Красное солнце пустыни

Кричать под толщей все равно, Что петь глухому.

***

Фараон в Древнем Египте — не то же, что и король. Он — божественное начало, сын Ра, молодой Гором и олицетворение Осириса. Поэтому один только его подъем утром означает, что жизнь продолжается, солнце взошло на горизонте, а в воздухе есть кислород.

_____

Я стояла посреди огромных хором, выделенных нам с Ливием во дворце. Резные колонны украшались зигзагообразными рисунками, выводились кропотливой точечной работой глифы, блистали лаком изображения первых красавиц Египта. Одно спальное помещение плавно переходило в другое: здесь не было дверей. Я устремила взгляд на арку, увлекающую зайти внутрь. Но… нога не поднималась сделать этот шаг. Я просто стояла и смотрела внутрь, как будто то, что произошло часом ранее, сотрется из реальности или вдруг станет страшным сном. Анубис, за что? Почему из всех душ на земле ты нацелился на моего брата? Он — свет. И ты не имеешь на него прав. Не имеешь. Забери меня вместо него. Пусть клинок прорежет мою грудь, пусть болезнь заберет меня с собой в царство мрака. Но… Но я не готова, Сет тебя дери, отказаться еще и от брата. Будь проклят мир, который ты построил, Ра! Я мысленно пререкалась со всеми богами Египта, надеясь, что они повернут стрелку солнечных часов назад. Что заберут меня вместо него. Что не позволят случиться этому с нами. У нас нет лекарства. И если Ливий, самый гениальный и эмпатичный лекарь земли песков не смог найти лекарство за долгие месяцы, чтобы вылечить всех и каждого, то и за несколько дарованных часов не сможет. Если, а точнее «когда» Исман умрет, я буду следующей. Потому что на мою жизнь им глубоко наплевать. Вот только на меня не подействует яд, а тогда… Тогда я спою последнюю песнь черномага. Эпистат будет рад оборвать еще одну малозначимую жизнь… Я вспомнила его взгляд в зале. Там не было даже возможности попросить, надавить на жалость. Только жестокая реальность, где меня убьет та же рука, что поднялась на Рэммао. Мое тело бросят в пустыне. Так, что Анубис не сможет его отыскать. Но такова участь каждого приверженца Сета. Каждого черномага — жестокая и одинокая смерть в самом расцвете сил. — Эва, — послышался знакомый мягкий голос за моей спиной. Он был где-то там, за пеленой сознания. В другой реальности, где мы с Ливием могли бы жить долго и счастливо. Где мне не пришлось бы увидеть смерть наставника, брата и коллеги. Там я не была черномагом, и там я не была одна. В своих раздумьях я не заметила, как македонец бесшумно подошел ко мне впритык и положил руки на плечи. Я не чувствовала его прикосновения, теплого дыхания, обрамляющего шею позади, не слышала мягкого голоса и учащенного сердцебиения. Я была никем и ничем прямо сейчас. Захлебывалась в собственном море боли. — Эва, посмотри на меня, — македонец стоял уже лицом ко мне, умудрившись в какой-то момент повернуть меня назад. Он был совсем близко, держал меня сильными руками, как бы говоря: «сейчас ты можешь перестать прятаться». Но это было все, что я умела. Я подняла огромные глаза на лекаря, до конца не понимая, что он хочет от меня прямо сейчас. Чтобы я рассказала, какая бессмысленная будет моя жизнь без брата? Чтобы поплакалась о прошлом, выворачивая душу до кровавых подтеков, до болезненных вздохов? Чего тебе надо? Ливий. Эва, такая дерзкая, бедовая стояла передо мной, будто нагая. С острыми когтями, но такая беспомощная. Домашний котенок в мире огромных волков, ястребов и ядовитых змей. Зря я взял ее с собой. Они требовали только Исмана, моего прямого помощника. Но я так эгоистично не захотел уезжать без нее. А она? Она так быстро согласилась. Даже несмотря на страх и сомнения, клубящиеся в ее душе. Она так быстро согласилась… Как всегда. По щекам моей не самой прилежной и талантливой ученицы заструились слезы. А эти