Красное солнце пустыни

И даже если это был кошмар, То в нем я заблудился.

***

Мир разделен на касты: есть простые люди с человеческими охотниками, закаленными воинами и жертвоприношениями; есть черномаги — некие волшебники, обладающие способностями в зависимости от поля деятельности; есть бедуины — мудрецы, напитывающиеся силой из недр земли и собственных знаний. Последние давно ушли под землю, дабы не вступать в войны с двумя другими кастами, быть обособленными и сохранить свое единство и единение.

_____

Ливий. Я осторожно ступал сквозь бесконечную ночь, по мягкому песку, готовому затянуть в самые недра земли. Волоски на коже слегка приподнялись, давая сигнал о приближающейся опасности. Пустынные черви. Они рядом. Я чувствовал легкие толчки под землей, которые передавались телу. Но продолжал уверенно идти вперед, подмечая любые опасности в округе. Где-то неподалеку шипела змея, а с другой стороны по песку тихо пробегала мышь, чувствуя себя такой же загнанной, посреди голой пустыни, как и я. Если Ментуии и согласится на аудиенцию, он попросит слишком большую плату за это. Но не деньги, Исфет, совсем не деньги… Я вспоминал угрюмое, исполосованное шрамами лицо старика. Его почти белые, седые волосы обрамляли лицо, а такие же тусклые глаза создавали вид покойника. Ментуии был правителем бедуинов, возможно, самым опасным человеком во всем Египте. Переходить дорогу ему мог лишь полный глупец или самоубийца. Именно поэтому список его врагов неумолимо сокращался, а пустыня пополнялась все новыми неприкаянными Ка. Не могу сказать, что знал его другим, как часто бывает. На самом деле, он был близок к моей семье, часто приглашал нас в свои подземные туннели, порой вызывал отца или меня на бой с песчаными червями ради развлечения. Потому что ему было скучно. И неважно, что каждая встреча с ними могла стоить нам жизни. Тем временем я ступал все дальше по песку, а мысли безнадежно возвращались к одной бедовой ученице. Ее огромные глаза не выходили у меня с головы, а обветрившиеся губы до сих пор помнили ее поцелуй. Как в последний раз. Я улыбнулся собственным мыслям, и в этот момент почувствовал сильный толчок рядом с собой. Крепче перехватил кинжал с бедра и встал в боевую стойку. Началось. В следующую секунду, сотрясая воздух и накаляя его почти до дневной температуры в пустыне, из земли выскочил червь. Он был средним, длиной примерно в человек тридцать. Но широкий, с твердым панцирем и добрым десятком рядов острейших зубов внутри пасти. На нем гордо восседал наездник, Ахмос, один из приближенных правителя бедуинов. И мой давний друг, если наши отношения можно было так назвать. Сегодня он был в легкой хлопковой рубашке, но на бедрах был закреплен целый арсенал оружия: от маленьких кинжалов до огромного копья на спине. Он всегда был хорошим воином. — Лив, какие люди, — Ахмос продолжал восседать на гигантском черве, словно ничего особенного не происходило, — Ты же знаешь правила, да? — он неодобрительно сощурился. Да. Правила я знал. Я быстро скинул с себя ненужные вещи, подогнул рукава рубахи, перекинул волосы назад. Ахмос улыбнулся и отпустил поводья червя, направляя всю его ярость на светлое пятно в пустыне. На меня. И земля задрожала. Огромное существо, кромсая зубами, склонило голову и, слегка приподняв туловище, рвануло в мою сторону. От первого удара я легко увернулся, отскочив от места, где теперь зияла глубокая дыра, а хвост червя погружался все глубже в пески. Земля снова задрожала. Я больше не видел чудовище. А это было плохо, очень плохо. Сощурив глаза на секунду, сосредоточившись на собственных ощущениях, я почувствовал небольшую волну справа. Метнулся влево как раз в тот момент, когда червь снова показал свою уродливую морду из песка. Дальше все происходило быстро. Я оттолкнулся настолько, насколько это позволяло мое тело, и, крепко сжимая клинок в руке, прошелся по толстому слою брони существа. Чешуйки неприятно задрожали от прикосновения с холодным оружием, но