Деревенщина

      По дороге домой Аякс не сдержался и достал куклу из корзинки: уж больно она ему душу греет. Любовался куклой, бережно вертя ее из стороны в сторону с довольной, непривычной ему улыбкой. Повода улыбаться просто так, как душа захочет, не было раньше, от чего лицо с непривычки заболело; щеки натянулись. Так и шел он всю лесную дорогу, как в трансе, не отводя от куклы ясных глаз. Та тоже смотрела Аяксу глубоко в душу, невольно заставляя своей скромной пустотой лица радовать душу и глаз. Но, подойдя к дому, услышав окрики матери и гогот бегающих гусей, Аякс спохватился: куда деть куклу? Родне показывать нельзя. Во-первых, это сюрприз. Во-вторых, братья и сестры точно к себе приберут куклу, и рухнут тогда все надежды Аякса как карточный домик. А ведь уже почти к покосившимся разваленным воротам подошел — убежать уже никак не получится. Плохая примета. «Куда же деть тебя? — думал Аякс про себя. — В корзине оставить нельзя, а то забуду, и Тоня тебя увидит. В кустах потерять тебя могу, под камнем — испачкаешься…». Никаких свежих вариантов в голову к нему не пришло. Так что, прерывисто втянув в себя воздух через ноздри, он затолкал куклу себе под рубашку так, что ее будет прижимать к его телу туго обмотанный пояс на талии Аякса. Корзинку, которая так быстро полегчала без куклы, Аякс накинул на плечо. Шаткая задумка: Аякс попробовал так походить, кукла медленно соскальзывает. Но на первые минуты хватит. «Спрячу её в сарае, за тряпками. Там точно никто искать не будет», — зорким глазом Аякс приметил покосившуюся, почти сгнившую деревянную рухлядь за домом. Туда почти никто не ходит и ничего не берет: в сарае воняет грязью, особенно тогда, когда польет дождь. Запах стоит ужасный, полностью сжигающий нос. Незаметно прошмыгнет — никто и не заметит.       Аякс тихонько открыл калитку, чтобы та не скрипела, и медленно, пригнув голову к земле — его торчащий хохолок заметен издалека, и Аякса могут сразу увидеть, — пошел прямо к сараю. Шел аккуратно, на цыпочках, как мышь или даже кошка. Одной рукой прижимал к себе куклу, как ценный груз (как, впрочем, и было). От беспокойного чувства быть пойманным Аякс ощущал себя канатоходцем, а под ним словно было горящее варево. Нужно идти мимо дома, значит — под углом, а там недалеко от дома находится гусятник. Главное дойти до него осторожно, не нарвавшись на брата или сестру — или родителей, что будет еще хуже — и тогда дело за малым. Трава по обе стороны тропинки и высоко светящееся солнце в вышине с любопытством смотрели на крадущегося Аякса. Кукла то и делала, что скользила вверх-вниз под такт поступи Аякса, и его это ужасно злило. Его удивляло, как во дворе было тихо и пусто, словно все разом куда-то ушли. Это даже хорошо: будет проще спрятать куклу, и никто ничего не увидит и лишнего не заподозрит. Стояла звенящая в ушах тишина, и от неё Аяксу было немного не по себе. Забор, дом и раскинутый на горизонте лес давили на него. Даже птиц слышно не было; будто разом померли все. У Аякса забилось быстрее сердце. «Чего я боюсь? Никого же нет — значит, все пройдет хорошо», — как бы Аякс себя не успокаивал, ему все равно было тревожно. Природа смотрела на него с немым укором, который он чувствовал своим затылком.       Наконец тяжкие минуты прошли: сарай уже совсем недалеко. От ушедших минут напряжения Аякс расслабился и выдохнул. Но долго спокойствие не продержалось. Неожиданно-негаданно, из гусятника на него вылетел гусь. Он, истошно гогоча и хлопая крыльями, с которых гроздьями летел пух, кинулся Аяксу в ноги и стал кружить у него. Приветствует так.       — Нет! Тише, тише, кому говорю! — шипел сквозь зубы Аякс, пытаясь отогнать от себя вьющееся в радостях беспокойное животное. Он путался у Аякса в ногах, наворачивая круги и зигзаги. Аякс чуть не шлепнулся на землю, балансируя одной рукой; корзинка больно ударила его по плечу. Второй он крепко жал куклу к себе, боясь, что из-за гуся она упадет и поломается.       Этого гуся Аякс прозвал Васей. Когда он был еще птенцом, мама чуть не заклевала его. Родился Вася самым слабым из всего помета, поэтому никто на него внимание не обращает. Худой и надоедливый, его даже в суп класть неохота: жевать сухое мясо не хочется. Поэтому Вася живет сам по себе. Только Аякс приглядывает за ним. Тайком приносит ему что-нибудь поесть, перья чистит и играет с ним. Даже лапку ему повязал обрывком маминого сарафана, чтобы отличать его от других птиц. Вася Аякса тоже любит и только ему разрешает себя гладить и брать на руки. Но сейчас приход Васи Аяксу совсем не в радость.       — Вася, молчи! — он свободной рукой схватил гуся за шею. Несильно — не дай бог сломает! — Будешь кричать — я в беду попаду. Веди себя тихо. Давай, иди, иди! — Аякс посмотрел на него жалостливыми глазами, и гусь, вроде, понявший его, прекратил гоготать и смиренно сложил крылья.       — Вот умное животное! Спасибо, Вася — Аякс погладил его по голове, и гусь ушел обратно в гусятник. И все же гуси умнее, чем собаки…       Аякс успокоился — будто из него весь воздух вышел — собрался было идти дальше, но тут со стороны дома послышался шум: кто-то хлопнул дверью. А стучит она так, как будто сейчас с петель вылетит. Значит, кто-то идет. Аякс досадливо зашипел: попался все-таки!       К замеченному Аяксу навстречу шла грозная Тоня. Глаза мечут молнии, губы скривились, нервно пульсируют красные вены, косы так и хлещут по спине, точно змеи Горгоны — сама ярость во плоти. Аякс почувствовал, как кукла медленно сползает у него из-под пояса.       — Аякс! Ты чего надолго пропал так, матушка обедать зовет! Весь двор на уши подняла из-за тебя. Ты что тут делаешь?       — С Васей играл, но он убежал, — нехотя буркнул Аякс.       — Опять с гусем этим? Что, никак тебе он не надоест? — Тоня насмешливо хмыкнула, но потом над её головой точно молния ударила, и она, сердито выпятив руки в бока, спросила: — Так, а где мои травы? Я спрашиваю тебя, увалень: где мои целебные травы?!       — Да замолкни, дура, на всю деревню кричишь — голос так потеряешь! — шикнул Аякс, приложив палец губам. От визжащей Тони у него тут же сломались брови у переносицы.       — Нету в лесу твоих трав, поняла? Нету! Дождем все прибило, только ошмётки да веточки остались, — и снял с плеча корзинку, где донышко было наполнено оборванными травинками, как будто щепок насыпали.       У Тони тотчас лицо стало белее снега:       — Как!.. — ошарашенно охнула она; руки шлепнулись об передник сарафана. — Быть не может… Что, прям все-все дождь испоганил?       — Да, — тихо ответил нервничающий Аякс. Кукла под поясом стала съезжать все быстрее.       — Ой, и правда всю угробило, — она заглянула в корзинку Аякса, — а как же папа? Как же папа?! Ведь нет у нас лекарств больше, травы единственной надеждой были. Ух, противный дождь, так бы и задушила тучи эти голыми руками! Ведь не скоро новые вырастут: ждать и ждать их, а там уже и осень, надо будет урожай собирать… Ой, а сушить, сушить-то когда! — расстроенная, обеспокоенная Тоня, охая и ойкая, отошла от Аякса, словно его тут и не было, и давай наматывать круги вокруг своей оси. Все причитает и причитает, активно раз за разом жестикулируя, тяжело вздыхая и тихо бранясь, подперев тонкой ручкой подбородок, как местные старухи делают…       И снова про отца дело пошло. С хмурого Аякса точно туманная пелена спала, трезвость прорезалась: он виноват, ужасно виноват, что не нашёл травы. Сам поленился хоть одну извилину напрячь, чтобы отца спасти… А кукла, что даст эта кукла? Кто её купит? Местные? Нет, нашим деревенским такая дребедень не нужна. У Аякса заныли зубы от досады и вины: ну вот он, самое что ни на есть сплошное разочарование. Отца загубил, и себя заодно. Ослепила его эта чертова кукла. Ведь если мама или папа узнают, что Аякс важную просьбу не выполнил, то… По спине Аякса холод пробежал. Поежился он, и кукла, так не вовремя, предательски шлёпнулась на пыльную землю. Явила свой лик.       