огромные, прожигающие душу насквозь, глаза все еще смотрели прямо в мои. Ну и что мне с тобой делать? Как забрать всю боль? Я аккуратно смахнул мокрую дорожку с ее щеки, остановив там на несколько бесконечных минут ладонь. И в этом простом прикосновении крылись, казалось, все ответы на незаданные вопросы. Хотел ли я быть ближе? Да. Нашел ли среди тысячи ничего незначащих лиц одно родное? Да. Но будет ли она со мной, когда узнает правду? Нет, не будет. Из-за моей семьи погибнет ее брат. А я… я ничего не смогу сделать. Как не смог тогда, несколько месяцев назад. Когда стоял в крови да на коленях в холодной и сырой темнице. Когда молил Богов забрать мою душу и лишить права выбора. Потому что я всегда выбирал неправильно. Всегда так, что после умирали близкие мне люди. Сначала моя ошибка забрала жизни родителей, потом и сотни других, а теперь дошла очередь до Исмана. Проклятье, да я бы сделал все, чтобы его спасти, если бы знал, что именно. Я опробовал все лекарства, все травы, все даже самые дикие идеи. Они не работали. Люди умирали в болезненной агонии, покрываясь десятками язв и моля о быстрой смерти. Я был так слаб душой, таким трусом… Я позволил им умирать от собственной боли. Не забрал ее, не мог уменьшить. Я не убийца. Я. Не. Убийца. Затолкнув подальше все свои ничтожные чувства, я вернулся в реальность. Маленькая, разробленная на части душа все еще смотрела на меня в ожидании. Как будто как по волшебству, по воле Богов, я сейчас решу все ее насущные проблемы. Спасу брата и снова окажусь ее героем. Но я не герой. — Эва, мы договаривались о наказании, — я аккуратно убрал руки с ее щек, не забыв напоследок смахнуть очередную слезу, — Сейчас самое время его отработать. Ну почему мне так… Проклятье, почему мне так больно смотреть на ее слезы? Эва. Реальность возвращалась ко мне блеклыми красками. Грусть ушла на задний план, заставив тело преодолеть порог злости, гнева и агонии. Исфет, он в самом деле сейчас вспомнил о наказании? Он, Анубис его забери, на самом деле при виде плачущей девушки собирается заставить ее работать? Гнев постепенно перекрывал все ранее испытываемые эмоции. Слезы прекратились. И прямо сейчас я хотела вмазать ему настолько сильно, насколько хватило бы сил. А Ливий тем временем продолжил: — Помыть все склянки, что я взял с собой, высушить, а после – переписать одну главу под диктовку, — Проклятый лекарь был непреклонен. Я вперила в него яростный взгляд. — Да НИ-ЗА-ЧТО. Ты что, совсем на солнце перегрелся? У меня брат умирает! Исман лежит где-то в глубине этого проклятого места и медленно умирает от хвори! — голос значительно превышал все уровни звука. Думаю, нас слышал сам фараон Рамзес, — Я не буду потакать твоим жестоким играм, Ливий. Можешь хоть сто раз меня вышвырнуть из своих учениц. НЕ-БУ-ДУ. Все это время Пеллийский смотрел на меня с какой-то нежностью? Ни один мускул его лица не изменился, пока я истошно кричала, топала ногами и создавала больше звуков, чем змея на сковороде. Наверное, сейчас я была на нее похожа… — Пока мы не вернулись домой, ты под моей опекой. Можешь орать и истерить столько, сколько тебе вздумается. Вот только задолженную отработку ты все равно сделаешь. Хочешь ты того или нет. Я хотела высказать еще несколько ласковых, но он продолжил: — Пока ты будешь заниматься, как ты выразилась, "моими жестокими играми", я буду пытаться решить насущные проблемы, — он сглотнул, — За работу, Эва. И поживее. Я стиснула зубы до боли, развернулась и с громким топотом зашагала вперед. Совершенно позабыв, что столько времени не могла сделать и шагу. Намывать и без того чистые склянки и колбы оказалось занятием неблагодарным. Ливий заходил раз в час и самозабвенно рассматривал идеально обработанное стекло. Он находил там все новые и новые недочеты, заставляя меня проделывать работу заново. Несколько раз