Деревенщина

      Бывает же в жизни разочарование: как тебя назовут, с таким именем и проживешь всю жизнь. Как бы не вертись, не морщи нос, а так оно и будет: имя сменить никак не получится. От этого просто не убежишь. Когда в одной многодетной семьи родился мальчик, главу семьи — отца, глядя на малыша, вдруг осенило. Как однажды крикнувший Архимед «Эврика!», он, склонившись над запеленованным младенцем у матери на руках, с гордостью крикнул имя «Аякс!». Мать, глядя на «прозревшего» супруга, только тяжело вздохнула и закатила глаза. На свете существует такое множество красивых имен, например: Ярослав, Владимир, Богдан… А Аякс — что за имя такое? Как кличка животного! Ну, тут уж ничего не поделать. Родился Аяксом — будешь Аяксом на всю жизнь.       Аякс, тяжело вздохнув, сиротливо отсиживался на крыльце потрепанного деревянного дома. Его взмокшие рыжие кудри падали на лицо, колясь и застилая темные, как морское дно синие глаза; затертая рубашка-косоворотка, покрытая дорожной пылью, слабо скрывала за собой худое тельце; багровый румянец горел на тонких щеках, усыпанных россыпью мелких веснушек.       Недалеко от крыльца его родного дома по-хозяйски хлопотали его родственники, засучив рукава: таскали пустые ведра, пыхтя от натуги, сваливали в одну кучу сколотые поленья, бегали за гогочущими в насмешке гусями. Летящие с них перья образовывали за собой пушистый шлейф.       Настроение у Аякса подавленное: совсем недавно он топором чуть не отрубил себе палец, учась колоть дрова вместе со старшим братом. Палец остался на месте, но лезвие глубоко прошлось по коже. Появилась кровавая рана. Брат, ставший свидетелем этой сцены, быстро промыл кровавую царапину дико ревущего от боли мальчика водой из кадки, замотал оторванным куском рубашки и отослал мальца перевести дух.       «Сядь, посиди на крыльце, — вытерев рукой выступивший холодный пот, сплюнул он. — Только слезы вытри: на тебя уже матушка косо засматривает!».       Так Аякс и сделал. Хоть и бездельничать в его семье считается страшным грехом (за что, очевидно, ужасно карают), он понимал: работник из него никакой, только мешаться будет под ногами.        «Ничего, — мысленно утешал Аякс себя, — поболит немного, и пройдет. Мама ведь не зря говорила, что на мне все заживает, как на дворовой собаке…»       Еще раз вздохнув, он откинул тяжелую голову назад и закрыл глаза, давая ласковым лучам солнца погреть его лицо. В голове Аякса все никак не уймется, как назойливая муха, урок колки дров. Раз за разом пролетает в мыслях его крик, брызг крови и летящее вниз серебро острого, тяжелого топора… От воспоминаний про это, его рана под грубой перевязкой противно ноет пульсирует. Словно говорит: я здесь, я все еще тут, неумеха! Казалось, вот-вот и некая невидимая сила с треском порвет перевязь на его пальце, и вновь хлынет горячая, свежая кровь.       Лето было в самом разгаре. Солнце грело плодородную почву. Легкий июльский ветерок, так приятно ласкающий лицо, как материнские руки, шелестит кроны белоснежных берез. В лазурном небе, где плыли полупрозрачные барашки облаков, обрывистыми зигзагами парили полевые ласточки. Они заливали живую песенку, и она растекалась звонкими переливами по всему небосводу, как журчание родника.       Семья Аякса живет на окраине деревни, у самого леса — он находится за домом. А спереди — большое-пребольшое море, потому и воздух в деревне сладкий; так и хочется вдыхать полной грудью, как женский парфюм. Аякс это море очень любит. Отец его не раз водил к воде учить ловить рыбу, хоть зимой, хоть летом. Днем море напряженное: неестественного голубого цвета, как будто неумелый художник случайно пролил на полотно голубую краску. Еще и небо тугое, безоблачное, давит на голову и вызывает тошноту в груди. В обед море волнуется, поднимает массивные волны и бьет их об берег, и разбитая вода возвращается обратно пышными белыми барашками. Ночью картина совсем иная: море