Худший из святых

Последние отношения Какузу — двухлетний контракт с одной весьма неглупой особой из АНФ. Он помог ее семье избежать банкротства, щедро инвестировав в фамильную винодельню, а взамен получил сеть налаженных связей по всей Западной Европе, выход на повязанных с аристократией политиков. Чуть пресноватый секс и статусный эскорт на мероприятиях шли приятным дополнением. По истечении срока они расстались как хорошие деловые партнеры, каждый получил свое, никто не видел смысла в продлении контракта. С тех пор Какузу не заводил постоянных связей, пользовался услугами агентств, когда ему требовался эскорт для выхода в свет или смазливое личико ради удовлетворения физических нужд. После сорока пяти, по счастью, секс стал интересовать его значительно меньше, он превратился в необязательную, порой утомительную физкультуру, стал очередным способом скинуть накопившийся стресс. Куда большее удовлетворение приносили удачно закрытые сделки и хорошие финансовые отчеты. Такой расклад полностью устраивал его, освобождал время для действительно важных дел. Досадно, что побочным эффектом самоубийственной мессы стало не только улучшение физических кондиций, но и «откат» притихшего было либидо к молодому состоянию. Это было откровенно лишним, Какузу предпочел бы и дальше сохранять хладнокровие перед лицом инстинктов. Но получилось как получилось. Какузу с усмешкой отмечает, как изменился облик элитных секс-работниц за минувшие десять лет: у нынешних жриц любви, как под копирку — дипломы неплохих университетов, знание двух и более языков, тотальное отсутствие пластики, кристально чистые анализы и безупречные кредитные истории. Бонусом — сертификаты массажисток и навыки оказания первой помощи. Буйство силикона и старый добрый триппер канули в лету. Какузу походя цепляет несколько анкет, смахнув вкладку, он прочищает горло, разминает затекшую шею. Впереди его ждет напряженная, до зубовного скрежета неприятная встреча с антикризисной комиссией. Он дает отмашку менеджерам и юристам, собравшимся в приемной. Замыкает вереницу вошедших Зенгей, кладет на стол пачку подписанных бумаг — новые соглашения об отказе от конкуренции. Судя по мешкам под глазами, спал его зам последние дни еще меньше обычного. Но зная характер Зангея, Какуузу уверен, что тот выстоит до конца финансового года. Какузу поднимается, упираясь ладонями в стол, обводит собравшихся пристальным взглядом, давая прочувствовать серьезность ситуации. - Сейчас я обрисую нашу коллективную позицию относительно новых исков от КЦБ, задача — досудебное урегулирование. Полагаюсь на ваш профессионализм и актерские навыки… На благотворительном вечере фонда Джонсона, как всегда омерзительно душно от лицемерия собравшейся публики. Какузу готов поставить половину своих оффшорных счетов на то, что всем окружающим, как и ему самому - откровенно плевать на нехватку питьевой воды в Ботсване, они здесь лишь для того, чтобы заселить лицом перед репортерами и получить поблажки от налоговой. Какузу изнемогает от скуки и раздражения, но сохраняет маску светского интереса, пожимая руки длинной веренице мужчин в скучных костюмах, отвешивает стандартные комплименты их однотипным спутницам в громоздких ювелирных обвесах. Какузу искренне брезгует большей частью собеседников, особенно теми из них, кто в жизни своей палец о палец не ударили, унаследовав, а не заработав свое состояние. За двадцать лет работы в найме он изучил каждый дюйм изнанки этих зажравшихся тварей, сполна хлебнув их узколобой косности, поражающей воображение, ничем не обоснованной спеси. Под ледяным доспехом отрепетированной учтивости — кипучая ненависть, жгучее чувство тошнотворного презрения к бездарности, к порхающей праздности чуждого ему легкомысленного бытия. Вечер идет своим чередом, Какузу, улучив момент, ускользает в благостную тишину уборной, где тщательно намыливает руки, силясь стереть с ладоней липковатые прикосновения десятка неприятных ему людей. В уединении отделанной золотом и мрамором комнаты его подлавливает Хошигаке. — Поздравляю с победой. — С какой из? — Вы ведь держатель крупного пакет «Доджерс»? Они только что раскатали «Колорадо Рокиз»: четыре — одиннадцать, разгромный счет. Первое место в западном дивизионе у вас кармане. Какузу стряхивает с пальцев капли