Льдинка в сердце

      Жоржу очень плохо. С того самого дня, когда после вручения наград покинул семинарию, чтобы вернуться туда на следующий год. У него было такое желание потому что был смысл в этом — у него был тот, ради кого он с большим удовольствием туда вернулся бы, чтобы помогать, поддерживать в учёбе и в конце концов просто быть рядом, пускай ещё пока в тайне, но долго это не продлилось бы, в подходящий момент все обязательно стало бы известно, и уже ничто в мире не смогло помешать им с Александром быть вместе. Да, так бы все и было и теперь уже наверное не случится, не окажись Жорж таким трусом, не способным бороться за своё сокровище. Боже, как же легко он поддался лживым, смущающим словам святого отца, как же мог он позволить так манипулировать собой и своими чувствами? Когда все так неустойчиво в юной душе, очень легко сбить с толку разговорами о божьем гневе, о совести и чистоте невинной детской души. Совсем просто уличить в распущенности, даже не желая принять того, что два все ещё невинных сердца друг друга нашли, не сделали ничего постыдного и скверного, всего то навсего старались друг друга не потерять. Однако, где уж там понять тонкие чувства, если легче так изуверски, подло разлучить. Жорж ещё тогда знал, что просто не сможет, у него не хватит ни сил, ни храбрости выдержать горький взгляд Александра во время их обмена записками в присутствии Отца Лозона, потому как сам до сих пор чувствует тоже самое, очень больно знать, что своими собственными руками причинил такие страдания тому, кого любил и любит всем своим существом. Отдал на откуп Отцу Лозону вместе со всей ложью, которую он непременно пустит в ход, только бы убедить несчастного мальчика в том, что его вовсе никогда не любили. Отдал, оставил, вместе со стопочкой листиков, так аккуратно перевязанных лентой, и сбежал словно какой то преступник. Мучался от тянущей боли в сердце, от тяжёлых мыслей о нем — своём дорогом, милом мальчике. Его Александре. С самого приезда домой, замкнувшись в себе, сидел в своей комнате и тихонечко, горько плакал, внутри умирая от понимания того, что Александр больше никогда не захочет видеть его, никогда не простит. Думая об этом, Жорж даже не заметил, как к нему подошли почти вплотную, полностью раздавленный, и убитый своими болью и горем. Слёзы катились по щекам, хотя казалось бы он должен выплакать их без остатка. Прикосновение к волосам, такое робкое, осторожное, но такое нежное и знакомое одновременно, заставило юношу отнять руки от лица и поднять взгляд воспалённых, опухших от слёз глаз на того, кто сейчас стоял пред ним. Боже! Льдинка острее вонзилась в сердце, причиняя явственный дискомфорт от чего Жорж только рвано всхлипывает. — Александр? Он ни в силах поверить в то, что видит. Даже ни в силах поверить самому себе, ибо такого не могло быть. Как он узнал адрес? И что самое главное — как смог добраться сюда в одиночку, он же ведь совсем ещё маленький? Куда же смотрел Отец Лозон? В груди у юноши невыносимо дёргает от желания узнать ответы на все вопросы, однако единственное, что он сейчас был в состоянии сделать, это только молча смотреть на своего прекрасного и не верить в это счастье дальше, отчаянно благодаря бога. Александр стоял перед ним, такой светлый, красивый, но вместе с тем что то в нем не давало покоя Жоржу. Он чувствовал, что его мальчик изменился. Глазки, некогда светящийся весельем и озорством, сейчас были словно потухшими, а губы более не улыбались как раньше, при встрече. — Господи, Александр… — сам не свой шепчет Жорж, а из глаз все новые и новые потоки слёз. — Ты пришёл…боже мой, ты пришёл ко мне. — задыхаясь от