Щен

Когда в груди нарастает ощущение, что с каждым днем становится все невыносимее, приходится дать себе ментальную оплеуху и вспомнить, что на самом деле уже давным-давно привык. Ничего не изменится. Не станет легче и проще. Олег прекрасно осознает это, и продолжает оставаться. Таскаться за Серым как привязанный. Ха. Так и есть привязанный. Слишком много времени, удушающе много для безродных и промозглых. Годы для бездомных идут с определенным весом, это совсем не то же самое, что у остальных. А Олег с Сережей… прожили вместе слишком много. От такого не отказываются. Безродные от семьи не открещиваются. И Олег каждый вечер послушно засыпает рядом. Вот и сейчас Сережа лежит под боком, его рыжие волосы стекают по умиротворенному лицу, и Олегу тепло от мысли, что Сережа расслабляется хотя бы во сне. Всю жизнь они живут в постоянной готовности сражаться, защищаться, нападать, и Олег рад, что Сереже… спокойнее рядом с ним. Наверное, это самое главное. Откидываясь на изголовье кровати, Олег гулко выдыхает, переводит взгляд от Сережи к белому скучному потолку. Смотрит. Под ребрами выхолощенная тоска, растягивающая внутренности и пытающаяся заполнить ими все разрастающиеся пустоты. Сережа уснул запредельно быстро. После секса он всегда быстро отключается, потому что тот изматывает не только его тело, но и душу. А Олег уснуть не может. Который раз. На нем следы от укусов и засосов, появляющихся каждый раз, когда Сереже хочется вести. Олег усыпан отметинами, то ли принадлежности, то ли простого вожделения. В любом случае, Сережа уже пометил его куда глубже. Шрамы от пуль еще темные, иссиня-красные. В комнате холодно — и они становятся почти фиолетовыми, как кожа у застоявшегося на морозе трупа. Как след от веревки на шее. Шрамы кричат о себе каждое утро, когда подходишь к зеркалу. Шрамы гогочут каждый раз во время близости, когда Сережа вдруг сжимает челюсти и слой вины в его глазах становится толще. Когда Олег в ответ хрипит: «Все в порядке. Ты не виноват». Каждый раз, когда Сережа после этого отводит взгляд. Когда они оба делают вид, будто все нормально. Они никогда не были нормальными. Не были ни в свои двенадцать, ни в пятнадцать, ни в двадцать пять, ни сейчас, когда им уже тридцатник. Ничего в них не было нормального, так какого черта каждый считает своим долгом выкрикнуть, что Олег таскается как преданная шавка?! Да, преданная. Да, шавка. Чем больше дней они проводят вместе, тем больше под коркой сомнений. Сейчас Сереже лучше, и Олег почти ему верит. Когда была Птица, было хуже. Сейчас же — терпимо. Ну же… Скажи, это ведь не-вы-но-си-мо. Олег тащит на себе сознание, свое больное, промозглое, жалкое. Тащит внутренности, разваливающиеся по кусочкам. Легкое пробито. Кажется, словно сердце тоже. Все кричащие о стокгольмском синдроме оказываются совершенно правы! Просто немного не так, как того хотели! Чем больше ты с человеком, тем больше ты к нему приклеиваешься. Когда у тебя нет ничего за душой, клей становится единственной связью с внешним миром и собой. Олег всю жизнь рядом с Сережей. Он не может уйти. Он не хочет уходить. Когда тебя бьют по ногам, принято огрызаться. Когда тебя бьют по мозгам, огрызаться становится тяжелее. Олег знает, что в их отношениях нет ни грамма нормальности. Знает, что Сережа сам иногда путается, кто он ему и для чего. Знает и то, что Сережа примчался его спасать. Знает и то, каким напуганным, но сдержанным он тогда выглядел. Каким разбитым оголтело носился по дому после. По их Дому. Две пары ключей, ни одних запасных. Несколько комнат, но сон исключительно в одной спальне. Признаться, Олегу нравится засыпать вместе. Сережа об этом не знает. Сердцу нравится ощущение дома, знание о его надежности, практичности, целостности. А какая целостность без Сережи? Поэтому Олегу нравится засыпать вместе, нравится видеть Сережу по утрам: до ужаса взлохмаченного и раздражительного. А Сереже нравится целоваться утром. Легко, просто пару раз касаться губами. Но это о чем-то домашнем. Поэтому Олегу нравится и это тоже. А еще Сереже нравится боль, но Олег не может ее ему дать. Может, именно поэтому Сережа бьет так сильно? Может, хочет, чтобы Олег хоть раз ударил в ответ? Однажды Сережа попросил его придушить — память с легкостью воспроизводит тот оголтелый ужас, которым накрыло тогда. Олег сказал, что не станет этого делать. Сережа трижды извинился. Олег сказал, что все в порядке. Дежурное «в порядке», в которое с каждым разом почему-то все больше верится, как бы до смешного парадоксально это не звучало. Просто перед этой фразой вы открываетесь с какой-то изрубцованной стороны, которую отчаянно боитесь показать. А когда все-таки ее обнажаете, то очень важно услышать «в порядке». Все в порядке. В порядке.