У Аякса тут же кровь в висках стрельнула; он мигом покрылся холодным потом. Кукла так позорно распласталась по земле, так подло вывалилась из-под пояса! Ещё и лежит насмешливо, улыбается немой улыбкой.       Нервничающий Аякс медленно пригнулся, куклу достать — аж в спине хрустнуло. Аякс ужасно напрягся, пытаясь пальцами ковырнуть ногу куклы. Даже мелкий пот выступил. Наконец кончики пальцев коснулись мягкой ноги куклы, и Аякс быстро сжал её и прильнул к своей груди. «А теперь пошли, пока она не заметила», — шепнул немного успокоившийся Аякс кукле на ухо, краем глаза наблюдая за ворчащей Тоней. Но тут судьба сыграла над Аяксом злую шутку: ходившая туда-сюда Тоня, ярко возмущаясь и вздыхая, вдруг резко остановилась напротив Аякса. Их лица — бледное, удивленное и красное, разгоряченные встретились. Зелёные глазки Тони, как у кошек, опустились на Аякса и на куклу. У Аякса тут же в голову ударил мороз. Только не это! Тоня молча похлопала глазами, а потом у неё в шоке упала челюсть:       — А это что такое? — изумилась она, вскинув брови.       «Я пропал…» — Аякс задохнулся от растерянности.       — Я спрашиваю ещё раз: что это? — Тоня рассерженно отделяла последние слова друг от друга, попутно выпятив руки в боки. Она аккуратно тонкой ножкой пнула куклу, рассмотрела получше её физиономию. А потом изумленно, как будто ее молнией ударило, выпалила: — Ты что… Украл её?! У богатых дачников украл, да? Ах ты пёс!       — Дура! — не вытерпел Аякс: гнев хлестнул его горячей будоражащей волной. — Ничего я не крал, хватит кричать, как сумасшедшая! — его щеки алым вспыхнули. Не дай бог мама эти крики услышит…       — Вор, вор! — кричала Тоня, вцепившись в длинные косы.       Аякс гневно промычал сквозь губы и пулей зажал одной рукой Тоне рот. Второй он до побеления костяшек сжимал куклу в своих руках. Он с такой силой давил ей на язык и зубы, что Тоня начала плакать.       «Ну этого только не хватало!» — сердце забилось быстрее, стало грызть и колоть все внутри противным холодом волнения.       Тоня вцепилась ногтями в руки брата, они у неё острые, как лезвия — Аякс тут же запищал и оттолкнул от себя сестру. Та пошатнулась, чуть не упав в грязь.       — Мама! Мама! — крича во всё горло, Тоня побежала к дому. Ее косы хлестали её по спине. — Аякс вор, самый настоящий вор! Мама!       — Стой, дура, стой! — Аякс сорвался с места и за ней, задыхаясь от страха и бега.       А Тоня быстрая, точно стрела: не угонишься. Она нарочно петляла меж кустов и скамеек, сбивая Аякса с пути. Тот лишь пыль глотал да запинался об противных гусей, которые тоже подцепили разгоряченный дух перепалки и орали во все горло.       Перед замыленными глазами Аякса маячили дергающиеся от бега Тонины косы. Бедный, он бежал на ватных ногах, запинаясь на ровном месте, и живот скрутило холодом: Аякс ужасно боялся, что мама — или что ещё хуже папа — узнают про куклу. Раз Тоня в таком ужасе с неё, то родители и подавно будут.       