Двести двадцать пять ториев

      – Проездом в наших краях? – пепельный, алоглазый блондин, представившийся Казухой, склоняет голову в бок, приветливо и слегка пьяно улыбаясь. Аура, царящая вокруг него, ощущается лёгкой и мягкой, и даже его цепкие, слегка колючие и будоражащие взгляды, скользящие по телу как бы случайно, никак не смущают.              – Про местный храм ходит славная молва о его красоте и...              – ...уникальности, – Казуха мило щурится на чужое секундное замешательство. – Вы наслышаны об его особенности? – паренёк слегка оживляется и подвигается ближе, а глаза его блестят и переливаются золотыми огоньками так, словно бы эта информация, которую он услышит через мгновение, самая ценная на свете.              Куникудзуши кивает, подбирая слова.              – Путь к храму лежит через сотни ториев. Некоторые поговаривают о том, что их число близится к тысяче, – Райдэн цепляется взглядом за то, как Казуха губы свои кусает, ёрзая на стуле.              – Но никто так и не смог назвать точное количество, – блондин поднимает голову, вглядываясь в безэмоциональное выражение лица Куникудзуши. – Но, думаю, это не так уж и важно, верно? Масштаб в любом случае поражает, – Казуха внезапно переводит взгляд, а вместе с ним и тему разговора, цепляясь взглядом за бармена, которого в следующую же секунду зовёт к ним.              И этот сумбурный разговор забывается, растворяется в количестве выпитого на двоих сакэ. И знакомиться становится проще: неловкие паузы исчезают, а чужие взаимные взгляды на теле будоражат, отзываясь мурашками, бегущими по спине. Они оба продолжают говорить, заговаривают зубы, утаивают плохо скрываемое желание, отшучиваясь и перескакивая с темы на тему.              Перебираются на второй этаж идзакая они настолько медленно и плавно – ненавязчиво, несмотря на очевидный обоюдный интерес, – что Куникудзуши приходит в себя только в момент, когда оказывается прижат горячим телом к прохладной стене небольшого номера, любезно снятого Казухой. Контраст температур слегка отрезвляет, и Райдэн пытается вдохнуть побольше воздуха в свои лёгкие, когда из его груди вырывается неожиданный полустон. Куникудзуши распахивает глаза и часто моргает, пытаясь разглядеть в полутьме номера хоть что-то. Однако перед его глазами мелькают только светлые пряди, в которые неожиданно хочется зарыться пальцами в сию же секунду; однако на своём разморенном алкоголем и усталостью после долгой дороги теле он ощущает лишь цепкие пальцы, настойчиво пробирающиеся через слои одежды; однако на своей чувствительной шее он чувствует горячие и мягкие губы, а после язык, который пытается зализать оставленный мгновением ранее неожиданный укус. Куникудзуши даже не пытается возмущаться, решая полностью отдаться моменту: запускает пальцы в шёлковые волосы, медленно массируя кожу, и откидывает собственную голову на стену, разрешая и поощряя чужие дальнейшие действия.              Казуха ощущается чересчур умелым любовником на одну ночь: одними только губами и слегка царапающими прикосновениями пальцев на коже он доводит его до состояния дрожи и тугого узла возбуждения. Возможно, дело не в Казухе вовсе, возможно, Куникудзуши слишком устал и давно ни с кем не спал, возможно, тот бармен с хитрой улыбкой оказался не самым честным человеком. Однако сейчас Райдэна интересует только одно: ему безумно хочется прикоснуться к Казухе. Хочется медленно оголить его тело и рассмотреть в свете луны. Хочется прикоснуться губами к каждому рельефному участку кожи, точно так же оставив после себя метки. Хочется почувствовать собственными пальцами, насколько сильно пылает от возбуждения его тело, а после нащупать бешеное сердцебиение. И Куникудзуши медленно, совсем неторопливо выполняет каждое из своих маленьких грязных желаний, наслаждаясь тем, что любовник им никак не препятствует, а наоборот подставляется под его смазанные поцелуи и прикосновения.              Кажется, между сбивчивыми вдохами и стонами Казуха пытается то ли говорить, то ли хихикать, но Куникудзуши совершенно не обращает на это внимания. Тело под собственными пальцами ощущается таким мягким и приятным, правильным, будто именно этого Райдэну не хватало долгие годы. Вместо тяжести смертельно ледяной и острой катаны в его руках находится идеальная голень, за которую он держит чужую ногу приподнятой, выцеловывая нежную и чувствительную кожу внутренней стороны бедра. Любовник плавится под этими прикосновениями, растекается горячей лужицей по прохладным простыням футона и кидает на Куникудзуши соблазнительные взгляды горящих тёмным алым цветом глаз. Райдэн иногда даже засматривается, выпадая из реальности на короткие мгновения. Отвести от него взгляд, честно говоря, сложно. Невозможно. Любовник выглядит слишком изящным, лёжа на белых простынях и выгибаясь от прикосновений на коже. И Куникудзуши слишком нравится за всем этим наблюдать. Его откровенно ведёт от алкоголя и пленительной красоты неожиданно встреченного в идзакая парня. Где-то на краю его сознания даже появляется нежданно-негаданная мысль о том, что он не хотел бы, чтобы эта встреча оказалась первой и последней. Однако в следующее же мгновение Казуха приподнимается на локтях и утягивает Куникудзуши в страстный поцелуй, ловко перехватывая инициативу в свои руки и путая мысли.              Райдэн ничуть не сопротивляется, когда его валят на футон и седлают бёдра. Даже в такой позиции Казуха выглядит идеальным и правильным, пленяющим своими горящими глазами, в которых пляшут похотливые черти. Тяжесть чужого тела на своём приносит удовольствие, а как бы случайные, игривые прикосновения к члену – самый настоящий экстаз. Хочется больше. Ещё больше прикосновений, ещё больше засосов и меток, ещё больше развратных поцелуев и еле сдерживаемых стонов. Хочется Казуху. Такого великолепного в своей естественной красоте и изящности каждого своего действия. То, как он смотрит на Куникудзуши из-под полуприкрытых век; то, как его губы растягиваются в еле заметной, но абсолютно довольной ухмылке, стоит только любовнику выдохнуть чуть тяжелее обычного; то, как сильно он сжимает стройные фарфоровые бёдра, притягивая ещё ближе к себе, – всё это сносит крышу. И Райдэну так сильно хочется забыться во всём этом вечере, и в Казухе в частности, что он позволяет любовнику начать растягивать его. И тогда ощущений становится ещё больше, и тогда Куникудзуши начинает реагировать на каждое медленное и выверенное движение внутри себя ещё ярче.              