не поддались: песчаных червей можно было ранить только особенным, обработанным оружием. У меня его не было. Но монстр почувствовал мое «прикосновение». Несмотря на слепоту и глухоту, песчаные черви обладали поистине тонким чувством: эти существа ощущали вибрации, как и все подводные обитатели. Только у этих средой был песок. Червь резко повернул в мою сторону и направил свои жуткие челюсти, сокращавшиеся со скоростью змеиного броска. Попасть в пасть чудовищу означало только одно — смерть. Он сделал обманный маневр, наклонившись мордой, на которой я и сфокусировался. А сам ударил хвостом, смахнув меня, словно букашку, на расстояние ста шагов. Я больно ударился о когда-то казавшуюся мягкой поверхность и сильно сбил дыхание. Из губы потекла тонкая струйка крови. — Теряешь хватку, Пеллийский, — громко прокричал Ахмос и зловеще улыбнулся, — Неприятно будет тащить то, что от тебя осталось, к Ментуии. Он будет разочарован. Ахмос слегка поерзал в седле, шлепнул червя позади себя и в его глазах загорелось голубое пламя. Когда… когда он стал одним из них? Одним из убийц. Я быстрым движением стер кровь с губы и снова поднялся на ноги. Этот бой я должен был пережить. Ради Эвы. Ради Исмана. Я снял с себя обувь и бросил клинок в ста шагах от себя, отчего червь, почувствовав вибрации, бросился в ту сторону. Я старался не терять времени на лишние размышления: успею ли? На кону стояла не только моя жизнь. И с этими мыслями бросился на шею чудовищу, закрепив в руке рукоять второго, моего последнего клинка. Броня червя была твердой, неприступной, среди чешуек не имелось ни одного просвета. Голые ступни слегка скользили по поверхности, но не так, как это было бы с обувью. С ней я бы сразу упал. С каждой секундой Ахмос был все ближе, улыбаясь от уха до уха от вида моей самонадеянной борьбы. Червь знал, что на нем сейчас восседает не только наездник, и всячески пытался уворачиваться, вилять и брыкаться, чтобы сбросить самозванца. Я кое-как держался за броню, но с каждой секундой сил оставалось все меньше. Дыхание сбилось ко всем демонам, а сердце стучало слишком быстро. Еще немного и мои руки разомнутся. Я продолжал движение к наезднику и был почти рядом, когда червь предпринял последнюю попытку сбросить меня с себя: погрузился в песок. Мир вокруг сразу потускнел, а в глаза, нос и уши попало очень много песчинок. Буквально в первую же секунду сила давления от погружения должна была меня сбросить, но я держался крепко, сам не понимая, почему еще жив. Я перевел взгляд на Ахмоса и увидел почему. Тот создавал мерцающий купол вокруг себя и частично меня, чтобы оградить от медленной и мучительной смерти в песке. Конечно, он не планировал защищать и меня, но так уж случилось, что я оказался в поле его воздействия, успев добраться до спасительной преграды между жизнью и смертью. В следующее мгновение червь вырвался из оков песка наружу, оставив после себя жуткую волну из мелких песчинок, царапающих кожу до крови. Это был мой шанс. Не обращая внимания на точечную боль по всему телу, я бросился к Ахмосу и тот, не успев очнуться после использования силы, не смог дать отпор. Я приземлился позади него, перед этим четко и ровно полоснув по плечу и не задев ни одной вены. Заживать будет недолго. Ахмос схватился за рану и попытался развернуться. Но я приставил холодный металл к его горлу и тихо прошептал, запинаясь в словах: — Я, Ливий Пеллийский, сын Равии и Саида, бедуинов третьего ранга, дарую тебе жизнь в обмен на пропуск во врата Ментуии, — клинок все еще был прижат и готов полоснуть тонкую кожу собрата, но тот не шевелился. Он тихо вздохнул и рассмеялся, как умалишенный. — Добро, Пеллийский. Ты был неплох, — после его подтверждения о заключении сделки, я убрал острие обратно в повязку и тихо выдохнул, — Пропуск в Обитель ты заработал. И не говоря больше ни слова, Ахмос натянул поводья и направил червя в глубь пустыни. Туда, где мне еще предстояло пройти новое испытание между жизнью и смертью.

