mel

Лето с жарой под тридцать Серёжа предпочитает проводить за помутневшими детдомовскими окнами — теми самыми, которые открываются через раз с божьей помощью, и у половины из которых откручены ручки от греха подальше. С самого детства он привык скрываться от мира в Олеговой комнате, которая всегда выглядит такой неуместно переполненной, почти захламлённой, всегда вызывает желание оборвать нелепые гирлянды и скотч, держащий журнальные вырезки. Но никогда не кажется одинокой. И порой ощущается, будто это всё, в чём Серёжа только может нуждаться — особенно, когда он обнаруживает себя застрявшим намертво где-то между пятнадцатью и шестнадцатью, между закатанными глазами и погрызенными в приступе тревоги ногтями, между навязчивой идеей изменить фундаментально мироустройство и повеситься. А у Олега всё до смерти прямо и симметрично. Практически стабильно. Он разрешает положить холодную щёку себе на плечо, когда протягивает ему наушник с чем-то, что Серёжа с первой секунды называет «дурацкой попсой,» но слушает, тем не менее, не отлипая от Волкова и не нарушая тишину. У Олега всё охуеть как просто, он со всеми легко сходится, расходится ещё проще, бьёт до кровавых соплей, сбегает к полуночи через окошко и незамеченным возвращается под утро. И разрешает к себе жаться, несмотря на риск пропитать тела друг друга жаром насквозь. Серёжа жмурится, без задней мысли скользя носом по изгибу прохладной шеи. В наушнике что-то колотит, бьёт по ушам почти металлическим скрежетом, а Волков прикрывает глаза под всё это дело и шумно выдыхает. Олег пахнет сигаретами вперемешку с ментоловой жвачкой, горящей листвой и решительным нежеланием подпускать к себе детдомовских мальчишек ближе, чем на метр. Пахнет подогретым жарой желанием слизывать с его губ всю эту гадость, пока до них никому нет дела. Маленький душный июнь заполняет через форточку комнату, где они, подперев дверь стулом, неожиданно жадно жмутся друг к другу. Сталкиваются дёснами и бьются зубами в неумелых холодных поцелуях. Серёжа мимолётом отмечает, как шершавые пальцы на щеках пахнут табаком и кровью — противными тяжёлыми сигаретами и сплюнутыми снег вместе с кровью выбитыми зубами. Ни один не обращает внимание на то, как наушники вместе с плеером теряются где-то в простынях у изголовья кровати. Олег чуть не отшатывается, обнаруживая собственные ладони под чужой футболкой — только Серёжа не позволяет. Его колотит дрожью мелкой-мелкой от одной мысли о том, что они — вот так нелепо и спонтанно — обучают друг друга целоваться раз за разом. И глаза блестят странным желанием, которое Олег считывает моментально. Серёжа настойчиво тянет его за воротник футболки, кусает губы, морщась от влажных волос, щекочущих лицо. Дышит с трудом в те миллисекунды, когда они не дотрагиваются друг до друга. У Олега под пальцами — непривычно горячая кожа с разбросанными над рёбрами веснушками. У Олега в желудке в миг доходит до взрыва одна крошечная галактика — до взрыва, который ощущается всем телом безумно жарко, болезненно и натянуто. Через открытую форточку тянет цветущей сиренью и свежескошенной травой, пахнет надвигающейся грозой и очень-очень дурацкой идеей, которой вспыхивают их глаза одновременно от колотящих по вискам гормонов ч такой силой, что сознание затуманивает в миг. — Проверь дверь, — судорожно хватая воздух, почти требует Разумовский, и Олег поспешно подчиняется. А потом Серёжа одним движением почти валит его на себя, упираясь затылком в бетонную стену. Простыни, которые он беспорядочно комкает, мокро елозя языком по чужому рту, в какой-то момент начинают ощущаться смертельно горячими, а пальцы, хаотично льнущие к телу, похожи на пытку. Олег отстраняется, только когда тот с самым отвратительным огоньком в глазах проскальзывает ладонью по бедру к паху. — Серый, блять, — шипит он, не успевая сформулировать претензию, но сам и не думает отстраняться. — Давай быстрее, — Серёжа чувствует, как всю настойчивую уверенность в его словах смазывает крепкая хватка на бёдрах, оставляя только пустую мольбу. Олег слушается, мимолётным жестом стряхивая с взмокшего лба липкие пряди. Лёгкие горят стиснувшим их июньским воздухом, густой смесью запахов, которой в один момент становится убийственно много, и рвущимся наружу мальчишеским возбуждением. На губах чувствуется чужая солёная кожа, когда Волков разрывает поцелуй, чтобы расстегнуть ширинку под непрерывные мажущие прикосновения к каждому сантиметру его вспыхнувших щёк. Серёжа порывается извиниться за искусанные губы за секунду до того, как всё на свете перестаёт иметь значение — Олег обхватывает их члены одной слишком-блять-горячей рукой. Он дрочит быстрыми, отрывистыми движениями, тяжело дышит в обнажённую ключицу, пока Разумовский полностью предаёт идею собрать в кучу остатки спутанного сознания, позволяя себе задыхаться. Где-то в горячих, неумелых соприкосновениях тел он обращает внимание на свободную ладонь Олега, которая до сих пор накрывает его напряжённый живот так правильно и уместно, что этого оказывается достаточно, чтобы кончить — слишком рано и чересчур позорно. Волков изливается следом почти сразу, удачно пропуская мимо ушей то, как Серёжа, ощутимо приложившийся затылком о стену во время оргазма, выругивается в искусанную ладонь, до сих пор прижатую ко рту. Дышат тяжело, загнанно, глядят в глаза друг другу с кипящей жаждой, чтобы через секунду снова остервенело кусать-мять-вылизывать губы друг друга, сталкиваясь зубами и жмурясь от удовольствия. Олег отлипает, только чтобы попросить, обо что можно вытереть руку, а Серёжа молчит и тупо пялится на него (на мокрые, горящие губы, на крепкую, взмокшую шею, на пустой-пустой, одурманенный взгляд, затянутый пеленой возбуждения, и до сих пор смятую ткань чуть выше живота) ещё минуту прежде, чем протянуть пачку влажные салфеток из заднего кармана. — Специально с собой таскаешь, да? — криво лыбится Волков, застёгивая ширинку. — Ага, делать больше нечего, — Серёжа сквозь собственный далёкий и тихий голос до сих пор слышит, как колотится сердце.