Райдэн кусает губы, сжимает ладонями простынь под собой и ловит звёздочки перед закрытыми глазами, когда Казуха добавляет второй палец. Его движения становятся всё увереннее и размашистее, и Куникудзуши вглядывается в его сосредоточенное и невероятно сексуальное лицо в попытке предугадать момент, когда всё его тело прошибёт от стимуляции простаты. Казуха в какой-то момент встречается с ним взглядами, переставая гипнотизировать то, как безупречно его пальцы входят в великолепно дрожащее и откликающееся на каждое движение тело, и в то же мгновение ухмылка расползается на его лице. Куникудзуши кусает губы, и узел возбуждения закручивается в нём ещё сильнее, обострённый невозможностью предугадать действия любовника. Казуха смотрит на мечущегося по футону Райдэна с наслаждением, жадно впитывает каждый его неровный вдох и полустон, желая услышать ещё больше и ещё громче. Пальцы с громким хлюпаньем выходят из тела Куникудзуши, и последний издаёт чуть разочарованное мычание, мгновенно приподнимаясь на дрожащих локтях, чтобы взглянуть на любовника с ярким недовольством, засевшем в глубине потемневших аметистовых радужек.              Казуха наслаждается любовником даже в момент, когда смотрят на него с открытой и острой угрозой. Кажется, это возбуждает его ещё сильнее, потому что Казуха как-то неожиданно вздрагивает всем телом, и резко тянется к губам Куникудзуши. Райдэн хочет возмутиться, хочет болюче прикусить губу заигравшегося любовника, но вместо этого неожиданно громко стонет прямиком в чужие мягкие губы, когда пальцы вновь входят в него и достают до самого комочка нервов, выбивая весь дух и недовольство из его тела. Куникудзуши вздрагивает и хватается дрожащими ладонями за крепкие плечи Казухи, не желая разрывать страстный поцелуй и отстраняться. Хочет, чтобы любовник был как можно ближе. Хочет, чтобы он слышал его стоны громко и чётко, дрожа от желания получить ещё больше.              Когда Казуха добавляет третий палец, Куникудзуши мычит в его губы от удовольствия. Стенки приятно растягиваются, и Райдэн прижимается лбом к чужому плечу в попытках восстановить дыхание. Казуха краешками губ ему улыбается, и ускоряет движения, выцеловывая покрасневшее лицо и щурясь от ногтей любовника, оставляющих горящие на коже спины полосы.              Куникудзуши теряется в интимной близости с Казухой, прижимаясь к нему как можно ближе. Все его чувства как будто бы обостряются от такой неожиданной, но безумно приятной нежности. Куникудзуши весь сжимается, чувствуя скорую разрядку, и сильнее цепляется за Казуху, громко мыча ему на ухо. Он чуть ли не секунды считает вместе с быстрыми толчками пальцев внутри себя, ожидая долгожданную разрядку. И когда его голос срывается на выкрике, схожем с именем Казухи, последний неожиданно останавливается и вынимает пальцы из дрожащего тела. Первые секунды Куникудзуши пребывает в полной растерянности, когда же он открывает глаза и видит горящие самодовольством алые, в его груди вспыхивает злость. Он мгновенно вплетает ладонь в блондинистые волосы и грубо притягивает Казуху ближе к себе.              – Какого чёрта, – раздражённо выдыхает он в чужие губы, вглядываясь в пляшущие в глазах напротив огоньки. Ничуть не жалеет ведь, засранец.              – Я не могу позволить так просто кончить тебе, милашка, – Куникудзуши вздрагивает от вкрадчивого и низкого от возбуждения голоса. Сильнее сжимает волосы в ладони, показательно громко выдыхая.              – Как ты меня назвал? – чуть ли не шипя спрашивает он.              – Милашка, – сладко повторяет Казуха, растягивая каждую гласную. Куникудзуши щурится.              – Не смей называть меня так, – всё-таки шипит он, раздражаясь ещё сильнее. Как же он ошибся, посчитав Казуху идеальным любовником. Чёрта с два. Настроение мгновенно начинает портиться от ухмылки на чужом лице, которую нестерпимо хочется стереть. Губами или кулаками – не столь важно. Куникудзуши делает последнюю попытку получить желаемое.              – Казуха, – он чуть ли не рычит, вглядываясь в рубиновые глаза, которые загораются интересом. – Либо ты используешь свой член по назначению, либо… – Куникудзуши уворачивается от попытки заткнуть его поцелуем. – Либо я отрубаю его нахрен, – выплёвывает он, отстраняя любовника от себя за волосы.              – Тебе так сильно хочется кончить? – Казуха будто бы мимо ушей пропускает всё сказанное Куникудзуши, от чего последний начинает злиться ещё сильнее. – Аж коготки выпустил, котёнок.              И Куникудзуши взрывается: валит Казуху на пол, меняясь с ним местами. Смотрит свысока и щурится злобно, опасно сжимая чужую испещрённую засосами шею.              – Тебе жить надоело? Или алкоголь наконец-таки в голову ударил? – Куникудзуши склоняется ниже, пытается рассмотреть на наглом лице хотя бы намёк на осознанность. – Следи за языком, ублюдок.              – Ну не злись, – хрипло говорит Казуха. Его, кажется, ничуть не смущает положение, в котором они находятся. Он как-то загадочно, хоть и вымученно улыбается, сверкая глазами. – Малыш, – Куникудзуши аж теряется на мгновение от этого обращения и того, как плавно и щекотно ладони Казухи соскальзывают на его бёдра, сжимая их, – ты можешь сделать всё самостоятельно, – подмигивает он, выбивая весь воздух из груди любовника.              Куникудзуши отводит взгляд в сторону и выдыхает неровно, пытаясь успокоиться. С ним играют, выводят из себя, причём так грязно и… Возбуждающе, чёрт возьми. Райдэн не может отрицать это, когда весь дрожит от возбуждения, сидя на бёдрах Казухи и чувствуя его член.              Наклонившись ниже, он убирает ладонь с шеи любовника, перемещая её на мягкие губы, по которым он проводит аккуратно большим пальцем, после заглядывая в алые глаза.              – Не будь бревном, – недовольно срывается с губ Куникудзуши, который решает и правда сделать всё самостоятельно – так, похоже, будет даже лучше.              Смех, сорвавшийся с персиковых губ, он предпочитает проигнорировать.       

      ~~~

      Прохладный воздух забирается под ткань утеплённого хаори и хакама, вызывая мурашки, пока Куникудзуши пытается привести все свои мысли в порядок, стоя неподалёку от злополучного идзакая. Головная боль почти перестала его мучить после завтрака, за которым он прожигал взглядом всё того же чересчур улыбчивого бармена, однако свежий воздух подействовал намного лучше и быстрее, отрезвляя. Всё произошедшее ночью отчего-то сильно волновало Куникудзуши, который нисколько не удивился, проснувшись утром в ледяном одиночестве. Он ожидал подобного с самого начала, и, если быть более честным, надеялся покинуть номер первым, однако его опередили и не позволили поставить жирную точку на всём произошедшем. И из-за этого гордость уязвлённая вопила в нём с самого утра, задевая всех мимо проходящих.              