В порядке.

В порядке и то, что Олег разрешает себе эту боль Сереже дать. Совсем немного, лишь во время близости. Он сильнее сжимает ладонями бедра, резче толкается, и Сережа действительно возбуждается от этого сильнее. И это ненормально. Ненормально и то, что Олег на это соглашается. Может, это не так уж и плохо? Может, именно так Сережа проживает ту сжирающую его изнаночную боль? Потому что Олег проживает. И пугается этого знания. Зато после получает вдвойне! Сережа льнет к нему как нуждающийся в ласке кот: целует с утра, бодается виском в щеки, обнимает сзади во время готовки. Прижимается так близко, словно хочет срастись. Словно они уже не срослись. На самом деле Сережа куда более ласковый, чем может казаться. Да, он все еще до ужаса эгоистичный, да, он проживает тысячу и одну нарциссическую травму. Да, он все еще иногда режет по легким, не осознавая этого. Но он куда более ласковый, чем может казаться. Когда они моются вместе, просто лежат в ванне и разговаривают, Сережа откидывается на грудь Олега, обнимает себя его руками, держит в своих ладонях чужие. Олег любит, когда в такие моменты Сережа перебирает его пальцы своими. Когда он особенно мягко проводит по мозолям. Олег знает: Сережа его любит. Извращенной изуродованной любовью. Такой же, как и его тонкое больное сердце. Сережа часто вызывается помыть Олегу голову, а Олег каждый раз на это соглашается. Сережа хорош в той заботе, о которой другие даже не думают: иногда зимой или осенью, безуспешно пытаясь отыскать одежду, Олег все-таки сдается и спрашивает о ее местонахождении у Сережи. А потом оказывается, что Сережа повесил ее на батарею, чтобы Олег надел уже теплую. Еще Сережа обожает целоваться, и это иногда до ужаса утомительно. Серьезно, Олег не может столького вынести! Когда он ворчит, что устал, Сережа лишь закатывает глаза и смеется. Смех Сережи — первое, что заставляет шрамы, заживая, белеть. Второе — поцелуи, обрамляющие лицо. От того, как часто Сережа проходится поцелуями по скулам, векам, носу, вискам, в груди становится дурно и больно. Но правильно больно. По-ласковому больно. Может, Олег уже близок к пониманию этой потребности в боли. (Он бы не был с Сережей, если бы не понимал досконально.) Когда он был маленьким, ему всегда хотелось семью. Этого хочется всем безродным. Но. У ненормальных не бывает нормальных семей. Но. Олег совсем не ропщет на судьбу. Ненормальная семья с Сережей его все еще более чем устраивает. Он бы не хотел другой. И это каждый раз заставляет возвращаться. Олег верит, что Сережа его любит, и знает, что любит Сережу. А любит он гораздо больше, чем себя. Должно быть, в этом и проблема. Или проблема в том, что Олег не хочет иного. За десятилетия тебе становится плевать на гордость. Когда слишком много живешь, становится плевать на себя. В груди больше нет потребности в отстаивании пресловутых границ, выяснении отношений. Там что-то пустое, темное. Совсем обезличенное. Диссонанса нет в голове, понимаете?! Когда в тебя стреляют, нет его! Даже до того, как Олег узнал, что это был не Сережа. Под ребрами нет неприязни, ответного бунта, там просто ни-че-го. И гораздо легче жить с Ничего в изнанке. Боль притупляется, со временем ты совсем к ней привыкаешь, начинаешь дружить, и она принимает иную форму. Не вызывает сомнений, страха. Кажется, Сережа и Ничего — единственное, что у Олега осталось. С периодичностью в несколько дней Олег задумывается о том, что не против умереть от рук Сережи. Он думает об этом даже сейчас, когда опускает голову и утыкается взглядом в бледное лицо на подушке. (Где-то внутри теплится уверенность, что он так и умрет.) Сбегая от тюрьмы в голове, вы каждый раз неумолимо попадаете в новое рабство! Это закон. Аксиома. Постулат. То, с чем никто и никогда не станет спорить. Поэтому Олег не бежит. Он просовывает голову в ошейник, пристегивает к себе поводок и передает его в единственные руки, которым дозволено его касаться. Когда Сережа зовет его «Волче», сердце сжимается, в груди вдребезги что-то разбивается, хотя разбиваться там, кажется, уже и нечему: все снесло подреберной войной. Сережа зовет его «Волче». Но, признаться, «Щен» подошло бы куда больше.