спокойное, отливает нежным лилово-серым цветом, как дождевая вода. Водичка уже не с такой силой бьется друг об дружку, а ласково журчит, ласкает уши. По ночам, когда Аяксу не спиться, потолок давит на мысли, он тихонько встает и на цыпочках подкрадывается к окну. Под ним стоит пустая скамья. Аякс, стараясь не скрипеть, залезает на нее и смотрит на море. На ее спокойные переливы, на дробящийся в водной ряби лунный свет, на холодный, мокрый песок, на прибитые перламутровые точки на берегу (это маленькие ракушки), водоросли… От тихого пейзажа вся буря мыслей, витающая в молодой мальчишеской голове, утихает. Сонливость мягкой рукой разглаживает складки буйного пожара, и Аякс крепко засыпает, убаюканный морским шелестом…       Летом хорошо. Солнце светит ярко, птички: полевые ласточки, воробьи, журки — парят в вышине, забавно разговаривая на своем птичьем языке. Ветер приятно освежает вспотевшее тело после изнурительной работы. Можно сходить искупаться в свежей воде, плескаясь, как рыбка. Благоухают цветы; на их аромат слетаются мохнатые шмели и маленькие, размером с ладошку, бабочки.       На этот летний сезон Аякс многое себе запланировал, нафантазировал, одна такая мечта — на ярмарку сходить и купить себе что-нибудь на скорый день рождения. Приближается июль, и именины его не за горами. В семье Аякса никто свой день рождения не празднует — всем либо все равно, либо это забывается из-за каждодневной работы. В последний раз его день рождения праздновали тогда, когда Аякс только-только появился на свет, ровно одиннадцать лет назад. С тех пор ни мама, ни папа про его именины не вспоминают. А побаловать себя хочется — поэтому под кроватью Аякса находится небольшой тайник: одна полусгнившая доска в полу легко поднимается, там он и прячет свои сбережения, накопленные честным и очень долгим трудом.       Аякс опустил обратно от солнца свою голову, и лицо у него напряглось, глаза затуманились. До ушей доносятся окрики братьев и сестер — только их, ведь родители ушли в поле — их беготня, гусиный гогот и скрежет ведер, ворчливая суета и брань, которую Аяксу ни в коем случае говорить нельзя. А то язык вырвут. На такое Аякс обижался: почему им можно, а мне нет? Ну, с родителями спорить не нужно, а точнее — нельзя. Ладно, не об этом речь. Задумался Аякс потому, что вспомнилось ему как-то задание от их старого учителя в школе.        «Дети, — говорил он. — За что вы любите лето?»       Кто говорил, что за отдых, девчонки вздыхали про романтичные алые закаты и цветы, у кого на уме только купание. На все ответы учитель кивал с улыбкой, как мудрая сова, и задал Аяксу такой же вопрос, когда его очередь дошла. А он, подняв ясную голову, спокойно, даже как-то напугано сказал: «За тепло». И весь класс рассмеялся.       «За тепло! Слыхали? Ну и ну! Дурачок, тепло может быть и зимой… Тепло он любит, ну и смешной!» — ребята смеялись, как будто перед их глазами конь в грязь свалился, а старый учитель шипением пытался их унять.       На такое Аякс стыдливо вжал голову в плечи и вздохнул.       Любит он тепло по простым, таким понятным причинам, но в тоже время жалостливо больным: тепло дает его семье шанс выжить.       Не каждому понять муку, с которой сталкиваются бедные. Как говорилось ранее, Аякс из многодетной семьи: пятеро детей да два родителя. Недавно родился ещё один братик, и шансы на налаживание дела, блеклые, как одуванчик, меркли с каждым днем. Живет семья на продаже рыбы, которую ловят в море, ютятся в хлипкой избе на краю деревни — земля плохая и платить за неё меньше нужно. Раньше жили они в другом доме, тот, что в противоположном углу находится, почти у входа в деревню. Хорошо раньше жила семья, в достатке и счастье, а потом отец Аякса заболел лёгкими. Так и слегло все коту под хвост. Голодным детям и матери приходилось но ночи пахать, чтобы вылечить отца и прокормить себя. Старших братьев отправляли в город Снежной за врачом и лекарствами — молодые, у них ноги длиннее и шустрее. Младшие работали, мать хлопотала над отцом. Для Аякса прошло десять лет, а на деле — пол месяца. Но за это время утекло столько ценных минут, нужных для поддержания хозяйства, что стало большим ударом для большой семьи. Пришлось им продать свой дом, чтобы купить отцу лекарство еще на месяц, и переехать, жить скромнее. Лето любит каждый член семьи. Ведь именно в это время между братьями, сёстрами и родителями царит тепло и родственная дружба. В свободные ценные минуты отдыха сестры плетут венки, гадают, сплетничая и хохоча, сушат грибы на зиму. Старшие братья вместе с Аяксом дурачатся в реке, бегают по леску, как дикие звери, играя в прятки. По вечерам Аякс берёт сестер за руки и ведёт на опушку, посмотреть на светлячков и послушать ночное пение насекомых под открытым небом звёздного театра. Даже родители, не привыкшие ко всякому «изнеженному» счастью, мягко улыбаются детям, когда видят их, идущих друг с дружкой под руки с корзинками трав и грибов. Урожай вместе собирают, уроки учат… А потом приходит зима и своими ледяными руками рушит всю ту крепость тепла, строящуюся три месяца.       Наступают холода, и семья в ветхом домишке мерзнет до костей, как собаки в сарае. И сразу та родственная дружба уходит, вместо неё — колючая дерзость, отторжение и грубость. Каждому хочется поесть, согреться. А любишь кататься — люби и саночки возить. От зимы болезнь отца заигрывается все сильнее с каждым годом, и детям опять надо пахать, что есть мочи: ловить рыбу, колоть дрова, продавать урожай. Никогда Аякс не забудет того, как спал на хлипком ковре на полу, стуча зубами от холода, скованный морозом по всему телу, ведь он отдал сестре поспать на скамейке, потому что та во сне кашляла. А второго больного семья не потянет. Но ничего, Аякс крепкий и потерпит. На нём, как говорила мама, все заживает как на собаке. Плакать и изнемогать открыто было запрещено. Маме итак тяжело, а слушать детскую печаль она не хочет. Сразу сказала: «будут слезы — будут и розги. Мы терпели, и вы потерпите». Несмотря на семь кровавых мозолей на пальцах и больную спину, Аякс понимал маму, понимал ее тяжелую ношу. Сам ведь видит, как отец страдает: не спит ночью, кашляет да кашляет, бывает, даже кровью. Отец воспитывает из Аякса мужчину. А мужчинам девичья слабость не простительна. Иначе позор всей семье. Потому Аякс всегда старается сдерживать свои слезы, обуздать себя, чтобы отец, глядя на него своим умным, чёрным глазом, мысленно гордился им. Но пока Аякс слабый, как стекло, и чувствует, что для отца он сплошное разочарование. Отец и сам ему такое говорил не раз. Внутри Аякс мягкий, как хлебный мякиш, даже противно, так что нужно меняться.       «Вот стану сильнее, даже лучше, чем папа, тогда и докажу, что ошибаются все. Никакой я не трус и сопля, а мужчина. Такой, какой папа всегда и хотел…» — горячо шептал себе в ладони Аякс перед сном, как молитву, подкрепляя мальчишеские надежды.       — Аякс! — вдруг резко, как гром среди ясного неба, доносится чей-то тонкий женский голос.       Аякс вздрагивает и охает одновременно, его хохолок забавно подпрыгнул от неожиданности.       Прямо к нему шла худенькая девочка, тонкая, как берёзка. Её соломенные волосы накрывал несвязанный, местами порванный белый платок. Традиционный снежский сарафан шуршал при ходьбе. Глаза хмурые, губы плотно сжаты, пальцы затвердели в кулаках — явно ругаться идет. От будущей грозовой бури Аякс насупил брови.       «Опять недовольно визжать будет, как мышь», — ворчал он про себя.       — Чего сидишь тут? А работать кто будет? — пришла она, встала перед Аяксом и выпятила руки в боки.       Это Тоня. Младшая сестра Аякса на три года. Но от того, что мама накладывает на её плечи больше дел и ответственности — доверяет больше — гордость Тони так раздулась, что она мнит себя самой смышленой из всех детей в семье. Мала птичка, а щебечет много.       