Тихий омут

      Нож замер, приставленный к её груди. Любое движение, слово, вздох — мгновенная гибель. Бешеные белые фонари глядели ей в лицо.       Для Блуми это была её наконец-то найденая цель. Достойная жертва, достойная жизнь, которую можно с таким экстазом отнять. Но она не в состоянии двинуться с места. Тело окаменело, в голове стоит гул, как будто прямо над ней едет нечеловеческих размеров поезд. Ей мучительно больно, плохо, она мечется между горечью потерять нечто такое ценное и животным желанием кромсать на мельчайшие части. Из глаз, не способных теперь даже моргнуть, потекло нечто тёмное блестящее во вспышках молний таким же цветом, каким жидкость из вскрывшейся от таких нагрузок раны в животе. Сквозь стиснутые мертвым хватом зубы она издала протяжный вой, среднее между рёвом и плачем. Она рыдала внутри, не в силах пошевелиться внешне.       Рука Тавель мягко опустилась на лезвие и отодвинула его в сторону. Она встала на колени, чтоб их с Блуми глаза оказались на одном уровне. Сердце разрывалось от боли, которая была в разы сильнее той, что причиняли многочисленные порезы. В обезумевшем взгляде отражались кошмары, ночные и наяву, страх, неопределенность и потерянность. С одежды и волос ручьями лилась дождевая вода, окрашиваясь в бледно-розовый оттенок.       Наконец, Блуми смогла заплакать. Если бы не тёплые руки Тавель, она бы валялась сейчас на грязном битуме крыши, крича сквозь шум грозы в никуда. С красными слезами выходило всё, что накопилось за последние несколько недель. Спустя неизвестное количество времени, может, десять минут, а может пару часов, она в конец охрипла. Ей оставалось только судорожно хватать ртом воздух, как выброшенной на берег рыбе. Она вжалась всем телом в держащую её Тавель, пытаясь скрыться в рваной её рубашке от бившей по голове со всей силы реальности.       Та в свою очередь осторожно взяла Блуми за подбородок и попыталась восстановить зрительный контакт. — Я понимаю, возможно сейчас не время, но… Помнишь, ты спрашивала, зачем мне французский? Так вот, на французском признаются в любви. Je t'aime. Я тебя люблю.       Ответом ей было молчание. Воспаленное сознание Блуми пыталось обработать только что услышанное. Она открыла было рот в попытке что-то сказать, но, не придумав ничего стоящего, просто притянула Тавель к себе, повторяя тот поцелуй. Слёзы снова хотели пойти рекой из глаз, но она сморгнула их. Вот что было ей нужно. Не бесчисленное множество чужих жизней, сгорающих бессмысленно в печи её ненависти. Нужна была одна жизнь. Одна жизнь, которая подарит ей незнакомое до сего момента чувство — любовь. Минуты назад она хотела убить Тавель. Теперь она была готова убить кого угодно за неё. Превратить в фарш весь город, стереть в пыль страны, уничтожить мир. Ради неё.       Так они стояли, обнявшись, предоставляя дождю смывать с них кровь вперемешку с грехом и болью. Тавель положила свою голову между рогов Блуми, и в этой позе они встретили рассвет.                          ***       Градус напряжения в школе понемногу снижался. Прекратилась череда ливней, настроение большинства улучшилось. Блуми шла по коридору с пачкой документации в руках. Изначально она хотела занести всё это в учительскую, но увиденная ей через щель в двери сцена с участием Сёркл и директрисой заставила её сменить направление. Тут её нагнала Тавель, и с привычными для них обоих подразниваниями снова сгребла возмущавшуюся Блуми в объятия. Та уже привыкла к такому положению и совсем не сопротивлялась. Ощущая на своей макушке приятное мурчание из чужой, тёплой гортани, она чувствовала, как всё дальше в небытие уходят недавние тревоги и безумие. «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»