Стоя под пожелтевшим и почти безлистным деревом, Куникудзуши всматривается вдаль, на ту самую гору, к которой держал путь всё это время. Учитывая, как долго он добирался до этих краёв, оставшийся путь должен будет минуть мгновением перед его глазами. А потому… Куникудзуши резко переводит взгляд с безоблачного ярко-голубого неба и почти посеревшей из-за приближающейся зимы горы на идзакая, мимолётно осматривая его в последний раз. При дневном освещении оно кажется серым, утратившим всю свою примечательность, а потому сливающимся с окружением, если не считать вывески с названием. К вечеру, когда бумажные фонари вновь зажгутся, а тонкие стены наполнятся шумом и запахом готовящейся еды, разукрашенные и наряженные дамы будут составлять компанию местным работягам, пришедшим в это место за отдыхом и расслаблением. Идзакая наполнится жизнью, разношёрстными людьми и масками, за которыми будет скрыта их настоящая личность. Что же могло быть скрыто за маской горделивого лиса с прирождённым обаянием и развязным языком? Куникудзуши предпочитает отбросить эту мысль, растоптать и закопать её прямо под одиноко стоящей лиственницей с осыпающейся пожелтевшей хвоей.              Вцепившись замёрзшей ладонью в рукоять катаны, он решает оставить все тревожащие его душу мысли и чувства здесь. Потому что несвойственны они ему, прославленному и хладнокровному самураю; потому что его главная цель, о которой долгие годы грезил не только он один, сейчас резвится где-то в лесной и почти голой чаще леса. И Куникудзуши решительно настроен и уверен в своих силах, а потому покидает небольшой городишко он довольно быстро и без сожалений – не оглядываясь.              По пути он встречает милую старушку. Та ведёт себя настолько доброжелательно, чуть ли своим сыном не называя, что Куникудзуши приходится купить у неё несколько онигири, ведь дом её покосился от землетрясений, сын не вернулся с войны, а маленького внука растерзали животные в лесу неподалёку ещё много десятилетий назад. Еда никогда не помешает ему, особенно, когда его путь лежит высоко в гору, а старушка эта после произнесённой благодарности вслед скажет что-то странное, прощаясь. Но Куникудзуши не предаст такому поведению особого значения, списав всё на возраст женщины.              Чем дальше он будет отдаляться от города и небольших деревушек, тем чаще по его коже начнут пробегать мурашки. Райдэн уверен: за ним следят. С большой вероятностью он может даже сказать, кто именно – девятихвостый кицунэ, являющийся хозяином местных земель. Настолько всемогущий и долгоживущий дух наверняка почувствовал его присутствие и недобрые намерения ещё у самой окраины помеченной им местности, но отчего-то медлил, скрываясь в тенях посеревших деревьев и поредевших крон. Возможно, он боялся. Возможно, желал заманить его в ловушку, но у Куникудзуши была лишь одна цель – подняться на самый верх горы Ёго, где располагался возведённый верующими людьми храм в честь этого духа. Глупцы искали в ёкае защиты и спасения, надеялись задобрить его своими дарами, а в итоге количество смертей от диких животных лишь увеличилось, а на земли пришли страшные неурожайные года.              Нет ничего святого и спасительного в духах, считал Куникудзуши. Они лишь паразитировали на склонности людей находить себе богов, которые должны были разрешить все их проблемы, и делали только хуже.              Кем был Куникудзуши? Прославленным охотником на ёкаев – акки-оттэ, как его любили называть в народе, – хладнокровно истребившим не один десяток злых духов и подаривший людям настоящее спасение. Ведь после исчезновения покровителя жизнь простого люда заметно быстро начинала улучшаться, а сам Райдэн обретал силу, годами выкачивающуюся из земли и людей.              Куникудзуши видел на своём пути разных ёкаев: как озлобленных и зажравшихся, а потому кидающихся на него без единой мысли и быстро жалеющих об этом, так и жуть боязливых, долго прячущихся в лесной чаще и действующих самураю на нервы. Исход всегда был один – смерть, а после хвалебные речи, благодарности и восхищение от людей, наконец-то заимевших возможность выходить из дома по ночам, не опасаясь за свою жизнь.              Райдэн всегда действовал чётко и без сожаления, закалённый и воспитанный своей матерью в самых ужасных, но сделавших его самой лучшей версией себя, условиях. Своё детство он помнил плохо, но был уверен, что оно ничуть не отличалось от его подросткового возраста – бесконечные тренировки, боль, крики и избиения. Идеальный солдат, следующий Её воле. Выдрессированный так искусно, что даже после смерти матери Куникудзуши продолжил чётко преследовать её идеалы и убивать всё больше ёкаев.              Примечательным девятихвостый кицунэ был из-за того, что являлся чуть ли не самым сильнейшим из оставшихся в Инадзуме ёкаев. Когда мать тренировала юного сына, то не раз и не два говорила о нём. Кицунэ буквально стал целью всей жизни для Куникудзуши, и к этой цели он шёл долгие двадцать пять лет, пять из которых покойная мать не смогла застать.              Райдэн был преисполнен ненависти к девятихвостому демону. А всё потому, что десятилетия назад, когда его мать даже ещё не думала о том, чтобы воспитать себе преемника, тот устроил кровавое побоище на этой самой горе, сильно ранив покойную Райдэн, которая пришла по его душу. К сожалению, тогда их силы оказались неравны и местные жители, решившие поддержать женщину, пообещавшую им спасение от напасти, погибли. Ёкай убил их, не раздумывая ни секунды. Тогда же его матери пришлось принять поражение и скрыться. Но ненависть, растущая в ней с каждым днём всё сильнее, не отпускала, и так на свет появился он. Куникудзуши Райдэн.              Сын, обязанный закончить дело всей жизни собственной матери.              После того инцидента люди отчаялись только сильнее. Они вновь начали возводить тории, бесконечной витиеватой тропой тянущиеся к самому святилищу на верхушке горы. Их и раньше было огромное количество: дух многие столетия заправлял этими землями, – но тогда их стало около сотни. И неизвестно сколько людей за это время полегло, преследуя, казалось бы, благую цель.              Возможно, если бы его мать не ранили тогда, она не умерла после от осложнений.              Возможно, если бы она смогла довести дело до конца, то Куникудзуши мог помнить своё детство.              Замерев и обернувшись на подозрительный шорох позади себя, Райдэн хватается ладонью за рукоять катаны, внимательно всматриваясь в пожелтевшую траву и почти опавший кустарник. Нечто вновь издаёт характерный шелушащий звук, и самурай делает шаг вперёд, готовый мгновенно отразить или увернуться от атаки ёкая, но на него, вопреки ожиданиям, выбегает маленькая лиса, будто бы заинтересованно рассматривающая его застывшую фигуру. Куникудзуши в ответ разглядывает её пушистую рыжую шубку и подозрительно осознанные глаза, щурясь. Через мгновение, неожиданно пискнув, лисёнок прыгает обратно в кусты, скрываясь где-то в лесной чаще.              Райдэн выдыхает, хмуря брови, и убирает ладонь от катаны, продолжая свой неспешный путь к подножию горы. Месту, с которого он и начнёт свой отсчёт торий, чтобы, по легендам, удостоиться возможности увидеть духа. Путь этот сложен и опасен, особенно в конце октября, когда температура может опуститься ночью до нуля градусов, не говоря уже о местных обитателях и сложности восхождения по кривой каменной тропе.              