Домино

Он чувствует горечь через весь лагерь. Это продолжается уже не первый день, и он знает, что его источник находится в лазарете прямо сейчас, но время сливается здесь в неразличимое месиво, и, в конце концов, существуют более насущные вопросы, чем личное знакомство с каждым из новобранцев, откомандированных из Цзиньчжоу. Так что, проходит довольно много времени прежде, чем он видит мальчишку вживую, и за это время он успевает не только нанюхаться, но и выслушать немало самых разнообразных сплетен и кривотолков, то тут, то там охватывающих расположение, как пожар сухую полевую траву. Впрочем, за это время запах заметно поутихает и теперь лишь маячит где-то на периферии, но Гэшулинь все равно его чувствует, и нельзя сказать, что ему это нравится. Мальчишка, Цзиянь, напоминает себе Гэшулинь, сутки проводит с ранеными, и иногда ему удается справляться даже, с казалось бы, безнадежными случаями, и это определенно стоит его внимания. Поэтому он выдергивает Цзияня к себе прямо из лазарета, уставшего, всклокоченного и злого. Мальчишка, по всем законам вежливости, смотрит в пол, стараясь не рассматривать окружение, и Гэшулинь в какой-то момент мимолетно очаровывается, а потом мальчишка открывает рот, и очарование пропадает. — Могу ли я узнать, в чем причина вашего… — он на пару секунд останавливается, пытаясь подобрать слово, — Вызова? Насколько я понимаю, моя помощь здесь не требуется. Его запах, едва различимый ранее, становится более отчетливым, но Гэшулинь никогда особо не интересовался цветами, поэтому с трудом может назвать их по именам. К тому же, мальчишка, как ему доложили, происходит из династии врачей и хорошо разбирается во всем, что касается трав. Вряд ли большая часть солдат вообще хоть что-то унюхала. — Я слышал, что ты талантливый доктор, — Гэшулинь улыбается, и шрам над верхней губой тянет, — Нужно ли мне было нанести себе рану, чтобы визит сюда не стал для тебя столь обременительным? Цзиянь вскидывает голову и щурится, силясь скрыть вспышку негодования, но, в конце концов, Гэшулинь может чувствовать его запах. Впрочем, ему нравится наблюдать, как мальчишка пытается удержать лицо, и ему совершенно плевать, что он о нем подумает. Внезапно ему хочется Цзияня сломать, хоть это будет самая бессмысленная жертва, на которую он когда-либо шел. — Каждая жизнь бесценна, и я мог бы помогать раненым прямо сейчас, — он выдыхает и прямо смотрит на Гэшулиня, — Но… — Но ты не имеешь права оспорить мой приказ, конечно, — Гэшулинь согласно склоняет голову к плечу. — Новички, подающие надежды, — это всегда так волнительно. Ты можешь идти. Цзиянь тут же сгибается в коротком поклоне, но пряди волос все равно падают ему на лицо и плечи. Ценнее ли жизнь простого рейнджера победы в войне, саркастически думает Гэшулинь. — Да, генерал. Гэшулинь смотрит, как он разворачивается и идет к выходу, смотрит на хрупкий разлет плеч и на птичью шею, смотрит туда, где свободный халат скрывает узкую талию, смотрит-смотрит-смотрит… — И еще кое-что, — беззаботно роняет он, когда чужая рука уже зависает над панелью управления, — От тебя несет аптекой, сделай уже с этим что-нибудь. И отворачивается. Гэшулинь не имеет ничего против женщин и омег в рядах полуночных рейнджеров, в конце концов, их человеческие ресурсы всегда были довольно ограничены. Тем более, даже после получения метки резонатора это не стало такой уж сильной проблемой. Проблема в том, что когда он видит Цзияня, у него срывает тормоза. А когда не видит — все равно чувствует запах. В общей столовой, в самых разнообразных уголках их расположения, почти на каждом встреченном им за день человеке. «Неужели у нас только один медик на весь лагерь», — думает он с подступающей злостью. Потом он вспоминает, что с недавнего времени Цзиянь занимается не только лечением раненых, и злится еще больше. Цзиянь все прочнее врастает в этот лагерь, в его армию, в его жизнь. Будь то поле боя или тренировочное поле, Гэшулинь кожей чувствует его незримое присутствие, и это выводит его из себя. Как будто Цзиянь пытается забрать себе то, что принадлежит ему. «У тебя ничего не получится», — весело и зло думает Гэшулинь, с высоты второго яруса наблюдая за утренней тренировкой. Цзиянь ведет, но он с ходу может назвать несколько моментов, где тот слишком сильно открывается, недостаточно для человека, но достаточно для тренодианца. Он представляет, как сам оказывается на месте Яньхуэя, с которым спаррингует Цзиянь, как с легкостью проламывает защиту и прижимает его к пыльному