Крик в клетке

Слышна гарь и копоть, слышно, как что-то рушится, для меня это похоже на щелчок — свет включается, спичка ломается — а для кого-то, например для тебя, находящегося внутри этого чёртового здания, наверняка это схоже со взрывом всей вселенной, с окончанием времени, время и правда останавливается, когда ты прикладываешься головой об нечто железное головой, и ещё что-то каменное бьёт тебя сверху, чуть выше уха, в висок, да, я так и думаю, что близко к уху, ну, только предполагаю, но вообще-то почти уверен. Ты не знаешь, что проходит четверть часа, сорок пять минут, полтора часа, сутки близятся к концу и только тогда ты осознаешь, что мир вокруг слышен, что ты не в вакууме, не на крыше с братом и кем-то ещё, и не ветер дует так сильно, что уносит любые произнесённые слова, так гудит твоя голова. Что-то происходит и оно громче ветра, громче падения с дерева, что-то до невозможности, до невыносимости громкое, это не крик ребёнка, не сирена, не рёв корабля или громадного кита, это не телевизор с выкрученной на максимум громкостью, это как башня из цементных плит и стекла, тянущаяся до луны, внезапно подбитая у основания, она падает, падает, падает, этот грохот слышат все в мире, но главное, слышишь ты — и понимаешь, что это всего-навсего твой вздох. Твой первый вздох, который ты станешь ощущать вот так, ты попытаешься крикнуть, но тут же пожалеешь об этом, потому что в голове зазвенит и вскипит, голова покажется доменной печью, а не простецким черепом, ты увидишь свет фонаря, конечно, тебя найдут и аккуратно вытащат из каши обломков, но ничего уже не изменить, теперь всё, от шороха одежды медперсонала до жужжания двигателя кареты скорой помощи вызывает у тебя ужасную боль. В какие-то моменты ты проваливаешься в едкий сон, это не полная тишина, а гул, но он хотя бы не причиняет боли, тебе снится то собака, то крыша, по которой скользят кроссовки, то чьи-то длинные чёрные волосы — ты не знаешь, откуда это, наверное, в кои-то веки голова придумывает что-то такое — и собачий лай, сначала он отдаленный, затем приближается, приближается, скатывается в неприятный писк прибора, сон заканчивается, ты морщишься. Ты понимаешь, что находишься в больничной палате, что идея проваливается и не спасаешь того, кого хочешь спасти, при этом травмируешься сам, пока не понимаешь, но уже начинаешь догадываться, как. И я просто смотрю, как ты крутишь головой, как сдвигаешь брови, когда тапочки медсестры противно скрипят по полу, я просто наблюдаю и молчу, вижу, как Джон-ежонок рвет на себе и на всех, попавшихся ему под руку, волосы, как обзванивает всех знакомых хирургов, ведь ты лежишь не в том отделении, какое подвластно ему, но у него все равно находятся знакомые коллеги, пропускающие к тебе. Не в палату, в палату нельзя даже мне, у тебя хорошо так повреждена голова, и не все операции ещё позади, но хотя бы к огромному окну, замещающему стену палаты. В палате стерильная тишина, но, наверное, ты слышишь, как запотевает стекло гигантского окна палаты под дыханием Джона, он смотрит на твою перебинтованную голову и даже не поднимает взгляд на всю братию аппаратов, ветвящихся от тебя, и так понимает, что дело — дрянь, что ты не сыграешь с травмами в прятки, как обычно, и что не изменившимся ты отсюда уже не выйдешь. Главный бог — время — течёт, идёт с той скоростью, с которой нужно именно ему, и делает то, что считает нужным, не помню, кто и когда называет в моём присутствии время богом, но делаю ремарку, что это не я, хотя тебе, наверное, всё равно, ты не можешь услышать никаких ремарок, хоть и чуть-чуть поправляешься. Ты слышишь, как твой добрый друг дышит, как он ходит, как он пишет что-то маркером на планшетке, прикрепленной по ту сторону гигантского окна палаты, и всё вроде бы хорошо, но как только он начинает говорить — ты не можешь жить, ты не способен ни вздохнуть, ни выдохнуть, это не сколько боль, сколько невозможность слушать звуки с более высокой частотой. Наверняка ты даже слышишь как бьётся сердце у твоего товарища, у лечащего врача, у самого тебя, как растворяется сахар в чае, как расщепляется в тебе лекарство, но не можешь слышать, как кто-то кашляет рядом, даже шёпот медсестры, вешающей капельницу. Простое «вот так вот» или «готово» заставляют метаться по подушке и стискивать зубы, ты не можешь ни кричать, ни говорить, уши становятся как раскалённая натянутая проволока, ещё чуть-чуть, достаточно только громко выдохнуть, и она оборвётся. Тебе меняют повязки — раздражает звук бинтов и стерильной материи, тебя везут на очередную операцию — бесит звук, с которым по капельнице стекает творец