***

Мы добирались около часа. По пути мне то и дело приходилось отхаркивать накопившийся в дыхательных путях песок. Во время недолгой, но ожесточенной схватки я нехило наглотался. Хотя это была не единственная из моих проблем. Мы приблизились к пустырю, где вокруг не было ни души, ни деревца, ни даже чего-либо на горизонте. Единственное, что отличало эту местность — небольшая выбоина на земле, которую и не заметишь вскользь. Ты должен был знать, что она здесь будет, чтобы найти. Это упрощало войну с черномагами, людьми и даже с Богами. Бедуины всегда были на шаг впереди. Я с Ахмосом спешился с червя и оглянулся на огромное чудовище. Оно не обращало внимания ни на нас, ни на подозрительный ход в полу, который, вероятно, мог разнести в щепки. Он «наблюдал» за горизонтом, видимо, ощущая там какую-то вибрацию. Ахмос сделал ему предупредительный щелчок пальцами по песку, и тот исчез в недрах земли, окатив нас небольшой песочной горсткой. Далее Ахмос завязал мне глаза и закрыл уши руками — обязательное условие для посещения правителя. Бедуины умели ориентироваться и без зрения, так что для нас требовалось куда больше мер безопасности. И тем не менее, спотыкаясь, не слыша ничего вокруг, мы пробрались под землю. Я это почуял, здесь пахло слегка сырым песком и отчасти гарью. Спустя шесть поворотов, которые скорее всего служили отвлекающим мою бдительность маневром, мы оказались в просторном помещении. Здесь было больше воздуха, чем в других. — Ахмос, не валяй дурака. Развяжи уже бедолагу, — послышался надрывный голос старика. Он не говорил это шутливым тоном, он приказывал. Его слуга не смел ослушаться, и мир вокруг для меня сразу же обрел необходимые краски. В помещении было темно, стены были обработаны черным камнем и причудливо закруглялись, словно мы были в туннеле червя, а не в царстве бедуинов. Но именно так оно и выглядело: словно гигантские кроты прорыли эти дыры, а находчивые и мудрые нелюди обрели здесь покой. Я обратил внимания на Ментуии, тот сидел посреди комнаты, расположившись на расшитом покрывале с несколькими подушками. Глядел на меня прямо, со вздернутым подбородком так, что даже несмотря на то, что именно я смотрел сверху вниз, создавалось обратное ощущение. Поклонившись, я сделал три разрешенных шага вперед и сел в отдалении на голый песок. Он был холодным, но сейчас я думал о другом. — Ментуии, царь бедуинов и покровитель потерянных, — начал речь я, но правитель предупреждающе поднял руку. — Ты знаешь, сын Саида и Равии. Я это не люблю. Ближе к делу. Я выдохнул и продолжил: — Мне нужно лекарство. От хвори. Люди умирают и несмотря на все мои старания, разработать противоядие в их среде мне оказалось не под силу, — признавать свои ошибки было всегда тяжело. Но груз смертей до сих пор висел на моей шее убийственной петлей. Ментуии заливисто рассмеялся и, стоило ему бросить взгляд на окружающих охранников, те тоже улыбнулись. — Подожди, сынок. Ты хочешь, чтобы я развязал войну с черномагами? Мне казалось, ты ценил то, что сделали твои родители во имя всех наших жизней, — его холодные, белесые глаза прожигали меня насквозь, — Или ты уже позабыл их, стоило телам остыть? Мое тело слегка дернулось от упоминания близких, которые умерли по моей вине. Но я быстро взял себя в руки: — Нет, не забыл. Но сейчас на кону стоит гораздо больше жизней, чем это было тогда. И я уверен, черномагам самим понадобиться помощь после получения лекарства людьми. Я думал об этой теории ранее. И был уверен, что Ментуии так просто не согласится. Мне нужна была веская причина, чтобы тот дал добро. — С чего бы? — Ментуии подозрительно прищурился. — Болезнь их не коснется. А когда у людей будет достаточно лекарства, они, зная их царя, предпочтут избавиться от десятков, вовремя их не спасти, чтобы отыскать каждого черномага на своем пути, — я был в ужасе от того, что говорю. Прямо сейчас я беседовал с самым могущественным человеком в Египте и просил его дать мне то, что поможет людям выжить, а черномагам умереть. Это было немыслимо. С каких пор я вообще разделяю людей и шезму? Раньше такой вопрос даже не стоял в моей голове. — Интересно. И что взамен получу я? — вот оно, главное, что