он забирал колбы с собой, держа при этом внушительные несколько фолиантов подмышкой. «Проклятый лекарь, вшивый македонец, толстолобый и самодовольный кусок навоза, ободранная и псиноподобная, свиная туша» — я придумывала все новые и новые заковыристые ругательства, которые собиралась сказать ему во время каждого его прихода. Но почему-то не говорила. Когда под вечер уже все валилось из рук, лекарь в очередной раз навестил мою обитель боли под названием «спальня». — Теперь я вижу, они стали чище, — он задумчиво потер переносицу, глаза стали красными, а его руки слегка тряслись, — Теперь настало время для второй части. Будешь писать под диктовку. Я, довольная первой частью его речи, вдруг осеклась. Даже едва заметная улыбка на лице погасла: — Что, прости? Я весь день занималась этой навозной работой, и сделала только ее часть? — я смотрела на шею лекаря и представляла, как буду медленно и самозабвенно лишать его жизни, — И вместо того, чтобы продолжать ломать голову над проблемой моего брата.. Ты будешь нянчиться со мной за каким-то заведомо бессмысленным очередным заданием? — Это задание будет касаться твоего брата, — голос Ливия был спокоен, словно я только что не облила его грязью и не назвала все обучение бестолковым, — Так что садись, Эва. И пиши. Слова куда-то пропали. Злость отступила. Я медленно присела за небольшой столик недалеко от окна. А лекарь устроился на кровати рядом, подал мне пустой пергамент и перо с чернилами. Бесчувственная тишина длилась не больше минуты. А после Ливий тихо заговорил: — Впервые хворь появилась на землях Египта при помощи давно забытой черной магии. Ее из своей памяти воссоздали бедуины, без тени сомнения осквернив несколько знатных гробниц и забрав от каждого по кусочку сущности, — у меня похолодело в груди от воспоминаний увиденного разграбленного саркофага. И мстительного фараона заодно, — У одного они взяли сердце, без которого тот не смог бы остаться в царстве Осириса. У второго — легкие, заставляя задыхаться в своей новой жизни, у третьего — печень, позволяя собрать все болезни и остаться дряхлым стариком даже в следующем воплощении. Я представила судьбу трех фараонов и ужаснулась. Все это было осквернением их Ка и физической плоти. После они не смогут возродиться, чтобы снова и снова проходить уроки жизни, но и не смогут остаться в Загробном мире. Теперь их путь лежал через пустоту. Тем временем Ливий продолжил: — Тот ритуал был длинною семь суток. На первые — украденные части сущности обрабатывали кровью одного добровольца, и одного противника. На вторые — оскверняли души покойных прочтением молитвы задом-наперед. На третьи — проклинали Богов, принося обугленные фрукты и отсыревшее мясо. Четвертые и пятые требовали кровавых жертв среди животных или среди людей. В шестой и седьмой день те бедуины, кто достаточно смел, как духом, так и телом, должны испить все заготовленные мерзости, дабы насытить свою душу чернотой, стать проклятым Богами. Я слушала, приоткрыв рот. Но в голове не крутилось ни одного вопроса, который интересовал меня так же яро, как и этот: — Откуда ты все это знаешь, Ливий? Лекарь отвлекся от созерцания пейзажа за окном и перевел усталый взгляд на меня. В его глазах, казалось, лежала вся тяжесть этого мира, все проблемы людей и вся боль болезни. — Я бедуин, Эва. Однажды я тебе уже говорил. — Да… Но ты знаешь обо всех ритуалах? Все ли бедуины настолько знающие, чтобы подробно описывать каждый шаг проклинания Египта? — Нет, не все. Я впервые посмотрела на него без доли упрека и сожаления. Прямо в глаза. С уверенностью, которую потеряла где-то в детстве: — Это сделал ты? — я боялась услышать ответ. Мне одновременно хотелось, чтобы он подтвердил и в конец перечеркнул все противоречивые чувства о нем, и одновременно я не хотела считать его чудовищем. Ведь он просто не