Вот Тоня запнулась об камень, упала — у Аякса на душе запрыгала надежда. Сейчас-то он ей все косы за крики повыдирает! Но вновь произошёл такой досадный поворот для Аякса, суливший ему плохой расклад дел на весь день: неожиданно перед глазами Аякса появилась фигура мамы. Видимо, она мимо шла, Аякс в неё и врезался, как собака мимо будки. От такого урагана мама, охнув, чуть не упала мягким местом на землю — ей «помог» Аякс, который на рефлексе схватился на юбку её сарафана. У Аякса перед глазами всё перемешалось, закружилось. От удара в материнский пах голова стала противно гудеть: ничего не соображает.       — Ты что тут устроил? Чего на людей кидаешься, как ненормальный? — спросила она с гневом в голосе, а потом посмотрела на валяющуюся в пыли Тоню, протирающую ушибленный бок. — Вставай давай, разлеглась тут! И чего это вы как кошка с собакой бегаете, а?       — Он, он!.. — начала кричать Тоня, активно тыкая в Аякса рукой, но подавилась спертым воздухом и толком ничего не сказала.       — Чего? Аякс? И что он натворил?       — Ничего, — слабым голосом ответил он, — эта дура врёт всё…       — Я тебе! — мама отвесила Аяксу легкий подзатыльник, — Нечего сестру обзывать: не дорос ещё, чтоб языком молоть, — у мамы настроение стало заметно ухудшаться.       У Аякса загорелись щеки. Кукла, которую он постыдно держал в руках, нелепо наклонила большую голову вбок.       Недоумевающая мама оценивающе оглядела сына с головы до ног, и её глаза остановились на кукле.       — А это что такое?       Попался. От волнения у Аякса загорелся лоб. Ему показалось, что он сейчас сгорит от стыда и страха. Мать с напористым взглядом сверлила его, ждала правды, а Аякс не знал, что придумать в оправдание, что такого сказать матери, чтобы она не стала на него ругаться. Еще недавно казалось, что все пройдет тихо, без шума, но было уже поздно.       — Что это, я тебя спрашиваю? — мама сказала тверже, настойчивее. — Ты где эту вещь взял? И даже не думай мне врать!       А Аякс встал, как вкопанный, молчит: растерялся от страха.       Тоня уже встала, пошатнувшись, даже не отряхнула платье, и метнулась к маме, схватив ее за руку.       — Мама, мама! Он украл её, слышишь? Украл! — тонким, почти жалобным голосом верещала Тоня. Глаза её сделались округлыми, как два шарика. Словно это она набедокурила и сваливает вину так, чтобы мама в это поверила.       — Украл?! — материнское лицо тотчас исказилось в гневе и возмущении. — Когда ты успел с чужой земли вещь стащить? И как рука у тебя на это поднялась? Что, мало тебе баек в деревне нашей было, так ты решил еще беду на нашу голову свалить? — глаза матери метали молнии. От её гнева даже небо помрачнело, закрыв солнце, подул холодный ветер.       — Я не крал ничего!.. — Аякс хотел ответить громко, но его голос дрогнул, и из уст вывалился мышиный писк. Его било мелкой дрожью.       — Ага, а сам дрожишь, как осиновый лист, — вставила Тоня.       — Отстань от меня! — Аякс пригрозил ей кулаком, а в ответ ему Тоня высунула язык, продолжая стоять рядом с мамой, как за крепкой стеной.       — Замолкли оба! Сейчас разберемся, врешь ты или нет. А ты, — она дернула Тоню за косичку, — не лезь. Не тебе суд вершить. А сейчас в дом к отцу, живо! — и мать, не терпя больше никаких оговорок, со всей силы потащила Аякса за руку к дому.       У нервничающего Аякса сердце забилось в страхе от предвкушения будущего накала страстей. Его в жар бросало от мысли, что за свой проступок ему придется отвечать перед отцом. Отцом — тем, кого Аякс и уважает, и боится. Получить выговор или уж тем более отцовский кулак в лицо считается низшим позором для сына. Что отец о нем подумает? Поверит ли в то, что Аякс ничего не крал и хотел все сделать для блага отца? Неизвестно. И от этой неизвестности у бедного Аякса сердце кололо холодом, голова плыла, рисуя различные жаркие фантазии.       