бетону площадки, нависая сверху, и в этот момент ему впервые приходит в голову то, что Цзиянь не ведет себя как омега, как, в принципе, никто в рейнджерах не ведет, но сам он Цзияня именно так и оценивает. Жизнь внезапно начинает играть новыми красками. Он привлекает Цзияня к обсуждению тактики следующего сражения, и у того делается лицо такое удивленное, будто он сам сомневается, что годиться для чего-то подобного. — Ты же хотел спасти как можно больше жизней, — ухмыляется Гэшулинь, — Придумай, как сократить наши потери. Он не верит, что это в принципе возможно. У него уже есть план действий, и все, о чем он думает на данный момент — как берет Цзияня прямо над консолью, крепко удерживая за бедро одной рукой, а второй наматывает его волосы на кулак. — Я… — внезапно откликается Цзиянь, и Гэшулинь отпускает эти мысли так легко, будто их никогда и не было, — У меня уже есть опыт. Правда, — задумчиво отводит он взгляд, — Не на реальном поле боя. — Ты полон сюрпризов, — Гэшулинь жестом приглашает его к голограмме будущего поля боя. Цзиянь рассматривает его пару мгновений и, с молчаливого гэшулинего разрешения, начинает помечать точки размещения отрядов и маршрут движения. Это… и правда может сработать. От чего-то, Гэшулинь чувствует досаду и нарастающее раздражение. Ему хочется смять, растоптать это, выдернуть из своей груди с корнем и втоптать в дорожную пыль. Как будто сам он столько лет убеждал всех, и себя в том числе, что нет другого пути, кроме того, по которому они все идут, а Цзиянь только что выдумал новый. Гэшулиню кажется, что его ограбили. Он чувствует запах Цзияня через весь лагерь. Все почти так же, как в день, когда он узнал о его существовании, только на этот раз запах более интенсивный. Гэшулиню кажется, что он даже может различить в нем оттенки эмоций. Тревога, страдание, облегчение. Ничего, что бы ему не нравилось. Его беспокоит другое. В лагере слишком шумно. Взглядом он уже привычно выхватывает Цзияня, окруженного галдящей толпой, и на губы непроизвольно наползает усмешка. «Вот ты и попался», — восторженно думает Гэшулинь. «Ты не сможешь справиться с этим самостоятельно», — низ его живота предвкушающе сводит. «Я тебя уничтожу», — он наблюдает, как кто-то из рейнджеров передает Цзияню миску тушеного мяса, и Цзиянь мимолетно улыбается ему, что-то говоря в ответ, и его восторг мгновенно сменяется ослепительной яростью. «Неужели никто ничего не замечает», — думает Гэшулинь. Потом он понимает, что сам с первого взгляда не заметил самого главного. Причины, по которой все эти люди собрались вокруг Цзияня, почему они смотрят на него с восхищением, почему стремятся дотронуться, прикоснуться. — Доктор Цзиянь, — звук его голоса перекрывает радостный гомон однополчан, — Жду тебя у себя через пять минут. Он успевает заметить встревоженный взгляд Цзияня, направленный на него, прежде, чем отворачивается и стремительно пересекает плац. Он все же замедляет шаг, когда до спальни остается пара пролетов, и с усилием вдыхает теплый ночной воздух, пахнущий одновременно и празднующим лагерем, и причиной праздника, и на долю секунды ему кажется, что весь сам Цзиянь — это яд, который он вдыхал долгие годы день за днем, и теперь, даже если и существует какое-то противоядие, для него все безнадежно кончено. Было ли его внезапно избирательно обострившееся обоняние связано с пробуждением у Цзияня метки резонатора? Гэшулиню, сказать по правде, все равно. Все это время, сам того не осознавая, Цзиянь подтачивал его изнутри, как капающая на мраморный камушек вода, и как же Гэшулинь его за это ненавидел. Он так и стоит, спиной облокотившись на парапет перед дверью своей комнаты, когда Цзиянь нагоняет его. — Генерал? — он склоняется в коротком приветствии, и растрепавшиеся за день волосы тенью ложатся на его лицо. Гэшулинь осматривает его с ног до головы, так, будто впервые видит в этом лагере, и жестом приглашает проследовать за ним, и Цзиянь послушно идет, пытаясь сохранить при этом приличную дистанцию — не то, чтобы в их положении личные комнаты даже высокопоставленных военных были просторными. Сам Цзиянь живет в казармах и ночует в палатках совместно с остальными солдатами, и Гэшулиня это тоже раздражает. Он оборачивается — Цзиянь стоит в метре от него, почти прижимаясь спиной к стене. — Чувствуй себя как дома, — Гэшулинь улыбается. Цзиянь отрывает взгляд он метки резонатора на его шее и непонимающе смотрит на него. — Располагайся, — продолжает Гэшулинь, радушно указывая на плетеный стульчик