежую рану. Он смакует собранные капли крови, тихо и вкрадчиво, издевательски нежно выдыхает прямо в губы: — Знаешь, на вкус, ты — рядовой смертный…так, очередная животинка на убой. Что, думал, особенный? Лишь потому, что тешишь себя иллюзией власти над всем материальным? Тупой ты обмудок! Ни-ху-я. Ты — посредственность. Такой же, как все прочие… Годы, десятилетия, Какузу искренне полагал, что успешно изжил в себе пылкую порывистость юности, что оброс достаточно крепкой дубленой шкурой, чтобы игнорировать любые выпады извне. Но встреча с Хиданом тычет его носом в очевидное: он был наивен и заблуждался. Сучья судьба с удовольствием, со всей наглядностью обнажает бесспорное: даже повзрослев и постарев, Какузу недалеко ушел от того вспыльчивого малолетнего пиздюка из трущоб, что когда-то рвал глотки каждому, посмевшему унизить его; что безрассудно и злобно кидался в бой с отчаянной смелостью, бросая вызов всему враждебному миру вокруг. Какузу искренне презирает в себе останки прежнего «я». Но, как бы ни старался, ему не уйти от ядра своей сути. Против воли, Какузу разом и до самого дна испивает вскрывшуюся истину: нищий жадный оборванец из полузабытого прошлого — это все еще он, это его сердцевина, его остов.  Все прочее — лишь нанесенная ветрами времени пыль, мимикрия под маску нормальности. Скрытый за выученной холодностью, за налетом престижного образования, за дорогой тканью пошитого на заказ костюма, это все еще он — тот самый мальчишка, импульсивный, горделивый, запальчивый, гневливый до одури… такой, каким он был исторгнут из материнской утробы в подлунный мир. Какузу на секунду замирает от остроты снизошедшего озарения.  И тут же загорается, вспыхивает. Ярко, исступленно, с необузданной мощью взрывается, выпуская на волю то, что десятки лет сдерживал, отрицал, что копил в себе, подавляя отвращение ко всему сущему. Вопреки голосу рассудка, рискуя жизнью, Какузу поддается власти этой ослепительной вспышки подсознательном бури.  Годы в университетской сборной не прошли даром, ассоциация студенческого спорта могла бы гордиться им: мышечная память не подводит, отточенным движением он перехватывает руку с зажатым клинком, резко выкручивает запястье под неестественным углом, заставляя противника выронить оружие. Пользуясь захваченным предплечьем как рычагом, Какузу агрессивно выворачивает в болевом приеме плечевой сустав, со всей дури вбивает Хидана лицом в пол. Наслаждаясь очевидным превосходством в массе, он плотно фиксирует оппонента, вонзается коленом промеж лопаток, беспощадно обрушивается сверху, наседает. Слух ласкает приглушенный хруст вывернутых суставов, Хидан извивается, кричит от боли, извергает поток грязной ругани вперемешку с пенной кровавой слюной. Какузу, не отпуская плененной руки, в сладости аффекта, пригибается ближе, с искренним удовольствием шипит Хидану на ухо: — Ну, как тебе такое, несмертный ты мой?.. Хидан брыкается, дергается отчаянно, но лишь  усугубляет свое положение, его кости крошатся с аппетитным призвуком пачки крекеров под подошвой ботинка. Он извивается, воет нечеловеческим голосом, размазывая по загаженному ковру слезы и сопли, багровые сгустки свернувшейся крови. Какузу удерживает его железным хватом, прессует бетонным монолитом, прожимая, додавливая, сокрушая последние крохи сопротивления. Наконец, когда от громкого ора Хидана остается лишь жалкий скулеж, когда захваченная кисть, кажется, уже перемолота в труху, Какузу ласково отводит свободной рукой слипшиеся от пота прозрачные пряди со взмокшего лба, зачесывает их назад в серо-стальную гущу. Он проходится пальцами по теплому скальпу нежно, неспешно, чуть царапая кожу ногтями, захватывает полной горстью паутину волос, оттягивает плавно, настойчиво, заставляет поднять голову. — И кто теперь «животинка на убой», а? Хидан стонет от боли, напряженно вибрирует, корчится, а потом вдруг резко затихает, успокаивается ритмом дыхания, пульсом, каждой мышцей. Он разом обмякает, повисая в захвате безвольной марионеткой, которой обрубили все нити. Не обращая внимания на то, как рвутся волосы в кулаке Какузу, Хидан поворачивает голову набок, искоса взирая чернильными пятнами расширенных зрачков, хрипит сквозь месиво запекшихся бурым разбитых губ:  — Хор-рош, признаю, старик… ты пиздец как хорош! С-сдаюсь… Какузу, не ожидавший столь стремительной капитуляции, удивленно вскидывает брови, на краткий миг ослабляет хватку. Хидан пользуется его секундной слабостью, скользкой промасленной тварью выворачивается из залома, уходит из захвата, откатывается подальше, споро оказывается на ногах. Он шипит, морщится, сорит ругательствами стиснув зубы, но попыток подобрать лезвие и вновь атаковать не делает. Лишь зыркает яростно, со странной смесью злости и восхищения, глядит тяжело из-под дымчатой тени пепельных ресниц, соблюдает дистанцию.  Какузу усмехается криво, слизывает с сухих губ остатки чужой крови, вскидывает подбородок повыше, упрямо обозначая непреклонность своей позиции. Хидан отвечает ему нервным смехом, отстраняется, дрожащими пальцами осторожно обхватывает перемолотое в крошку запястье, силясь унять острую боль, баюкает поврежденную конечность, прижимая к груди. Какузу одергивает полы пиджака, поправляет узел сбившегося галстука, все еще липковатого от не высохшей крови.  Он опускается в кресло, наливает себе на два пальца янтарной жидкости из стоящего подле графина. Без льда пойло кажется слишком крепким, в нем излишне остро ощущается привкус выдержки в дубовой бочке, приторно чувствуется вкус засахаренной груши и душный отзвук крепких алкогольных паров. Какузу, пригубив, едва заметно морщится. Да, виски хорош, но комнатная температура губит всю прелесть напитка. — Надеюсь, мы урегулировали конфликт? — спрашивает Какузу, перекатывая в ладонях стакан. Хидан беззастенчиво сплевывает бурым прямиком на изгаженный, некогда белый ковер, он падает в кресло напротив, шмыгает разбитым носом, подбирая кровавые сопли. — Сука ты, — легко и искренне припечатывает Хидан. — Знаю, — признает Какузу, продолжая давиться неприятным напитком. — И? — И я сука, —  соглашается Хидан, выцарапывая из-под кресла банку наверняка тошнотворно-теплого пива. Он тянет за алюминиевое кольцо, сдувает поднявшуюся пену, прикладывается жадно, хлещет напиток так споро, словно пьет пресную воду. — Ладно, цугцванг, сукин ты сын! Будешь поставлять стафф, взамен можешь кормиться от меня. Ибо «кто не ест плоти Его, тот не имеет жизни», так уж завещал Вседержитель, да и хуй бы с тобой!.. Какузу пытается не выказать признаков очевидного облегчения, ведь он более чем удовлетворен воцарившимся зыбким перемирием.  Извилистая, неподвластная разуму, прихотливая логика Хидана впервые так откровенно играет ему на руку. Какузу одним большим глотком приканчивает неприятное содержимое стакана, говорит нарочито лениво: — Хорошо, это приемлемые условия. *простите за пунктуацию и орфографию, я редактировала и публиковала с телефона, буду искренне рада вашим правкам и отзывам)