крепких снов, иногда ты поворачиваешь голову вправо и видишь испуганные глаза. То этого ежа, Джона, скажи ему, что стоит отрастить волосы, а то так его или блонд, или проступающая седина правда похожа на иголки, твой брат, ну он, конечно, не показывает страха, в отличие от твоей мамаши, много я вижу суматошных женщин, но она переплёвывает всех. И ещё ты видишь меня, правда, ещё не догадываешься, ничего, я понимаю, необходим отдых, выдох, немного времени для осознания, я смотрю на тебя красным глазом поворачивающейся камеры в коридоре, смотрю на тебя из того окна, которое выходит на улицу, наблюдаю через решетку кондиционера, через все пакеты с растворами, которые щедро вливают в тебя, во всём этом есть некая доля меня, очень малая, но есть, я здесь, шепчу, но так тихо, что даже ты не слышишь. Все наблюдают за тобой, как за птичкой в клетке, как ты уже произносишь слова, но жмуришься от боли в голове после этого, однако уже не морщишься, когда на планшетке, прикреплённой к стене по ту сторону огромного окна пишут какие-то слова, и даже воркующие медсёстры уже не так сильно раздражают тебя, конечно, в ушах звенит от слов, но это хотя бы возможно терпеть, пусть и недолго. Я начинаю петь, напевать, как птица, ты слышишь старую песню из радиоприемника, хотя вполне уверен, что новая больница не располагает такими, ты видишь старика, идущего по коридору и свистящего очень звонко, так звонко, что начинают ныть все зубы. Потом медсестра передаёт тебе записку с круглым почерком, «в отделении нет таких больных, которые могут свободно ходить, мистер Холмс», ты соображаешь пару минут, наверное, что-то смекаешь обо мне, пишешь ответное: «ну, я же рассказываю сон!», медсестра приписывает: «ой, извините, я всегда была ужасно невнимательна», и это чёртово колесо всё катится и катится. Время идёт, тебя выписывают, дети перестают купаться в прудах и уже образуется гололёд, ты можешь жить, как прежде, слышишь, как твой друг ходит по верхней спальне, шаги его босых ног, в носках, стоп в плюшевых тапках, таких новых и мягких, их дарит кто-то с работы, но тебе не интересно, кто, точнее, ты догадываешься, ты почти знаешь, за каким столом сидит та секретарша, но не расспрашиваешь. Слышишь, как шумит фломастер по бумаге, «я ушёл гулять в парк, на обратном пути зайду за брокколи», и ты пририсовываешь недовольную чем-то и кривую брокколи. Ты можешь терпеть звук жарки масла или даже разрывающийся писк микроволновки, но не можешь выносить включенный телевизор или моменты, когда твой друг начинает говорить. — Шерлок, — он делает так по привычке, и сразу же закрывает себе рот рукой, лишь бы не сказать «прости». Нет, теперь ты можешь слушать и слышать только меня, теперь я твоя скрипка, я твоя тлеющая сигарета, и голова раскалывается, как орех, в котором абсолютно ничего нет, высохшая на солнце скорлупа, теперь только я говорю с тобой, теперь я говорю за тебя, ведь ты только пишешь, тебе сложно произнести «Джон». Ты так же читаешь книги, слыша перелистывание страниц, так же готовишь еду, так же наблюдаешь, как идёт дождь, только ты теперь не говоришь, ты пишешь записки, и в квартире всегда слышно, как фломастер шуршит по бумаге. А вот слушаешь, внимательно и вдумчиво, ты только меня, да, на вид ты в шоке, на вид просишь купить набор тёмных фломастеров, потому что этот, синий и непонятно откуда взявшийся уже чертит не такую яркую линию. Газеты говорят, что ты отходишь от прежней деятельности, но не в моих целях и силах забрать у тебя голову, ты так же хорошо связываешь разрозненные куски. Ты слушаешь, где я могу находиться: в шипучей таблетке от кашля, как быстро и смешно я растворяюсь в стакане, эти пузыри смешат детей, но тебя они пугают, это тихо, тише, чем бег соседской собаки с мокрым и грязным мясом в руках. Я могу скрываться в скрипе дверцы, под которую почтальон аккуратно опускает прессу, я могу таиться в мелодичном звуке колёс скейта об асфальт, ты редко слышишь крики детворы, чаще только звук подошв кроссовок, или велосипедов, уже можешь лишь по шёпоту спиц определить, новый велосипед или старый, и нужно ли подкачать колёса. Но рано или поздно всё вокруг затихнет, ты поймёшь, кто устраивает этот взрыв, кто тебя так располагает, что ты травмируешься именно таким образом, тогда ты будешь совсем один, в пронзающей и пластичной тишине, не звенящей, как после чьей-то смерти, а успокаивающей, как во время редкого детского сна. Ты будешь стоять, положив руку на череп, в зеркале отразится чёткая скула, ты, может быть испугавшись, но скорее всего со злостью взглянешь за окно, прямо мне в глаза. И тогда я закричу.