Ментуии всегда пытался получить – собственная выгода. Я поднял отчаявшийся взгляд на него. Лицо старика не изображало ничего, было пустым полотном, которое я, возможно, вижу в последний раз. — Я дам тебе все, что ты попросишь. — Так ли все? — старик нахмурился, — Помнится, ты обещал, что разберешься с черномагами. Они захватили тебя в плен, истязали. Пока твои родители в результате не сделали все за тебя. Что-то я больше не сильно доверяю твоим словам, лекарь. В голове зароились жуткие воспоминания, которые я совершенно не мог контролировать. Я валялся весь в крови в холодной, мокрой камере и ждал, когда последняя крупица жизни выйдет из меня и снимет все это бремя. С обратной стороны послышались приглушенные шаги, медленные, словно кто-то очень боялся быть пойманным. — Лив, — голос матери я узнал сразу и в тот же миг отказался от всех мыслей о царстве Осириса. — Мама? Что ты здесь делаешь? — я припал ободранными руками к леденящему душу металлу и постарался одним глазом разглядеть ее, увидеть в последний раз. — Я пришла сказать, что мы с отцом договорились с ними. Скоро ты будешь свободен, — ее голос был тихим даже в воспоминаниях, и с тех пор я уже не услышу его таким же резвым, как год назад или два, — Ты свободен. Я в ужасе вытаращился на нее, не понимая о чем она говорит. Черномаги хотели получить древнейшее проклятие, обречь на погибель весь Египет. И я отказался. Я был готов отдать Ка Анубису лишь бы этого не допустить. Какого… — Нет, — твердо проговорил я, собравшись, — Нет. Женщина напротив тепло улыбнулась и погладила меня по кровавой щеке через решетку. Из ее глаз текли слезы. — Не волнуйся, сынок. Ты будешь жить. Мы все сделаем, — она поднялась и собралась уходить. — Вы не должны, мама. Под прицелом окажутся не только люди, но и бедуины. Ты не можешь. Отец не может, — я пытался подобрать наиболее подходящие слова, чтобы убедить ее. Но все в голове путалось, обретало не те краски. Она повернулась у самого выхода и вполоборота прошептала: — Не волнуйся за бедуинов. Мы позаботимся. Воспоминание исчезло так же быстро, как и появилось. И я нахмурился, смотря в глаза своей будущей смерти. — Да, Ментуии. В этот раз я точно сдержу обещание. Старик поднялся с подушек, отряхивая полы одеяния и подошел ко мне. Он поднял мой подбородок тонкой жилистой рукой и произнес: — Вижу, в этот раз ты заплатишь любую цену. Интересно… — он продолжал внимательно изучать мое лицо, — Кто она? Я не смел пошевелиться. Всего за несколько мгновений этот дряхлый бедуин прочитал весь мой спектр чувств, в которых я сам еще не разобрался? Или… все же разобрался? — Девушка. Старик отбросил мой подбородок, как клочок мусора и повернулся ко мне спиной: — Будет забавно, когда ты узнаешь, чем пожертвовал и ради кого, — старик хрипло рассмеялся, — но это будет лишь часть моей платы. Когда ты узнаешь… а ты узнаешь, ты снова придешь просить. И в следующий раз я тебе откажу, потому что ты сейчас отдашь все, что имеешь. Старик прошелся по помещению, оглядывая стены, как предмет искусства и остановился напротив меня: — Ты завещаешь свое Ка мне. И проведешь вечность, как мой верный слуга вне пространства и времени, — закончив предложение Ментуии улыбнулся желтыми зубами. А мое сердце пропустило удар. Завещать Ка… Значит, после смерти не попасть в царство Осириса. Остаться здесь навеки, прислуживая и преклоняясь, терзаясь и задыхаясь не в своем мире. Это будет вечность мучений. Это будет мое собственное проклятье. Ментуии испытывающе смотрел на меня, продолжая улыбаться. Он знал, что я пришел, потому что мне нечего терять. И все же, последнее, что у меня было, я потерял. Душу. Я вспоминал огромные темно-карие глаза Эвы, ее дерзкие комментарии и забавную венку на лбу, которая пульсировала лишь во время злости. Я вспоминал ее брата, который как и я, делал все, чтобы спасти весь этот проклятый мир. А теперь этот мир сожрет его, чистейшую душу, лишь за то, что допустил я сам. Однажды мне пришлось бы за это заплатить. И теперь самое время. — Я согласен. Ты заберешь мое Ка после смерти. И ни часом раньше. Ментуии расплылся в жуткой улыбке и громко хлопнул в ладоши: — Отлично, мальчик. Тогда договорились.