Тихий омут

      Игра затянула обеих, и они не заметили, как небо за окном окончательно почернело. От боя их отвлекла громкая и очень противная музыка, от которой шла вибрация по стенам. — Это ещё что такое? — Забей, мелочь опять на крыше развлекается. Музыка у них, конечно, дрянь, но я уж привыкла. Отношусь как к шумному зверью. Они обычно собираются после полуночи, неужели время такое позднее?       Действительно, часы показывают 12:31. — В таком случае мне пора. Спасибо за вечер, было классно. И за то, что научила играть в "мортуху", мне зашло. — Всегда пожалуйста! Ты теперь в этом доме всегда желанный гость, заходи как-нибудь ещё.       С этими словами она помогла Блуми собраться и проводила до остановки, где та села на такси. Тавель долго стояла, глядела вслед удаляющейся машине, и грусть острым своим шилом кольнула сердце. Её преследовало плохое предчуствие, не хорошо было оставлять коллегу с не пойми каким бардаком в голове, но что можно было сделать? Решив, что время покажет, Тавель вернулась к себе, где в беспокойстве уснула под крики судя по всему уже пьяных малолеток на крыше.       День за днём обстановка в школе накалялась. По мере того, как ухудшалась погода, ухудшалось и поведение детей, самочуствие педагогов и общая атмосфера. Речи директора на планёрках становились всё жестче, уроки тянулись всё медленнее. В локальных компаниях тоже дела не шли на лад, даже задиры из 9Б, устраивая в коридорах постоянные стычки, ссорились. Среди учителей так же нашёл место раздор: вечный громоотвод нервного напряжения кошмарной троицы — Сёркл, — замкнулась в непонятном своём мире, перестала шутить, вечно молчала, и как Блуми с Тавель не пытались добиться от неё каких-то объяснений, результат им был шиш на постном масле.       Всё тяжелей было сохранять самообладание. Люди в городе обеспокоились после нескольких пропаж, стали гораздо осторожнее, почти нельзя было встретить кого-то, идущего в одиночестве, а следовательно и найти подходящую жертву. Теперь Блуми пытала сама себя: каждую ночь, беспокойно ворочаясь в кровати, она видела кошмар о том, как истязает свою копию, сидящую на этом же проклятом стуле, в этой же проклятой комнате. В конце концов напряжение достигло своего предела: теперь во сне она уже смотрела не со стороны палача. На этот раз её руки связывала изолента, она была не в состоянии издать ни звука, а перед глазами маячила, сливаясь с темнотой и блеском лезвий, фигура, напевающая "очи чёрные". Огромный канцелярский нож мелькнул, и...       Блуми проснулась. Тело было холодное, её лихорадило. На часах 5:00. Оставаться в этом доме больше невозможно. Она быстро подготовила всё необходимое для школы, и решила прогуляться, пока есть время. Прогноз обещал дождь вечером, так что если и идти куда-либо, то до темноты. Ледяной ветер путал волосы, но прекрасно остужал голову. Немного лучше.       Снова погоня на одной из перемен. Привычную резню разнообразило только то, что Сёркл почему-то слилась в неизвестном направлении, не взяв и кусочка свежего мяса. Только было покончено с трупом, как Блуми одолел приступ головной боли, будто паровозный гудок свистел в ушах. Теперь и в школе это не отпускает. И домой сегодня возвращаться не хватает духу. Казалось, что ещё день - и её кошмар обернётся реальностью. — Тавель, слушай, можно сегодня к тебе? Надо в нормальной обстановке обсудить всё...это. — Без вопросов, конечно. Сама хотела предложить. Обеих обрадовало, насколько вообще можно быть обрадованным в данной ситуации, такое развитие событий. Блуми надеялась выкинуть хоть на время из головы свой медленный путь в безумие, а Тавель ждала с нетерпением возможности выяснить наконец, что же происходит с её подругой. Смотреть на то, как маленькая учительница потирает в мучении виски, устало смотрит в одну единственную точку, будто забывает даже дышать - это было невыносимо.       Они покинули здание одни из последних, по дороге к дому Тавель зашли в магазин, где купили пару пачек семечек. Никто не знал, с чего начать разговор, и остаток пути они преодолели в молчании.       Уже стоя на балконе двенадцатого этажа, бросая вниз шелуху, полиглотка произнесла: — Так что же происходит?