около письменного стола, за которым сам не сидел ни разу, — Не желаешь ли вина? Приехало только вчера. — Генерал Гэшулинь, — Цзиянь делает шаг назад, в то время, как Гэшулинь сдвигается к нему, и его вибрации становятся настолько отчетливыми, как будто они бы были его собственными. — Могу ли я узнать, зачем вы вызвали меня к себе? Гэшулинь улыбается, и шрам над верхней губой неприятно тянет. — Скажи-ка мне вот что, — он приближается еще на шаг, — Почему в моей армии тебе рады больше, чем мне? — Что? — Цзиянь тупо смотрит на него, машинально отступая назад, и Гэшулинь чувствует разливающуюся на языке цзияневу горечь. — Почему ты вообще думаешь, что можешь задавать мне какие-то вопросы, — он продолжает наступать, и Цзиянь наконец упирается спиной в бетон, — когда пол лагеря носит на себе твой запах? Скорее, это я должен требовать объяснений, тебе так не кажется? — Я проверил еще тогда, его чувствуете только вы, — Цзиянь тянется к горлянке на поясе, но Гэшулинь перехватывает его руку. — Знаешь, что еще я чувствую? — он наклоняется, чтобы быть с Цзиянем на одном уровне. — Ты течешь, — Гэшулинь вжимает его запястье в стену, второй рукой упираясь по другую сторону от его головы. Цзиянь упирается свободной рукой ему в грудь, но Гэшулинь понимает, что он не настолько силен, чтобы оттолкнуть его (вряд ли Цзиянь вообще когда-нибудь будет достаточно силен для этого, мимолетом отмечает он), поэтому сминает это сопротивление одним рывком, вклинивая колено между его ног, надавливая на пах и окончательно отрезая пути к отступлению. Цзиянь сдавленно охает и приподнимается на носки, пытаясь уйти от прикосновений, но Гэшулинь лишь приподнимает колено следом. — Так это единственное, что вас всегда волновало? — Цзиянь неверяще смотрит на него. Гэшулинь пожимает плечами. — Не моя беда, что в тебе нет больше ничего интересного, — он отрывает ладонь от стены, нарочито мягко проведя пальцами по чужой щеке, там, где нежная кожа лица переходит в не менее, как оказалось, нежные чешуйки. Тело Цзияня каменеет под его ладонью, а губы его сжимаются в тонкую полоску, бледную на бледном лице. — Отойди, — он отворачивается и еще раз безуспешно толкает Гэшулиня в грудь. «Посмотри на меня», с тупой яростью думает Гэшулинь. — Смотри на меня, — он хватает Цзияня за подбородок, с силой поворачивая его лицо, и пьет испуг в чужих глазах, — Мы еще не закончили. Как насчет того, чтобы, — он кивает в сторону кровати, — Провести беседу в более удобной обстановке? Или ты любишь пожестче? Я уступаю тебе право выбора. Цзиянь щурится. — Ты уступишь мне, если я скажу «нет»? — Гэшулинь все ещё держит его за подбородок, не давая отвернуться, но Цзиянь все равно не смотрит ему в глаза, как будто увидел все, что ему было нужно, как будто окончательно разочаровался. Гэшулинь говорит себе, что ему все равно, что о нем думает кто угодно другой (это ложь). — Конечно, — он склоняет голову к плечу и коротко кивает для большей достоверности. Это тоже ложь, он привык брать то, что хочет. Какая разница, думает он, что Цзиянь на него не смотрит, силы резонатора все равно не позволят ему отстраниться до конца. — Тогда отпусти меня, — Цзиянь поднимает на него взгляд во второй раз за их небольшой диалог, и в глазах у него отчетливо читается решимость. — Я хочу уйти. Гэшулинь смеется. — Хорошо, — он пропускает в голос как можно больше беззаботности и незаинтересованности, — Отлично, детка. Он уже делает было вид, что собирается отстраниться, но вдруг наоборот, придвигается еще ближе, почти что касаясь губами чужого уха, и тогда, наконец, чувствует совсем нежные, тонкие сладкие ноты в бесконечной полынной горечи. — Тогда прими мои поздравления, — он еще раз вдыхает запах у его шеи, — И подумай над предложением. Цзиянь в его руках дергается от этих слов, и Гэшулинь тут же отпускает его, отступая на два шага. — Можешь идти, — когда Цзиянь отворачивается, Гэшулинь, наконец, видит часть метки резонатора, выглядывающей у того из-под воротника. Кончики пальцев все еще ощущают тепло его тела, и он задумчиво трет их, уставившись на свою руку, думая, каково было бы сжать Цзияня сильнее, до синяков и хруста костей. На его колене остается мокрое пятно. Гэшулинь сдирает с себя одежду и долго дрочит в душе, представляя, как трахает Цзияня у стены в лазарете, изнуренного и заляпанного кровью после долгих часов работы, заставляя его смотреть на тех, кого он спас, и на тех, кого спасти не успел. Аптечная горечь, кажется, окончательно въедается ему на подкорку мозга.