счастья, Жорж улыбнулся прямо сквозь слёзы, а Александр по прежнему хранил молчание. Теперь юноша низачто не собирался молчать и вознамерился вымолить у своего ненаглядного прощание во что бы то ни стало. Господь пожелал, чтобы они вновь воссоединились несмотря на все лицемерные слова Преподобных Отцов, а значит, правда за ними — все ещё за ними. — Александр, умоляю тебя, прости меня. Прости, богом заклинаю. — словно в бреду шептал Жорж, в порыве взял маленькие ладошки в свои руки, прижался к ним щекой, и ужас сковал его тело в тот же миг. Ладошки Александра были ледяными, в точности как та льдинка, что ранила сердце Жоржа. Он с болью и шоком вновь встретился взглядом с Александром, а сердце рвется на части, грозя юноше приступом. — Что ты сделал, любовь моя? Вопрос эхом разнёсся вокруг, словно они находятся уже не в комнате и не в доме Жоржа, а в бесконечном, пустом тёмном «нигде», чей вакуум высасывает все силы и энергию, сводя с ума безысходностью и холодом. — Я не держу на тебя зла, Жорж. — послышалось в ответ, и юноша готов поклясться, что голос Александра уже не звенит, словно весенний ручеёк в раннюю весну. — Хочу, чтобы ты это знал. — мальчик тянется ручками к щекам старшего, чтобы прикоснуться, поводить по ним, вытереть слёзы. Жорж зажмурился, надрывно всхлипнул, от ощущения леденящего душу холода, прижимал ладошки Александра к своим щекам, принимаясь иступлённо целовать маленькие ручки, отчаянно пытаясь вернуть им прежнее тепло. — Хочу, чтобы ты себя простил, так же, как простил я. Жорж уставился на него сумасшедшим от боли и тоски взглядом, мотая головой из стороны в сторону, будто уже решил для себя — этого не случится. — Я не смогу. Не смогу…мне не смириться с этой ужасной несправедливостью! Боже, как больно, я не прощу себя никогда в жизни! Александр стоял неподвижно, все так же гладил Жоржа по щекам, пока тот из последних сил, хрипло дышал, пытаясь не задохнуться от потрясения, но столь же отчаянно прижимался губами к рукам младшего. — Как же я мог? Что я наделал? — Ты должен пообещать мне, Жорж. — прежде, чем я уйду. — Нет! Не отпущу! Забери меня с собой! — Жоржу начинало казаться, что его рассудок покидает его, слишком страшно вновь разлучаться с Александром и по этой причине он готов был уже на всё. — Прошу, забери! Мы вместе предстанем пред Господом, и Он явит нам свою справедливость! — вот увидишь, Отец Лозон и остальные, лгуны! — дрожащим голосом, тараторил Жорж, задыхаясь в истерике, с болью в сердце, ожидая что Александр разнимет их руки. Но Александр напротив, склонил голову юноши к своей груди, и устроил подбородок на его макушке: — Нет, Жорж. К Господу я пойду сам — ты не переживай, истина не скроется от Него ни в коем случае. Жорж крепко обнимал мальчика, продолжая надрывно выть и всхлипывать, перемежая слёзы со сбивающееся молитвой. С каждым прикосновением маленькой ладошки к своей спине, он чувствовал, как ранящая, не дающая сделать вдох льдинка, понемногу тает. — Пойду к Нему и расскажу о тебе. Попрошу для тебя долгой жизни и счастливых моментов. В последний раз, перед тем, как исчезнуть нежной дымкой, до Жоржа донеслось: — Ведь ты должен жить. Ради нас обоих – Обещаю...обещаю тебе, милый мой Александр. – Как бы ни было больно, но я справлюсь, ради тебя. *** — Ну как он себя чувствует? — тихо спросил у жены маркиз де Сарр. — Спит. Уже сутки, как. — покачала головой в ответ мадам де Сарр, поглаживая своего ребёнка по волосам, чутко вслушиваясь в его размеренное дыхание. — Ох. — Постарайся его разбудить, приехал Отец Лозон. — маркиз сидел по другую сторону от спящего сына. — К добру ли? — Честно говоря, я этого не знаю.