Весь пут — хоть он и короток — Аякс чувствовал себя страшно опозоренным, словно его оплевали. Спиной он ощущал буравящий презренный взгляд Тони. На её прищуренных зеленых глазах читалось: «Так тебе и надо, подлец». Холодный ветер дул ему в затылок, деревья и трава шелестели, словно насмехаясь над ним. Ему казалось, что его ведут на страшную казнь. Может, так оно и будет. Папа — судья, мама — ну, наверное, палач, братья и сестры — зрители. И вот он, виновный, вместе с этой чертовой куклой в руках, как с орудием преступления. В доме, где Аяксу было всегда хорошо и уютно, по взмаху руки станет невыносимо тяжело и страшно. Когда перед Аяксом оказался порог дома, он шумно сглотнул: ему точно придется несладко.       — Где ты ее нашел? — уже в третий раз спросил отец, хмуро исподлобья глядя на Аякса.       Этот разговор длится всего пару минут, но для Аякса — вечность. Мать насильно затолкала его в главную комнату перед столом, где сидели в два ряда все братья и сестры, во главе стола восседал отец — они как раз собирались обедать, только в побитых деревянных тарелках еды еще не было. Отец Аякса — массивный, широкоплечий, покрытый толстой щетиной, производил грозный монарший лик. Точно царь во время раскаивания преступника. Пока отец говорит, все должны молчать. Поэтому и братья, и сестры, вжавшись в скамейку, боязливо опустили глаза себе на колени. Словно за любой беглый взгляд в сторону их вздернут на дереве.       Аякс стоял ни живой, ни мертвый: от страха побелел, дрожит, как дворняжка, еле стоит на ватных ногах, а сердце с такой быстротой колотится, что сломает его ребра и выпрыгнет наружу. На длинном столе распласталась в нелепой кукла, которая в минуту «допроса» казалась Аяксу ужасным предметом страшного грешника. Стояла мертвая тишина, изредка прерываемая порывистым дуновением ветра на улице.       — Долго ты молчать будешь? — от низкого, грубого голоса отца Аякс вздрогнул. Он всегда дергается, когда отец начинает говорить. Только звук сорвется с губ — у Аякса сердце в страхе подпрыгнет.       — Я ничего не крал… — еле шевеля губами, тихо ответил Аякс. Почти под нос себе пикнул.       — Где тогда ты её нашел? Ну? Чего, язык проглотил?       Аякс помедлил, сглотнув большой комок в горле, и таким же мышиным писком ответил:       — В лесу…       От его ответа Тоня тут же подняла на него обалдевшие глаза, но сказать ничего не смогла. А ей и не надо вслух: Аякс-то знает, что про себя она обливает брата самыми ужасными ругательствами, которые только слышал мир.       — И что же ты в лесу делал, скажи на милость? — отец говорил спокойно, без нервов. Но даже такой ровный и спокойный тон заставлял Аякса умирать на месте от волнения.       Аякс молчал, долго молчал, не в силах сказать правду. Он хотел было соврать, но в голову свежеиспеченная ложь никак не приходила, и потом: Аякс врет плохо. Язык прямо-таки заплетается и ломается. И если в такой напряженный момент Аякс соврет, и отец об это узнает — дело точно закончится плохо.       Спиной он чувствовал буравящий взгляд мамы — она стояла в дверном проеме, облокотившись и скрестив руки. Не видя её лица Аякс знал, что оно сломалось в такой гримасе гнева, что трудно придумать такое. Отец прожигал в нем дыру своим черным глазом, от братьев и сестер в удушающей тишине исходила ядовитая аура. Все против Аякса. Только, разве что, кроме куклы: она продолжала смотреть на Аякса милыми глазками, как бы утешая его.       Спустя давящие минуты молчания он тихо-тихо ответил:       — Т-травы должен был собрать…       Отец хмыкнул, подперев рукой подбородок.       — Ну что же, и где же травы, а? Мамка твоя принесла мне корзину, полную листочков оборванных. В нашем лесу что, не растет трава?       — Растет.       — И где она тогда?       Аякс чуть не зарыдал. Сдерживал слезы он, впившись ногтями в ладонь, чтобы боль в руке перекрыла боль в душе.       