Но Куникудзуши готов к любым трудностям. Готов, как никогда: за его плечами смерти сильнейших ёкаев, его руки по локоть испачканы в крови, а холодные аметистовые глаза пылают непоколебимостью и желанием долгожданной мести – хоть и не принадлежащей ему самому.              К полудню он оказывается на нужном месте. Тории выглядят потрёпанными и выцветшими, блёкло-алыми, но не теряют своей величественности и громоздкости. Они вызывают в Куникудзуши странные и двоякие эмоции: восхищение от проделанной кропотливой работы и… некое отчаянье, ведь эти старания не привели ни к чему хорошему. Они лишь забрали жизни и ничего не дали взамен.              Поклонившись, Райдэн оставляет небольшое подношение – те самые онигири – на первой ступени потрескавшейся лестницы. С недовольством подмечая, что ему приходится соблюдать всевозможные ритуалы. Где-то вдалеке лесной чащи хрустит переломленная ветка, звук которой эхом распространяется по небольшой местности, не обходя стороной и самурая. Он слегка ухмыляется, довольный ощущением личного присутствия духа где-то поблизости.              Оглянувшись назад, Куникудзуши смотрит в направлении города, откуда пришёл. Отсюда его невозможно увидеть из-за холмистой местности и высоких деревьев. В мыслях он прокручивает последние слова матери:              «Исполни… мою мечту».              Они впечатались в его память настолько сильно и крепко, что он до сих пор помнит, с каким отчаянием они были сказаны.              Не теряя решительного настроя, Куникудзуши поворачивается обратно лицом к ториям и начинает свой отсчёт.              Один…              Двадцать девять…              Пятьдесят шесть…              Ноги с каждым шагом будто бы сильнее наливаются свинцом, а мысли начинают путаться. Куникудзуши до крови кусает губы, чуть приходя в себя от боли, чтобы не позволить ёкаю помутить его разум.              Семьдесят четыре…              Выдохнув сквозь сжатые губы, Райдэн хмурится от непонятных образов, мелькающих перед глазами. Он уверен: ёкай пытается свести его с ума, насылая пугающие образы в мысли, однако Куникудзуши уже проходил через подобное, а потому попытки его – тщетные, хоть и оставляющие неприятный, горький осадок на душе.              Сто тридцать…              Преодолев рубеж в более чем сотню торий, Куникудзуши начинает всё чаще замечать тени, мелькающие вокруг него. Ёкай здесь, рядом. Почти что дышит ему в затылок, считая минуты до мгновения, когда сможет перегрызть ему глотку. Что ж, пусть попробует.              Сто девяносто восемь…              Вечереет. Где-то на вершине горы виднеется небольшой огонёк света, а потому Райдэн ускоряет свой шаг. Осталось совсем немного. Температура понижается с каждой из пройденных торий, а потому из груди вырываются облачка пара, исчезающие на фоне тёмно-серого облачного неба. Возможно, через несколько часов пойдет дождь, а потому Куникудзуши стоит закончить поскорее.              – Двести двадцать пять, – на одном дыхании проговаривает самурай, становясь под последней из возведённых торий, служащих витиеватыми и дорого украшенными вратами.              Впереди него – небольшой храм, выглядящий ухоженным, однако ничем не отличающийся от ещё сотен таких же раскиданных по каждому уголку в Инадзуме. Величественный, ярко-алый, с тонкими стенами-перегородками и грациозно стоящим посередине хайдэн, молитву в котором неизвестно когда в последний раз кто-то оставлял. Повсюду горят надземные или подвесные фонари, безмятежно покачивающиеся и шуршащие на ветру. Почти что полная тишина давит на Куникудзуши, вынуждая постоянно оглядываться по сторонам. Чёртов демон.              Райдэн ступает вперёд и намеренно игнорирует стоящий слева тэмидзуя, крепко держа рукоять катаны в своей ладони. Под ногами шуршат засохшие листья, а взгляд то и дело мечется к неспокойным теням на земле, в которых Райдэн пытается разглядеть хотя бы намёк на ёкая. Он определенно находится где-то рядом: наверняка притаился в тени на верхушке изогнутой черепичной крыши, с насмешкой наблюдая за безумцем, добровольно пришедшим в храм. Кроме того, Куникудзуши чувствует, что именно здесь наиболее сильно пахнет кицунэ – тонкий, едва уловимый аромат цветущего персикового дерева. Абсолютно нехарактерный запах для существа вроде кровожадного лиса.              Возле хайдэн Райдэн останавливается. Ещё мгновение, пара манипуляций, и он сможет лицезреть дело всей своей жизни. Ёкая, отравляющего его душу и мысли двадцать пятый год подряд; ёкая, забравшего у него детство и мать. Куникудзуши убирает ладонь от катаны, доставая монету в одну йену. Подбросив её большим пальцев, самурай ухмыляется, наблюдая за тем, как она падает между створок сайсэн-бако с громким лязгом. Взявшись обеими руками за бело-красную верёвку, Райдэн звенит колоколом, напрямую привлекая внимание местного ёкая. После складывает ладони перед собой на уровне груди, медленно кланяясь два раза. Подняв корпус, он делает два хлопка в ладони, и вновь кланяется, произнося еле слышимое:              – Явись же.              В следующее же мгновение Куникудзуши слышит шорох листьев позади себя. Всем телом и нутром ощущает тяжёлую ауру кицунэ, пришедшего на звон его молитвы. Немедля ни секунды, самурай хватается за катану, вынимая её из ножен и разрезая, к сожалению, воздух позади себя. Девятихвостый лис в бело-красном одеянии и с соответствующей на лице маске ловко отскакивает на несколько метров от Райдэна. Последний всем телом поворачивается к ёкаю, беря катану обеими руками и направляя её ровно на него.              – Это твоя последняя ночь, – едко говорит он прежде, чем срывается с места.              Атакует Куникудзуши быстро, ступая по пятам за вечно уворачивающимся ёкаем, отпрыгивающим от него из раза в раз. Догнать его не представляется невозможным для опытного самурая, однако то, что лис не атакует в ответ одновременно раздражает и напрягает Райдэна. Возможно, задумал что-то? Или где-то на территории храма расставлены ловушки? Такое определённо не было бы удивительным.              Сделав выпад вперёд и разрубив в очередной раз воздух перед собой, Куникудзуши резко останавливается, переводя дыхание. Ёкай, отпрыгнув на метр от него, также останавливается, сверкая алыми глазами сквозь прорези в маске. Они изучают взглядами друг друга некоторое время, и Райдэн не находит чего-то примечательного в обычном храмовом одеянии бело-красного цвета. Единственное, что правда выделяется в образе стоящего перед ним демона – это окрас белоснежных больших ушей с красными кисточками и таких же девяти хвостов позади него, которые он будто бы специально не прячет, чтобы то ли устрашить, то ли покичиться своим могуществом.              