воды, тянется за хрустящими белоснежным полотенцем. — Я равнодушен к спорту, но отдаю должное менеджменту и фронт-офису команды, инвестиция оказалась весьма выгодной. Хошигаке пристально смотрит на него через подернутое патиной старинное зеркало, оскаливается частоколом неровных зубов. Какузу отчего-то вдруг импонирует этот его неприкрытый изъян: даже став заметной медийной персоной Хошигаке не посчитал нужным тратить время на наведение внешнего лоска, не попытался сгладить некрасивую резкость своих грубых черт, не предпринял попытки исправить откровенно уродливый прикус. Как и общность в происхождении из самых низов, такое равнодушие к показухе в чем-то роднит их. Какузу оборачивается к Хошигаке, достает из кармана пиджака неприметный коробок черного пластика — портативный широкополосный глушитель, подавляющий сигналы цифровой связи и управления. Приятная обновка для защиты приватности от его службы безопасности. Какузу нажимает на кнопку, обращается к собеседнику, отбросив шелуху приличий, спрашивает прямо: — Что тебе нужно? Хошигаке проверяет свой телефон, удовлетворенно хмыкает, поняв, что отрезан от внешнего мира. — Славный джаммер, удивительно компактный. Поделитесь контактами производителя? — Нет. Для личного пользования. — Жаль, могли бы запустить в серийное производство. - Ближе к делу, — обрывает его Какузу. Хошигаке, к его части, разом отставляет светские расшаркивания. — Фугуки умрет двадцать пятого. Какузу упирается бедром в каменный постамент раковины, скрещивает руки на груди. — Разве? Как по мне, старик в неплохой форме встречал его на форуме в Сан-Диего на прошлой неделе. Хошигаке глядит исподлобья, упорствует: — Поверьте мне, он покойник. Какузу заинтересован до крайности, но внешне остается безразличен. — Откуда информация? Ты вроде не из тех, кто опускается до спекуляции сомнительными слухами. Мелковато для птицы твоего полета. Хошигаке игнорирует шпильку в свой адрес, чуть подается вперед, говорит так тихо, что хрипловатый голос его почти тонет в шуме все еще льющейся из крана воды. - Ваш с Итачи общий друг расписался кровью: Фугуки Суйказан скончается от сердечной недостаточности ровно в полдень двадцать пятого. Какузу читает между строк: по наводке Учихи, своими хтоническими уловками, Хидан расправится с прямым конкурентом Хошигаке. Интересно…до колкой мигрени в висках — тревожно. С этим мистическим дерьмом стоило бы уже разобраться всерьез. — Любопытно. Но почему сливаешь инсайд мне? Разве это не твоя личная вендетта с бывшим патроном? Хошигаке щерится пуще прежнего, глаза его, чуть раскосые, золотящиеся коньячной терпкостью, сужаются в стылом прищуре. — Мне нужен сильный внешний игрок без очевидной ангажированности к «Кири». Не хочу получить новые иски от федералов из торговой комиссии. Какузу прикидывает расклад, моделирует в уме россыпь возможных вариантов. По большей части слова Хошигаке неплохо бьются с реальным положением дел. Но остаются нюансы — Значит, ты опять на карандаше у прокурорских и следаков КЦБ? Могу поспорить, антимонопольщики спят и видят, как бы впаять тебе восемь лет общего режима с конфискацией, - Какузу бьет наотмашь, не подбирая корректных формулировок. - Хочешь использовать мои ресурсы, чтобы отвести огонь от себя? Хошигаке также не видит смысла отрицать очевидное. — Для вас игра стоит свеч, заработаете на росте акций уже через квартал, когда энергетический сектор вновь откатится до средних значений. Игра в долгую, но хеджевик вашего калибра может позволить себе такую роскошь. А мы будем спокойны, что крупный пакет не уйдет в чужие руки. Как уляжется пыль, “Кири” выкупит акции через сторонние конторы, гарантируем цену на десять с половиной процентов выше рынка. Все в плюсе, бонусом — никаких репутационных потерь для обеих сторон. В голове Какузу привычно щелкает бездушная счетная машинка, он вынужденно признает правоту Хошигаке, тот неплохо ориентируется в политике и хорошо чувствует рынок. Но кроме потенциальной прибыли Какузу вдруг искренне волнует вопрос личного характера. — Ты на удивление уверен в своих позициях, неужто так доверяешь Учихе и его сомнительным связям? Хошигаке расправляет широкий разлет плеч, костюмная ткань едва не трещит под натиском мышц, с неприкрытым смешком он поднимает брови: — О, так вы не в