мог им быть. Вспоминая, сколько доброго и хорошего он сделал мне. Да даже взял на обучение после того, как я нагло нахамила ему возле Нила. Не стал выгонять, когда понял, что я не так уж хороша в письме. Брал меня с собой даже тогда, когда в этом не было необходимости. Он всегда относился ко мне лучше, чем я того заслуживала. Ливий молчал около минуты, продолжая открыто изучать мое лицо. Но в глазах… в них я больше не видела солнца. — Нет. И все. И все, что он смог мне сказать. Но прямо сейчас… этого было достаточно. Не знаю почему, какой демон потянул меня на такое, но я резко поднялась со стула и быстрым шагом сократила расстояние между нами. В нос ударили знакомые нотки слив, чая и спирта. В голове было поразительно пусто и свежо. И мои губы соприкоснулись с его. Черномаги называют это зарядом. Когда, взаимодействуя с окружающем миром, чувствуешь себя таким сильным, напитываешься энергией, а Ка словно поднимается на десять уровней выше. Многие сгорали от такого потока неконтролируемой силы. И я горела прямо сейчас. Неважно, ответит он или нет. Посмотрит ли на меня, как на дуру или осудит. Я находилась прямо в этом моменте. И после всего, что происходило между нами, что происходило в жизни, мне хотелось простого человеческого тепла. Без мучительных смертей, погони за временем, дабы успеть спасти любимых, без уготованного яда для каждого из нас. Без боли. Ливий после небольшого ступора ответил на поцелуй, схватив меня за затылок, притянул ближе. Он углубил поцелуй так, что наши языки стали танцевать в каком-то собственном ритме, уступая и противясь друг другу. А я чувствовала, как по груди расползается чувство… Его многие сравнивают с бабочками. Они не жили во времена охотников на шезму, не обладали способностями, не теряли тех, кто полюбился. Я с ужасом осознала, что вместо бабочек чувствую тяжесть. Груз души за то, что в моем собственном списке появляется еще один человек, о ком нужно беспокоиться. Смерти которого мне стоит боятся. Тот, кого я бы не хотела увидеть в своих вещих снах. Македонец гладил меня второй рукой по щеке, продолжая забываться, захлебываться в этом сладком поцелуе. Том самом, когда два одиноких сердца встречаются на пути жизни. Но я слегка подалась назад. Этого было достаточно, чтобы Ливий отпустил мой затылок и щеку. Мы смотрели друг другу в глаза еще около минуты, а после попрощались до утра. Где-то в глубине души я надеялась и одновременно боялась, что этому поцелую не будет суждено повториться. Когда мы не спасем Исмана, а меня возьмут под стражу, как очередного черномага. Ливий. Я напрочь запретил себе думать о том поцелуе. Она отстранилась, осознав, какую ошибку натворила. А я? Я просто позволил ей это сделать. Как же все запутанно. Я обходил охрану фараона, бесшумно петляя между охотниками, зная такие потайные ходы, которые им и не снились. В прошлом я часто был гостем фараона, и не всегда это заканчивалось хорошо. Но жив я только потому, что маленький паренек из обслуги, когда я вытирал очередные кровоподтеки в главном зале, валясь, как ободранная псина, на полу, рассказал мне об этом. И после попадался я гораздо реже. Не сказать, что сейчас многое изменилось. Я как-никак направляюсь в само логово зверя, от которого я отказался слишком давно по земным меркам и не вернулся бы туда, не будь такая сильная необходимость в этом прямо сейчас. Забавно, что именно Эва позволила мне открыть глаза, насколько труслив я был раньше. Я пытался, правда, пытался справиться без их помощи. Но, если нога не работает, ее отрезают. Так моя нога уже давно перестала и висела тяжким грузом. Теперь осталось положить голову на плаху и надеяться, что они не убьют меня только на подходе. Я сделал шаг на еще не остывший после полуденного солнца песок, а по земле прокатилась сильнейшая вибрация, как перед бурей. Меня ждут.