В любом из случаев ёкай ничуть не интересует его: у Куникудзуши даже нет желания снять с его лица маску, ведь пришёл он сюда совершенно не за этим. А потому нападает он резко, в мгновение оказавшись перед демоном настолько близко, что его катана оказывается прямо перед его маской. Однако ёкай ничуть не уступает ему в скорости, также быстро отступая и оказываясь стоящим на крыше храма. Недовольно дёрнув ухом, он проводит пальцем по маленькому сколу на своей маске.              – Зацепить смог, удивительно, – Куникудзуши слышит приглушённый голос и скалится.              – В следующий раз снесу голову, – вновь встав в боевую стойку, угрожает ему самурай, слыша мелодичное хихиканье. На секунду Райдэну кажется, что он уже его где-то слышал, но в следующее мгновение фигура с крыши исчезает, и он начинает оглядываться по сторонам, совсем забывая об этой мысли.              Шуршание листьев слышится отовсюду: Куникудзуши всматривается в каждый угол, пытаясь предугадать атаку ёкая, как вдруг его прошибает осознание. Подняв голову вверх, он вовремя уворачивается от атаки, отскакивая в сторону.              – И реакция хорошая, – вроде бы спокойным голосом говорит демон, но Райдэн всё равно слышит в нём издевательские нотки, злясь всё сильнее.              Поднявшись на ноги, кицунэ вальяжно отряхивает свои одежды, покачивая хвостами, а после склоняет голову в бок, проговаривая:              – Хорошие навыки, милашка, – и услышанное обращение моментально выводит Куникудзуши из себя.              Крепче перехватив катану, он уже похожим образом делает выпад вперёд, путая отворачивающегося в сторону противника, и быстрым, точным движением разрубает маску лиса, от шока толкая ёкая рукоятью меча в грудь вместо того, чтобы добить. Тот самый парень из идзакая приземляется спиной на землю, и Куникудзуши мгновенно седлает его бёдра, прижимая всем телом к земле.              – Ты? – ошарашено смотрит он на всю ту же лисью ухмылку и горящие алые радужки, не веря своим глазам. Как он мог не заметить такое?              – Я, – хихикает ёкай, – не ожидал, что за тобой могут следить?              Куникудзуши судорожно пытается вспомнить всех подозрительных личностей прошедшей ночи, и на ум приходит лишь один человек.              – И кто же? – врёт самурай.              – Тот бармен, – чуть приподнимает уголки губ ёкай. – Ты наверняка приметил его, я уверен. Его изучающий взгляд и ухмылку невозможно не проигнорировать.              Куникудзуши в ответ лишь крепче сжимает рукоять катаны, стараясь не дать выйти эмоциям из-под контроля. Чёрт возьми, он так и знал, что что-то в том идзакая было не чисто.              – И как же он узнал меня? Нигде нет моего точного портрета, лишь гуляющие слухи о внешности, – Райдэн смотрит на лиса чуть ли не испепеляюще. Он хочет добиться правды здесь и сейчас. Расставить все точки над «и».              – Оу, ну, знаешь, не каждый день к нам в идзакая заваливаются самураи с катаной наперевес, от которых несёт кровью, а глаза полны ледяной непоколебимости, – хихикает кицунэ, ничуть не смущенный их положением. Он, вторя своей природой натуре, искусно играет с Куникудзуши, и последнего с каждой минутой всё больше выводит из внутреннего, закаленного равновесия. Не встречал он еще на своем пути таких ёкаев.              – Даже если и так, то как там оказался ты, – не унимается Райдэн, хватая аккуратное личико лиса в свои руки и наклоняя ниже, так, чтобы глаза в глаза и ничего более.              – Я знал, что рано или поздно ты придёшь за мной. А мой друг лишь уведомил меня, когда заметил кого-то слишком похожего на акки-оттэ, – хмыкает ёкай, не отводя взгляда. Он, кажется, наслаждается такой близостью, и у Куникудзуши бегут по спине мурашки от воспоминаний о прошедшей ночи, а метки от лисьих клыков начинают пульсировать.              – Друг? Ты заставил человека служить тебе? – сжимает сильнее изящную шею Райдэн, из-под пальцев которого виднеются засосы, оставленные именно его губами.              – Нет, он помогает мне по собственной воле, – закатив глаза, отвечает лис.              – Не может такого быть, – ощетинивается Куникудзуши. Он не верит ни единому слову, произнесённому сладкими на вкус губами.              – Может. Я спас его в детстве, а после иногда приглядывал. На том и сдружились, – чуть смягчается дух, предаваясь воспоминаниям. – Он с самого детства очень чутким и сообразительным мальчишкой был. Подловил меня как-то на неопытности, да узнал мой секрет, – невольно улыбнувшись, говорит ёкай. – Людская жизнь скоротечна, – в следующее же мгновение его лицо приобретает невиданную ранее серьезность, – а потому оставь свои попытки вмешаться в то, что тебе не под силу.              Услышанные слова окончательно выводят из себя Куникудзуши: он резко сжимает шею ёкая сильнее, лишая воздуха и оставляя под пальцами синяки. Возмущение бурлит в нём, переливаясь через край. К черту разговоры, он убьёт его прямо сейчас.              – Да что ты можешь знать!? – вскрикивает самурай, прикрывая на мгновение глаза и вспоминая через какие трудности ему пришлось пройти за все долгие годы тренировок. Они быстрыми и нечёткими картинками мелькают в его сознании, внезапно останавливаясь на самой тяжёлой: перед ним всплывает момент смерти матери, настолько чёткий, будто бы это происходит прямо сейчас. Он чуть ли не физически ощущает отчаяние, витающее в воздухе и то, как её кожа холодеет под его пальцами, а глаза блекнут, становясь безжизненно-серыми.              Подняв веки, Райдэн пугается и замирает: лежащий перед ним кицунэ выглядит точно также. Также болезненно и почти что безжизненно, как мать в его воспоминаниях. Эта картина пугает его настолько сильно, что он не думает ни секунды перед тем, как убрать руку, сжимающую посиневшую шею, и прижать её к своей груди. Дыхание сбивается, мысли мгновенно заполняют голову, а зрачки не могут ни за что зацепиться.              Куникудзуши лихорадочно дышит, пытается ухватиться взглядом за лицо ёкая и понять жив ли он, но всё перед глазами предательски расплывается, а стук сердца заглушает любые другие звуки. Он знает, что с ним происходит; знает, насколько уязвим в этом состоянии, а потому боится. Боится, что демонический лис мгновенно воспользуется его дезориентированностью; боится, что проиграет.              Но когда Куникудзуши скручивается, весь сжимается, пытаясь успокоить сбившееся дыхание, он внезапно ощущает прикосновение чужих рук на своих. Касание совсем аккуратное, почти незаметное, тёплое. Райдэн чуть удивляется, думая, что ему причудилось и что его крыша совсем уже поехала, но вслед за прикосновениями следует голос.              – Тише, тише, эй, я здесь, – мягкий, взволнованный и осипший голос. И нет сомнений, кому он принадлежит, вот только… Куникудзуши не верит.              Распахнув глаза, он нечётко видит перед собой обеспокоенное лицо ёкая. Выглядит он потрёпанным и раскрасневшимся, а ещё через раз вдохи жадные и глубокие делает: понятно становится сразу, что ещё сам не отдышался, не пришёл в себя, но сразу же к Райдэну кинулся.              