Отец Аякса посмотрел на него сверху вниз, точно самый настоящий монарх, и опустил глаза на куклу. Тут то его лицо начало медленно краснеть.       — Отвечай, подонок: зачем ты притащил её сюда? — его голос становился тише, злобнее. — Ты нас угробить хочешь, да? Чтоб ждала нас такая же участь? Говори! — и как ударит кулаком по столу, так все вздрогнут, чуть не подлетев и не ударив голову об потолок.       Аякс забился в дрожи сильнее. Его колени подкосились, еще чуть-чуть и он точно упадет на землю без чувств. «Что же такое со мной? — не понимал он. — Я же… Я же ради папы стараюсь! Добро ему сделать хочу! Так почему же мне так страшно рассказать правду?..»       Он все так же боялся сказать хоть одно словечко, но потом, глянув в лицо отца — точно восковую маску, такую постаревшую за быстрые годы, усыпанную мелкой щетиной, отпечаток прожитой боли и тяжкой болезни цвел на отцовском лице во всей красе. Подумать только, какую боль он пережил, какие страдания носит его старческая душа. И осознание это дало Аяксу прилив смелости, и его губы сами разорвались, дав громким горячим словам вылиться наружу:       — Я ради тебя все хотел, правда-правда! В лес пошел травы искать, но ничего не нашел толком, а как увидел в траве эту куклу, так сразу понял: дорогая она. Я хотел её продать, чтобы лекарство тебе купить, чтобы тяжело тебе не было! Я не хотел беды никакой, папа, слышишь? Не хотел, не хотел! — из кричащего Аякса вышел весь воздух. Вылил правду — так сразу камень с души упал. Но легче от этого ему не стало. От разом изумленных лиц сестер с братьями и отца, который удивленно вскинул брови от его крика, Аякс был на грани слез. Они поступали к глазам горечью через горло. Чтобы не казаться жалким, он вжал свои ногти себе в щеки. Перетерпит.       И опять в доме тишина воцарилась; никто не осмелел её перебить. Было слышно только частую одышку Аякса, который скоро точно свалится мертвым камнем. Кровь отошла от лица, и он стал почти прозрачным, пустым как шарик, из которого вышел весь воздух.       Отец его долго почесывал грубую бороду, устремив замыленный хмурый глаз куда-то вдаль, как каменная статуя. А потом, как по взмаху руки, ожил от каменной оболочки.       — Раз за меня волновался, то похвалю тебя за это, — Аякс при его словах пораженно вздрогнул. — Но не строй из себя благородного дворянина. Что, хочешь закончить, как наши земляки? Или забыл про все байки?       Аякс отрицательно мотнул головой. Помнил же, помнил, но вдруг раз — и забыл в один миг. Давно еще, когда Аякс носом до края стола не доставал, произошел в деревне ужасный случай: один местный парень, пропивший последнюю рубашку, стащил откуда-то вазу. Не простую, дорогую — множество цветочных орнаментов, витиеватые узоры на ручке, сама белая, сверкает перламутром на свете, и маленькая еще, как для воды. Ну, увидев ценность такую, парень забрал её к себе и тоже решил прибрать к своим рукам. Но не тут-то было: через день явились как гром среди ясного неба столичные жандармы, отыскали воришку и скрутили его по швам, как тряпку. Весь деревенский люд с ужасом наблюдал, как истошно орущего бедолагу увозят в город. Поговаривают, его вздернули на крепкой сосне. Была и другая байка, что какой-то мальчишка лет восьми с привязи увел собаку пограничного сторожа. Говорит, что псина была худая и облезлая, как чучело, проетое молью, вот он её и увел по-тихому, чтобы накормить. И что вы думаете? Избили его палками, как скот. Мальчик жив остался, но стал плохо видеть на левый глаз и щеголяет весь усыпанный шрамами. С тех пор боятся жители брать в руки дорогую вещь. Дворяне очень чуткие и жадные к своим вещам. Только тронет их немытая рука — тут же смерть. С деревенскими никогда никто церемонится не будет. Не течет в их жилах благородная кровь, чтобы снисходили до разговоров с ними. Только боль и крики.       — Сам ведь знаешь, кто мы такие. Простаки, да и только. И план твой хоть и хорош, но на деле обернется нам все черной стороной, — отец, тяжело вздохнув, взял куклу в свои большие морщинистые руки. Посмотрел на неё со всех сторон, и продолжил своим твердым голосом: — Даже если продашь ты её на базаре — след все равно на нашей семье останется, не думал? От сгоревшего дерева останутся угли и пепел, и спрятать его так, как будто ничего не было, очень тяжело.       Аякс только понуро опустил голову. Влип он по уши, и как быть — не знает. Отец вместе с ним молча ломал голову, продолжая изучать куклу со всех сторон, а потом хрипнул:       — Значит слушай сюда. За твое переживание обо мне я тебя бить не буду, хоть и следует такого подлеца как ты на горох поставить да выпороть как следует. Но делать этого я не стану, — услышав это, и Аякс, и остальная родня удивленно вскинула к отцу обалдевшие лица. — Но и безнаказанным ты не уйдешь. Я даю тебе три дня, чтобы ты привел эту куклу в порядок и быстро продал её на скорой ярмарке без задней мысли…       — А что с ней не то? — невинно спросил Аякс и тут же зажал себе рот рукой: он посмел перебить отца. На это глава семьи сильнее нахмурила густые брови:       — У нее почти оторвалась рука. Подлатаешь сам, и сестру звать даже не думай. Ведь все эти три дня ты и носу своего не высунешь из братской комнаты. Никаких тебе лесных походов больше, вместо этого другого Тоня просить будет. И даже не думай, что я тебя еще в этот лес когда-нибудь пущу, только в следующей жизни! — говоря это, голос отца становился все громче и громче, как раскаты грома. Аякс перед ним чувствовал себя невероятно маленьким, пристыженным щенком. — Все уяснил? А теперь бери эту дребедень и марш к младшему брату в комнату. Твое наказание начинается с этой минуты, — и отец, отдав притихшим детям, как воробьям, жест рукой, и с них спала паутина напряжения. Аякс может спокойно идти.       Не веря в то, что он сейчас услышал, Аякс, еле перебирая дрожащими ватными ногами, аккуратно взял слабыми руками куклу и вяло побрел в комнату. Его провожали досадливые взгляды братьев, сестер, на их лицах прямо читалось: «Эх ты, пропащий». Мать с укором смотрела сыну в спину, и от неё веяло неприступным холодом. На нем лица нет: волнение вывернуло внутри Аякса все наизнанку, его в жар и холод дрожало. Шел, как приведение. И, только оказавшись в спальне младшего брата, что тихо сопел в своей кроватке, Аякс тут же упал на пол и зарыдал, не в силах сдерживать разрывающую его обиду, вину и отчаяние. Рыдал как вне себя, вырывал тонкие волосы и царапал лицо ногтями. Ему обидно, больно за все, что он сделал. Перед отцом ужасно совестно: подвел его Аякс, ужасно подвел. И никакими дальнейшими благородными подвигами свою вину он никогда не загладит, этот отпечаток будет висеть на Аяксе вечность. «Я сплошное разочарование, и никто больше!» — ревел Аякс, истошно шмыгая и убиваясь об высокую неприступную стену отцовской фигуры. Он не станет таким, каким хотел его отец. Он только опозорил себя еще больше. Вдруг Аякс почувствовал, как что-то струится по его руке и носу. Глянул на ладонь и ужаснулся: рана, полученная топором, открылась и истекала горячей кровью. Видимо, когда нервничал, то случайно ногтем ковырнул корочку, вот она и открылась. Слезы телки с худощавого лица, усыпанного веснушками, мешались вместе со свежей кровью и солеными лужами глухо капали на пол.       Долго бедный Аякс рыдал, свернувшись в комочек, — один, брошенный всеми, — и даже не заметил, как уснул. Пролежал на полу он так добрых пол дня. Незаметно пришла ночь.