Вместо ответа на ее вопрос, Аякс протянул перевязанную руку.       — Ранен, — сухо он бросил.       Тоня, удивленно вскинув брови, замолкла.       «Действительно, рука обмотана и есть кровь. Не придуривается…», — мысленно оценивала Тоня. Краем глаза она заметила колющего дрова старшего брата в стороне; к топору на капли крови прилипли древесные щепки. Все оказалось просто. Долго Тоня стояла, думая, что же самого легкого поручить брату, а потом опять натянула на лицо «мамкин» строгий хозяйственный вид:       — Раз ранен — сходи в лес за травами. Матушка как раз просила…       — Нет! — Аякс грубо оборвал сестру на полуслове, подпрыгнув на месте. Даже щеки алым вспыхнули. — Никуда я не пойду!       — Нет пойдешь! — Тоня топнула ногой: её раздражают капризы брата. — Сам знаешь: работы нет — иди помогай другим, а раз тебя еще и просят, то, как шелковый должен соскочить на просьбу!       Аякс невесело хмыкнул и опустил голову. Да, надо помогать ближним, но Тоне протягивать руку помощи он не любит. Даже презирает. Обычно, Тоня отправляет его или Антона — еще одного брата, младшенького — в лес либо за травой, либо за ягодами. Тоша очень умный, поэтому все ягоды и целебные травы знает на зубок. Как ходячая энциклопедия, про любой кустик подробно расскажет и укажет, что, как и для чего какая травка нужна. В этой теме Аякс — темное болото. Он умеет только малину от ромашки отличить и все, большего ему и не надо (да и самому неохота зубрить названия растений). «У нас Антон есть. Вот его и бери в свои «лесные экспедиции», а меня не трогай», — всегда огрызается Аякс, когда Тоня его отчитывает за принесенную календулу вместо мать-и-мачехи.       — В твоих я сорняках ничего не смыслю. Сама сходи, раз так надо.       — Я маме сейчас помогаю воду таскать, не до трав мне.       — Тогда Антона кликни. Его хлебом не корми, дай про каждый листок рассказать, — насмешливо хмыкнул Аякс.       — Он тоже не может: на реку ушел. Тебе что, так сложно сходить за травами? — Тоня начала закипать сильнее.       — Подумаешь, травы! — буркнул Аякс, насупившись. — Я и без них могу свою руку вылечить, ну или сама заживет… Отстань!       — Да причем тут ты! Не про тебя вообще речь шла. У папы голова разболелась — нужно зверобоя нарвать, — Тоня понизила голос, — сам ведь помнишь, как папа плохо зиму перенес: кашлял целыми днями… — на Тонином лице залегла печальная тень, глаза устремились куда-то вдаль от воспоминаний о тяжкой зиме. Но краска быстро прилила к лицу обратно: — Так что заканчивай капризничать и марш в лес!       Услышав об отце, пыл Аякса остыл. Нахлынуло на него странное чувство. То ли страх, то ли щекочущая душу надежда, то волнение за близкого. Все смешалось в один ком. «Сплошное разочарование» всплывает в юношеской голове, когда слышит что-нибудь про отца. Аякс всю жизнь мечтает стать для отца гордостью, с какой он будет рассказывать родственникам и близким, какой у него прекрасный сын. Обычно, все всегда валилось из рук и Аякс позорился перед отцом все сильнее и сильнее. А тут выпал шанс проявить себя, показать, каким Аякс может быть хорошим сыном.       — Хорошо, — спустя минуту молчания, тихо выговорил он. — Давай корзинку. Что еще взять нужно? Только зверобой? — Тоня дала ему плетеную корзинку.        Аякс взял её в свободную руку, ту, что не болела, и с прямо расправленными плечами направился к лесу, как молодой охотник.       Вслед ему кричала Тоня, сложив руки замочком у рта, которую так воодушевил «поход» брата за травами:       — Нарви еще календулы и медуницу. О, и возьми эстрагон, а еще можешь нарвать нивяник, полынь и…       — Ну уж нет! — в привычной манере огрызнулся ей Аякс, услышав такие сложные названия. — Сама свою траву трудную нарвешь: я пол дня буду твои эти… нивнянники искать!       — Нивяник! Нивяник, дуралей! — крича, хохотала Тоня.       Силуэт с рыжей копной волос и дергающимся туда-сюда хохолком быстро скрылся в изумрудной лесной чаще.