И Куникудзуши это пугает.              Ужасает до такой степени, что он вскакивает с тела кицунэ и отползает от него, пока не сталкивается спиной с основанием храма. Райдэна всего трясёт в то время, как ёкай медленно садится и отряхивает волосы, прижимая лисьи хвосты к телу.              Они сидят молча около десяти минут. Куникудзуши всё это время пытается прийти в себя и еле как всё-таки выравнивает своё дыхание, кицунэ же всё это время наблюдает за ним. У Райдэна по спине бегут мурашки от ощущения, что ёкай смог ему чуть ли не в душу заглянуть, приметив любую мелочь.              – И давно у тебя это началось? – вопрос звучит таким же резким, как недавние прикосновения на руках, а потому самурай сначала теряется.              – О чём ты? – не понимает Куникудзуши, а после чертыхается себе под нос, понимая, что его катана осталась воткнутой в землю возле духа.              – Я не трону тебя, – тут же говорит ёкай, когда замечает взгляд за своей спиной. – А спрашиваю я тебя про приступ, который только что произошёл. Как давно они мучают тебя?              Райдэн щурится. Бесконечно прокручивает в своей голове интонацию ёкайского голоса и не знает, что ему ответить. Вернее, нет, он знает, когда это началось, но стоит ли ему быть честным? Заслуживает ли ёкай, погубивший десятки людей и его мать, в частности, честности, откровений? Хладнокровная часть Куникудзуши, взращённая и воспитанная тяжелой рукой его матери, говорит, что нет. Она опасается, она вопит внутри него, предупреждая об опасности, говорит, что этому прохвосту ни за что нельзя верить, что всё это – обман, очередная проделка кицунэ, у которых лукавость в крови. Другая же… часть Куникудзуши в полной растерянности. Он не привык чувствовать, не привык делать такие сложные выборы, ответы на которые предусмотрительно ему не надиктовала госпожа Райдэн. Человечная сторона Куникудзуши настолько мала и неопытна, потеряна в этом огромном мире, что он боится сделать выбор в её пользу. Но, с другой стороны, он ведь хотел разузнать всё перед тем, как убить ёкая, а значит… Значит, что он не сможет убить его этот разговор, его откровения, не услышит никто, кроме них.              – Со дня… смерти моей матери, – спустя долгие минуты молчания, наконец признаётся Куникудзуши.              Выражение лица кицунэ никак не меняется от услышанного: он будто бы и ожидал именно такой ответ. Из-за этого Райдэн чувствует себя неуютно. Ему вдруг начинает казаться, что все эти годы ему что-то недоговаривали.              – Как… прискорбно, – затаив дыхание, говорит лис. Куникудзуши хочет возмутиться, ведь не ему разбрасываться жалкими сожалениями, когда именно он стал причиной, хоть и медленно действующей, смерти его матери, но… не находит в себе сил. Да и, важно заметить, в голосе ёкая ощущается искренность. Непонятная самураю, но искренность.              – Я по твоему лицу вижу, насколько ты возмущён, – подкалывает его кицунэ, лишь на мгновение приподнимая уголки губ. Затем на его лицо вновь возвращается серьезность, граничащая с подавленностью. – Я думаю, что время настало, – загадочно проговаривает он, оборачиваясь на возвышающийся над ними храм, возведенный именно в его честь.              – Что ты хочешь этим сказать? – не понимает Куникудзуши, опасаясь того, как же странно сейчас выглядит ёкай, смотрящий в тёмно-серое облачное небо так, будто бы видит там что-то. Утерев одинокую слезу и озадачив этим самурая, кицунэ поворачивается к нему лицом со слабой, непонятной для самурая улыбкой.              – Тебе всё это время лгали, – со всей серьёзностью начинает он, и у Райдэна будто бы сердце в самые пятки падает, а руки вновь начинает потряхивать. – Я понимаю, что всё это может звучать странно, даже абсурдно и не похоже на правду, но… Я не прошу тебя поверить мне, лишь прошу тебя выслушать меня и попытаться услышать то, что я хочу до тебя донести. После моего рассказа, можешь считать, последних слов, я позволю тебе довести дело до конца, – слишком спокойно говорит ёкай, ища в Куникудзуши хотя бы намёк на то, что он согласен.              И вновь позволив своей человечной и неопытной, растерянной стороне взять над собой верх, – в конце концов он может убить лиса в любой момент, ведь так? – Райдэн соглашается, произнося краткое:              – Говори.              – Начну с того, что я – не девятихвостый лис, – сразу же ошарашивает Куникудзуши ёкай, который медленно поднимается на ноги и поворачивается к нему спиной. Девять белоснежных хвостов с алыми кисточками, которые всё это время чуть покачивались, пропадают по щелчку когтистых пальцев своего хозяина, оставляя в итоге лишь два. – На самом деле мне всего двести двадцать пять лет, и я не являюсь истинным правителем этих земель, – как-то… грустно произносит кицунэ, горько улыбаясь. Он возвращается обратно на холодную землю, и садится лицом к самураю, продолжая прежде, чем он успевает задать вопросы. – Настоящая правительница этих земель, великая девятихвостая кицунэ, в честь которой сотни лет назад воздвигли этот храм, погибла ровно двадцать пять лет назад. В мой день рождения… – лис прикрывает глаза, и цепляется ладонями за свои хвосты, прижимая их ближе к себе. – К сожалению, взгляд на одно и тоже произошедшее тогда событие у нас слишком сильно различается. Твой взгляд продиктован впечатлениями госпожи Райдэн, мой же… сформирован из того, что я смог тогда увидеть сам и тем, чем поделилась со мной моя наставница и названная мать – Яэ Мико, истинная девятихвостая лиса, когда-то защищающая этот лес, а на грани смерти поручившая это дело мне.              Ёкай замолкает на несколько минут, собираясь с мыслями. Куникудзуши же просто ожидает, что будет дальше: его и так, получается, обманули, раз кицунэ, сидящий перед ним, не является убийцей его матери. Так… зачем же госпожа Райдэн твердила долгие годы совершенно об обратном? Мысли путаются, и самурай вязнет в них, проваливаясь куда-то в глубину своего сознания. Туда, где хранятся самые ценные для него воспоминания – они связаны с его матерью.              Сколько себя Куникудзуши помнил, госпожа Райдэн всегда выглядела уставшей и бледной, словно что-то грызло её изнутри. Тогда самурай считал – и видел, – что этим чем-то была ненависть, которую она охотно воспитывала и в нём тоже. У маленького ребёнка, которым он был, просто не было выбора: он хотел внимания и ласки от своей родительницы, а потому делал всё, что она желала в надежде получить хотя бы малейшее поощрение.              Но даже крупицы правды, вылившейся в свет благодаря рассказу ёкая, хватает для того, чтобы поселить в израненном сердце смятение. И ровно тогда же кицунэ продолжает свой рассказ, возвращая Куникудзуши в реальность своим мягким голосом.              – Та ночь была воистину… ужасающей, – тень пережитого кошмара мелькает на лице лиса, и он весь будто бы ещё сильнее сжимается, вспоминая произошедшее. – В ту ночь госпожа Райдэн действительно взошла на гору для того, чтобы убить госпожу Яэ, однако… – Куникудзуши напрягается, – однако то было вовсе не желание избавиться от ёкая, причиняющего вред местным жителям. В эпоху правления Яэ Мико здешние земли процветали благодаря покровительству кицунэ, ведь она действительно защищала свой народ. Но душа госпожи Райдэн была полна смятения и удушающего страха, который подтолкнул её на поступок, о котором она… наверняка жалела всю оставшуюся жизнь.              Куникудзуши вскидывает бровь.              – Да ты бредишь, – вырывается из его груди прежде, чем он успевает обдумать свои слова.              – Возможно, – ничуть не сердится кицунэ, – однако только тебе судить: говорю я правду или нет. Моё мнение таково: госпожа Райдэн испугалась своих чувств, которые никак не могла принять, и в состоянии аффекта убила сначала людей, пришедших с ней и являющихся врагами госпожи Яэ, ведь подобных личностей, желающих перейти ей дорогу, всегда хватало, а после попыталась убить саму кицунэ. Я своими глазами видел, как она вонзила катану в её тело, но через мгновение с ужасом отпрянула от неё. Госпожа Райдэн внезапно пришла в себя и, испугавшись содеянного, решила убежать, – заключает ёкай, замолкая.              Куникудзуши молчит, медленно обдумывая услышанное, а кицунэ его никак не торопит, с блестящими глазами осматривая место, ставшее ему домом.              Райдэну кажется, что он бредит. «Правда», высказанная ёкаем, никак не хочет укладываться в его голове. Мысли кричат и вопят, желая докопаться до самой сути, а потому самурай задаёт самый главный и тревожащий его вопрос:              – Ты говоришь, что она испугалась того, что сделала, – лис кивает, – но почему… почему тогда долгие годы она меня обманывала? Зачем воспитывала во мне ненависть к тебе и твоим сородичам, если виновата только она сама? – голос звучит хрипло и нотки отчаяния всё сильнее наполняют его, ведь ответ на поставленный вопрос маячит совсем рядом, но Куникудзуши не хочет его принимать. Он вглядывается в точно так же сгорбленную фигуру ёкая и замирает.              Кицунэ собирается с мыслями несколько секунд прежде, чем начать свою долгую речь.              – Ненависть к другим ёкаям можно понять: не все они являются добрыми духами, а потому могут обманывать, грабить и убивать людей, будучи сильнее. Но бывают и такие, как я или Яэ Мико – она выслушивала каждое обращение пришедшего к ней человека, и по возможности старалась помочь всем, чем могла. Она была тверда в том, во что верила и какие ценности преследовала, передав и мне их вместе со своим опытом. Когда госпожа Райдэн впервые встретилась лицом к лицу с госпожой Яэ, её личные ценности и уверенность в них пошатнулись. Похоже, её точно так же как и тебя растили в строгости, а потому она после той встречи вдруг осознала, что существует и другая сторона. И, мало того, я смею предположить, что между ними спустя некоторое время возникла совсем иная, более близкая связь. И именно она погубила их обеих: госпожа Райдэн не смогла изменить свои взгляды на мир и совершила ошибку, о которой сожалела до конца своих дней; госпожа Яэ же лишь покорно приняла её выбор. Она была сильна настолько, что, я уверен, смогла бы оправиться от той раны, но… тогда госпожа Яэ не позволила мне помочь ей, – кицунэ горько вздыхает. – Я долго винил себя в том, что не настоял, в том, что мне следовало пойти наперекор её словам, потому что тогда я её не понимал. В тот момент мне не суждено было понять всю глубину чувств, испытываемых ею. Я горевал настолько сильно, что не знал, что мне делать без неё. Я был потерян и сердце моё всё сильнее наполнялось отчаянием и ненавистью, – признаётся ёкай, и Куникудзуши совершенно не может поверить в то, что с ним могло произойти нечто подобное. – Однако именно тогда я нашёл того, кто первым в меня поверил. Мне помогли и дали надежду, – кицунэ улыбается так нежно, что у Райдэна на остаётся сомнений в том, что этим кем-то является именно тот друг. – Благодаря его помощи и ценностям, которые во мне воспитала госпожа Яэ, я смог дожить до этого дня, сохранив их. И, скажу даже больше, я наконец понял её, – что-то странное загорается в алых глазах, вторя нежной улыбке, но он спешно дёргает плечом и переводит тему. – Но не будем всё обо мне. Отвечая на твой вопрос: «Почему она взрастила во мне ненависть к тебе?», – я могу лишь предполагать. Возможно, она надеялась, что ты будешь другим – станешь её лучшей версией – и не поддашься сомнениям и чувствам, выбрав прививаемые с детства долг и ненависть. Думаю, все эти годы её изнутри убивало сожаление о произошедшем, которое она пыталась заглушить ненавистью. Возможно, к самой себе, – и эти слова кицунэ звучат для Куникудзуши, как смертный приговор; они делят его мир на пресловутое «до» и «после», поджигая хлипкую и разваливающуюся конструкцию в его душе, имя которой – вера. Вера в его мать; вера в то, что совершённые им поступки оправданы и справедливы. Да, так и есть, очень многие из тех деревень, которые самурай спас, наверняка были угнетаемы злыми духами, однако… Вдруг, кто-то из тех боязливых ёкаев, убегающих и прячущихся от него, на самом деле не сделал ничего плохого? Сколько жизней Куникудзуши забрал совершенно неоправданно? О том, что его руки по локоть в крови, он никогда особенно сильно не задумывался, но теперь…              Человечная сторона, подавляемая все эти годы, подавляемая лично его матерью, вопит в нём, кажется, заглушая собой даже более сильную – хладнокровную. Она внезапно обретает огромную силу, которой Куникудзуши не может противиться. Его накрывает будто бы с головой, и он теряется во всём многообразии сильно и больно ударяющих мыслей, кричащих о том, что все эти годы он совершал преступления, абсолютно потеряв себя в этом потоке «возмездия».              Может ли Куникудзуши измениться? Есть ли у него в принципе на это право? Он не уверен. Райдэн уже ни в чём, кажется, не уверен: ни в себе, ни в матери, ни в словах, произнесённых ёкаем. Может ли он лгать? Может, но вся рассказанная им история слишком складная, слишком… человечная и наполненная поступками, характерными именно для обыкновенных людей. Глупых, подверженных чувствам людей. Как его мать, как он сам.              Каждое из произнесённых лисом слов бьёт по самым уязвимым местам, попадая прямо в цель. Все страхи и переживания Куникудзуши мигом подтверждаются и обретают огромную, душащую его форму. Все эти годы он был ничем, кроме марионетки, инструмента, с помощью которого его мать хотела… А чего она, собственно, хотела добиться? Райдэн ведь и так практически убил сидящего перед ним ёкая, но испугался в самый последний момент. Он всё ещё может довести дело до конца: резко подорваться и схватить катану в паре метров от себя, – но хочет ли он этого? Что почувствует Куникудзуши, когда его ладони окропятся очередной кровью? Облегчение? Радость? Или… ужас? И ненависть, которая точно так же будет преследовать его по пятам, как когда-то его мать? Ведь самурай соврёт, если скажет, что Казуха ему безразличен. Что-то непонятное засело в груди Куникудзуши ещё со вчерашнего вечера и лишь укрепилось после прошедшей ночи. Именно это чувство не дало Райдэну некоторое время назад задушить лиса, вынудило промедлить, а после испугаться страшных воспоминаний, не покидающих его голову многие годы.              