курсе? Надо отдать Итачи должное - его мастерство затыкать рты инсайдерам и прессе выше всяких похвал. Какузу скрывает замешательство, подступившее к тонкому льду внешней холодности. Он ненавидит быть аутсайдером во всем, что касается дела. - Половину своих акций «Кири» я отписал в пользу Итачи. За красивые глаза… и за заслуги перед компанией, разумеется. Как равноправному партнеру, я полностью доверяю ему. Какузу прессует в себе малейшие отзвуки абсолютно искреннего изумления, столь алогичное перераспределение миллиардных активов ему откровенно в новинку. Хошигаке никогда не производил впечатление пылкого юнца во власти гормонов, способного из-за любовной прихоти, по щелчку, отдать половину непосильным трудом нажитого на сторону. Хошигаке казался прагматичным, взвешенным и разумным игроком, хорошо понимающим правила, конъюнктуру и тонкости их непростого ремесла. Оттого вдвойне странно выглядит этот скоропалительный финансовый союз: Хошигаке - выходец из низов, добившийся всего сам и Учиха - отпрыск богатейшей, заскорузлой семейки магнатов с юга, испокон веков спонсирующих ультраправое крыло республиканцев. Их слияние - не просто легкомысленная однополая интрижка, которую обсосут на страницах таблоидов и в кулуарах. Это политическое заявление, настоящий плевок в лицо всем правилам и традициям. Сопряжение столь крупных активов являет собой юридический факт покрепче легального брака. Да, пока еще не публичный, но то дело времени. —Самоуверенность на грани суицида. Трахаешь отпрыска сенатора, походя отписываешь ему неприлично много денег…не боишься расправы со стороны неофициального тестя? Методы Учих никогда не отличались деликатностью, помяни мое слово. Хошигаке упрямо вздергивает заросший густой щетиной квадратный подбородок. — Демонстративная казнь любовника сына на глазах у мировой прессы? Вряд ли Фугаку Учиха может позволить себе такой громкий скандал накануне выборов, — уверенно парирует он. — Так что вы решили? Какузу не торопится, ему предстоит перепроверить информацию, взвесить потенциальную выгоду и скрытые риски. — Если мой, кхм, друг подтвердит информацию, я рассмотрю твое предложение всерьез. Но у меня будет пара условий. Хошигаке заходится хриплым смехом, кивает, легко принимая условия, словно ожидал подобного. — Мне всегда нравился ваш стиль, буду ждать звонка. Какузу глушит вязкую черную жижу прежде запрещенного врачами крепкого кофе. — Что там по «Кири»? Зецу достает из кармана сложенную вчетверо распечатку, расправляет бумагу поверх стола, тычет пальцем в нужные пункты. — Пятьдесят процентов акций Хошигаке «Кири Электрик» действительно переданы Учиха Итачи. Репортеров и осведомителей неслабо так прижали, раз об этом еще не трубят газетчики. Но бумаги подписаны всеми интересантами, заверены компетентными органами. Полный пакет документов я отправил вам по защищенному каналу. — Не думал, что это часть многоходовки, обманный маневр? Зецу пожимает плечами, лицо его остается спокойным, пустым, как чистый холст. — Я ничего не думаю, это за пределами моих компетенций. Просто перечисляю достоверно известные факты: мои спецы взломали защиту конторы, документы прямиком с их сервака, номер договора бьется через федеральный реестр, по всем источникам чисто, не подкопаться. Значит, Хошигаке не лгал. Изрядно возросшая в капитализации за последние два года «Кири» и все ее сателлиты теперь оказались поровну поделены между законным основателем и его любовником. Какузу остается лишь подивиться хватке Учихи. С позиции постельной интрижки тот, каким-то образом, прыгнул до самого верха, оказавшись в статусе полноценного совладельца. Приходится лишь гадать, какими уловками он прогнул Хошигаке так основательно, что тот безропотно отписал на него половину активов. Какузу далек от веры в безоглядную любовь, но доверяет документам. Он отпускает Зецу и отбивает на телефоне краткое сообщение, назначая срочную встречу. Хидан лениво перекидывает сигарету из одного угла рта в другой, на коленях его елозит размалеванный мальчик, извивается, трется ритмично. Какузу с каменным лицом цедит минералку, пристальный взгляд его холоднее, чем кубики льда в стакане. — Этому типу пизда, отвечаю, — Хидан выдыхает щедрую струю сизого дыма в паутину лучей стробоскопов, ладони его неспешно блуждают по