И Куникудзуши решает задать последний из волнующих его вопросов перед тем, как сделать свой окончательный выбор.              – Но почему…              – Почему? – не понимает ёкай.              – Почему ты рассказал мне правду? Почему не убил в тот момент, когда я стал уязвим? Ты ведь наверняка мог убить меня ещё ночью, подлив что-то в выпивку через своего друга. Так… почему?              Теперь Куникудзуши хочет знать правду, касающуюся не только его матери, но и самого Казухи. Хоть самурай и уверен в том, что лис говорил с ним искренне, ему не хватает… кое-чего другого. Кицунэ легко могут менять маски и притворяться совершенно другими людьми, а потому Райдэн хочет знать, что Казуха чувствует к нему. Был ли он искренен ночью? Почему говорил настолько загадочно о том, что «понял» свою наставницу? Не является ли Куникудзуши… монстром в его глазах?              – Оу, ну, – Казуха отчего-то внезапно краснеет и старательно пытается спрятать взгляд, дёрнув ушами. – Я думаю, что наша встреча была предначертана судьбой, – внезапно признаётся он, всё также не поднимая взгляда, пока у Куникудзуши перехватывает дыхание. – Наверное, она должна была пройти несколько… иначе, но, кхм, – Казуха прикрывает рукавом хаори свои щёки, – случившегося уже не изменить, – Райдэн мысленно соглашается с этим. – Я ни о чём не жалею, если тебе важно это знать, – внезапно заглянув в аметистовые глаза, признаётся Казуха, прищурившись. – Возможно, я хотел бы, чтобы ты сначала узнал правду, а потом уже… но тогда я был абсолютно искренним с тобой, как и сейчас, – положив ладони на колени, кицунэ взволнованно мельтешит хвостами за своей спиной, подбирая слова. – Я как никогда прежде чётко понимаю, что чувствовала наставница. Это щемящее чувство в груди от одного только взгляда на тебя… – Казуха прикрывает глаза. – Я готов принять любой твой выбор, – раскрыв глаза, наполненные стальной решимостью, ёкай хватается за катану позади себя.              Взяв её в свои ладони, он придвигается ближе к Куникудзуши и протягивает меч ему, кланяясь:              – Моя судьба в твоих руках, – тихо произносит Казуха, зажмуриваясь.              У Райдэна сердце бешено в груди биться начинает от увиденного. Ему хочется кричать, ему хочется вскочить на ноги и настучать этому глупому лису по голове. Потому что нельзя говорить настолько искренние вещи, а после чуть ли не просить убить себя. Нельзя краснеть настолько… мило и притягательно, когда прошедшей ночью Куникудзуши был вынужден вести себя настолько развязно, содрогаясь под взглядом горящих рубиновых глаз и самодовольной ухмылки, которую невозможно было ничем стереть. Нельзя так резко и кардинально переворачивать внутренний мир самурая, свалившись как снег на голову… или всё-таки можно.              Мир вокруг них как будто бы застывает, когда Куникудзуши замечает первую крохотную снежинку, плавно приземляющуюся на алую прядь в волосах лиса. Подняв взгляд выше, перестав следить за тем, как подрагивает то ли от нервов, то ли от холода Казуха, он замечает, что крупицы снега всё чаще появляются в темноте ночного неба. Они путаются в светлых волосах Казухи, сливаясь с ними, оседают на его потрёпанную и слегка замызганную после их короткого боя храмовую одежду, и не дают отвести от себя взгляда.              Казуха и правда сваливается на его голову с запутавшимися чувствами внутри, как снег. Возможно, немного резко; определённо нежданно-негаданно, но так… чарующе. Природное обаяние и красота Казухи, его приверженность собственным принципам и честность так сильно цепляют Куникудзуши, что… он решает тоже поверить в судьбу.              Ведь, по сути, у него никого, кроме Казухи то и нет, в отличии от самого ёкая. Однако последний был готов отдать своё сердце самураю ещё в самом начале своего рассказа, принять любой его выбор, хотя у него определённо есть дорогой друг и земли, которые он охраняет. Не зря ведь та старушка упомянула, что к ней иногда забредал лис-альбинос, тычущийся носом в её ладонь, после которого её самочувствие временно улучшалось. И всё это Казуха готов отдать в руки Куникудзуши… безграничное доверие или попытка уйти красиво? Хотя нет, нет-нет-нет, улыбка, которую этим вечером видел самурай была такой нежной и светлой, а глаза алые казались такими мягкими, переливаясь от окружающих его огоньков, что Куникудзуши ни за что не поверит во второй вариант.              Сморгнув упавшую на ресницы снежинку, Райдэн возвращается в реальность, где Казуха всё ещё ждёт его ответа с опущенной головой и протянутой в руках катаной.              И сейчас Куникудзуши абсолютно уверен в своём выборе: левая ладонь аккуратно опускается на макушку лиса между чудных и сразу же вставших дыбом ушек; медленно он проводит пальцами по алой пряди, опускаясь ниже, к подбородку, за который он поднимает лицо Казухи выше. Рубиновые глаза чуть приоткрываются, рассматривая спокойное выражение лица самурая, а после будто бы загораются, становясь ярче, когда замечают падающие снежинки и то, как по-особенному мягко в этой полутьме выглядят аметистовые глаза Куникудзуши. Казуха слегка теряется, попадая в ловушку долгого зрительного контакта, но с каждой секундой будто бы начинает понимать Райдэна всё больше. Вновь зажмуривается в тот момент, когда самурай решается сократить между ними расстояние, прильнув к мягким, персиковым на вкус губам.              И поцелуй служит для них самым лучшим из всевозможных ответов.              Ведь гудящие в голове Куникудзуши мысли наконец затихают, а Казуха вспоминает весь свой долгий путь до момента, когда он смог достучаться до человека, некогда изменившего весь его мир и позволившего теперь сделать с собой ровно то же самое. Всё произошло ровно так, как и говорила когда-то умирающая на его руках Яэ Мико: они с Куникудзуши воистину станут их лучшими версиями, которые смогут услышать друг друга, а не враждовать, пряча за масками лукавства и ненависти зарождающуюся крепкую любовь.              И если двадцать пять лет назад в своё день рождение Казуха содрогался в слезах, сжимая в руках холодное тело наставницы, ставшей для него всем, то сейчас… Он чувствует скапливающуюся в уголках глаз влагу, ведь Куникудзуши, за которым он приглядывал долгие годы через своих верных помощниц – лисиц – и гадал, когда же наступит тот самый момент, сейчас обнимает его, прижимая к своей тёплой и неровно вздымающейся груди.