ложбинке обнаженной поясницы, по округлости ягодиц охотно гнущегося навстречу ласке мальчика. Какузу теряет последние крохи терпения, грубо прогоняет стриптизера, резко придвигается к дрейфующему во власти плюшевого дивана Хидан. Хватает его за ворот драной майки, вздергивает жестко, повторяет вопрос, печатая низким рыком каждое слово. — Это случится ровно в указанное время? Точно? Ты уверен? Хидан делает смехотворно вялую попытку вырваться, но быстро сдается, повисая безвольным мешком. Судя по лицу, он уже плотно вмазался: зрачки - мелкие точки, не реагирующие на перемену освещения, лихорадочно-яркий румянец на обычно бледных щеках заметен даже в клубном полумраке. Дерьмо. Какузу ненавидит вести дела с наркоманами. Хидан тянет сухую корку обкусанных губ, из открывшихся мелких трещинок темным соком просачивается свежая кровь. На мгновение Какузу дает слабину, рефлекторно сглатывает щедро выступившую слюну, пережидает волну горячечной дрожи, кипятком плеснувшую под ребрами. Он прикрывает глаза, считает удары сердца, с величайшим трудом, но берет себя в руки, заглушая отчаянный крик жажды. Хидан не упускает этого, скалится с явной издевкой: — Расслабься, а? Все будет в лучшем виде. Мне дали пробирку крови, жертва назначена и все предрешено. Учиха подтвердит: у него в той богадельне куплены все, от главврача до гребаных санитаров! Какузу не удовлетворен ответом, он наседает крепче, стискивает пылающую кожу вспотевшей шеи, ощутимо придушивает говнюка, смыкая пальцы поперек гортани. — Бля, да помрет он, сука ты паранойная… сдохнет минута в минуту!.. — хрипит Хидан, багровея лицом. Какузу разжимает тиски пальцев и Хидан валится обратно, долго, надсадно кашляет, борясь с рвотными позывами, мелкими глотками приканчивает бокал цветастого коктейля. Кажется, сеанс легкого удушения неплохо прочищает его забитый розовой ватой спекшийся мозг. — Старик, ты заебал уже своим маловерием! — с искренней, какой-то детской обидой, гневно выплевывает Хидан, растирая стремительно наливающийся краской оттиск пятерни на горле. — Сука неблагодарная - вот ты кто! Быстро же ты позабыл своего благодетеля, а? Давай-ка напомню: только мне одному ты обязан своей тошнотно скучной жизнью! Только благодаря мне Вседержитель обратил внимание на твою сморщенную жопу, и если не мое заступничество — гнить бы тебе сейчас в могиле, сраный ты урод!.. Какузу спокойно выслушивает яростную тираду, кроша ноющими зубами кусок льда. Выкинув из чужих слов излишнюю патетику, скрепя сердце, он признает правоту Хидана: только благодаря этой красноглазой обдолбанной швали он все еще здесь, в мире живых, может дышать, принимать решения, действовать. Может продолжить дело своей жизни. Наконец, спустя долгую минуту тягостно молчания, сквозь басы громкой музыки, Какузу выдыхает с жгучим неудовольствием: — Хорошо. Насупившийся Хидан вдруг разом веселеет, резко светлеет лицом. Калейдоскоп его эмоций сменяется с ошеломительной, ненормальной для любого психически здорового человека быстротой. — Да! Вот и я об этом! Следуй за волею Владыки, отдайся его власти и обретаешь все, чего так страстно жаждешь, - с чувством, с жаром пятидесятника, восклицает Хидан. Какузу вздыхает тяжко, откидывается на неприятно вязкую спинку пушистого дивана, набирает Хошигаке: «я в деле». Ответ по шифрованному каналу следует почти сразу: «признателен, вы не будете разочарованы». Какузу отводит взгляд от экрана и замечает, что Хидан вдруг крупно вздрагивает, крупная дрожь прокатывается по его безвольному телу приливной волной, прошивает эпилептической судорогой от макушки до пяток. Хидан резко выпрямляется. Натянутой нитями марионеткой садится неестественно прямо, движения его, обычно расхлябанные, становятся механически четкими. Мутные глаза под кружевом длинных ресниц проясняются, исполняются кристально-ясной цепкости, зрачки ширятся, заполоняют красный проблеск радужки тревожным зевом сосущей пустоты. Из приоткрытого рта Хидана раздается надтреснутый голос, он низкий и незнакомый, он клеймит воздух между ними. - Даже долготерпению мучеников есть предел. А ты ступаешь по краю. Будь осторожен. Какузу с усилием сглатывает шершавый ком, заперший горло, в словах Хидана нет ни капли показной угрозы, лишь спокойная уверенность в глубинной, осязаемой внутренней силе. В словах его - прохладное и смертоносное предостережение: есть красная линия, ступить за которую - подписать себе приговор. Словно хлесткая пощечина, которой достаточно, чтобы волосы на теле Какузу встали дыбом, а по позвонкам, от затылка и до копчика, пробежала ледяная волна понимания: он все еще бесконечно далек от осознания истинной природы той твари, что сидит сейчас перед ним, умело маскируясь под личину человека. Людское в Хидане, включая все его слабости и пороки - тонкая вуаль золотого песка, нанесенная бирюзовой волной на острые скалы. А за бумажной ширмой, расписанной сочными мазками прихотливой кисти - пасть чудовища, оскал монстра, которому нет ни имени, ни описания на языке людей. Хидан есть и всегда будет не тем, чем кажется на первый взгляд. Со всеми его пространными речами, со смехотворной фасадной очевидностью, он - существо совершенно иного порядка, что можно познать не умом, не анализом, но интуицией, нутряным чутьем. Какузу вытирает враз взмокшие холодные ладони о ткань брюк, ему тяжко дается поражение, но хватает ума и жизненного опыта, чтобы ровно ответить: - Я тебя понял. Хидан еще пару минут сохраняет это странное, неестественное сосредоточение в черных зрачках, нечеловеческую, едва сдерживаемую силу в каждой клетке подобравшего, натянутого как тетива тела. И вдруг все исчезает, смывается резким приливом, уходя обратно в непроглядную глубину темных вод. Затаивается коварно до очередного выплеска. Мало помалу смягчается рисунок плеч и белых рук, вздыбленные буграми мышцы оплывают расслабленной гладью, белое тело вновь проседает в щедрый ворс пушистого сиденья. Хидан, словно в приступе жесточайшего похмелья, хватается за голову, горбится, страдальчески возводит глаза к потолку, - Бля, башка…ну на кой хер выбесил меня, а? Стоило оно того, сука ты старперская?.. Два грамма чистого снега и бутылка «Родеза» - коту под хвост, - досадливо морщится он, явно недовольный обретенной трезвостью. - Мудак ты, чтоб тебя по кругу черти пустили, ублюдок!.. Хидан судорожно выцарапывает из кармана тесных джинс замусоленный пакетик, дрожащими пальцами чертит пару белых дорог, торопливо вмазывается, силясь поскорее избавиться от ясности сознания, обрести нужную степень опьянения Какузу остается недвижим и безмолвен, он все еще переваривает произошедшее. Какузу спускает псов ровно в назначенный день и час: его брокеры срываются с цепи и яростно рвут истекающую кровью тушу энергетического гиганта, не оставляя конкурентам ни ошметка, умело зачищают хвосты, обрубают ведущие к ним нити. Какузу придирчиво просматривает сводку операций, ища малейшие косяки, за которые могут зацепиться следователи комиссии и прокурорские ищейки. Наконец, не найдя ни одной явной ошибки, удовлетворенно сворачивает отчет. Обычно не склонный впадать в самолюбование, на этот раз он откровенно доволен тем, как сумел выдрессировать, натаскать молодняк, превратив желторотых птенцов в матерых хищников, в настоящих гладиаторов биржевой арены. Какузу всегда был скуп на похвалу, но в этот раз он позволяет себе маленькую вольность. Взяв со стола запотевшую бутылку, он салютует собравшимся в опен спейсе, дожидается тишины и с громогласно заявляет: — Теперь, глядя в зеркало, каждый из вас может смело сказать отражению: «да, я — убийца великанов!». Собравшиеся взрываются нестройными аплодисментами. Распаленные успехом, опьяненные вкусом плоти поверженного Левиафана и одурманенные перспективой огромных комиссионных, его бойцы разражаются криками, бьют кулаками по офисным столам, долбят по клавиатурам, вскакивают и поднимают бумажные стаканы в ответ. Их радостные возгласы ласкают слух, затихают за хромированными дверьми лифта. Какузу поднимается наверх, оставляя вакханалию праздника легкой наживы позади. Он далек от наивных фантазий своих подчиненных, ему хорошо известно, что даже будучи обезглавленными и обескровленными, мастодонты вроде «Фугуки Энерджи» не сдаются так просто, загибаясь в агонии, они распадаются на десяток мелких и мстительных гадов, отравляющих жизнь победителя. Как Хошигаке и говорил — это игра в долгую. Задача теперь состоит в том, чтобы отловить и придушить каждого из новорожденных паразитов. Какузу вызывает Зангея и Зецу, настало время по-настоящему грязной работы только для них троих.