Забвение Звёздной

      В маленькой комнате было всё, что может потребоваться людям.       Пусть даже и ненадолго, не навсегда, а на какое-то короткое время, — но всё-таки.       Широкий и плоский на вид старый шкаф, — то ли из массивного пластика, то ли из тёмного дерева, в глубине которого висели на вешалках и лежали стопками мужские и женские наряды. Коробки с обувью и средства для ухода за вещами, стол, на котором остались закуски.       И посередине стола подчёркнуто по-человечески стояли в вазе цветы.       Чистая и до блеска, до скрипа отмытая пепельница, в которой лежали несколько раздавленных окурков сигарет, причём некоторые, отмеченные ярко-красной губной помадой по кругу, казались покусанными и окровавленными, аккуратно собранные крошки, ложки и вилки, вымытые до блеска, — всё казалось более чем человеческим и сделанным так, как должны или могли бы делать люди.       Но люди делают это всё просто потому, что так нужно, и от стремления навести порядок, — а Пустынники делают то же самое для того, чтобы почувствовать себя людьми. Мужчина много раз наблюдал за своей женщиной, когда та, закатав рукава рубашки, — купленной в магазине или сшитой ей же, а не наколдованной! — трёт грязную посуду, доводя её до блеска, и чувствовал себя живым.       Живым рядом со своей женщиной, — такой же живой, непосредственной и мягкой, потому что для тех, кто даже не сможет умереть запросто или просто захотеть этого — и и тогда, в прямом смысле этого слова, ощущение жизни становится особенно ценным.       Странным был разве что букет, да и то, с натяжкой, потому что если и есть правила по составлению букетов, то нет правил для того, какие именно букеты надо любить. Вернее, какие букеты должны нравиться людям.       Поэтому в одном и том же «венике» мило соседствовали розы белого, розового, чайного и какого-то лилового оттенков, ветви вырванного прямо с корнями плюща и охапки нежной мокрицы прямо с влажной, словно плачущей землёй, мало знакомой с солнечным светом и ласково-зелёной, — до того светлой, что она казалась желтовато-белёсой с каплей весенней зелени, то ли мартовской, то ли и вовсе февральской.       Анемоны подсолнечно таращились в стороны медленно мигающими цветами, бессмысленными, как глаза новорожденного, открывающимися по утрам и закрывающимися к вечеру. И, возвышаясь над всем этим великолепием, вытягивали длинные жирафьи шеи ветки герани-плюща, долговязые и нескладные, с растрёпанными нереально большими головами.       Вокруг стола стояли пять стульев с изогнутыми спинками и ножками, около стены стояла тумбочка с трюмо и лежала перевёрнутая ещё одна тумбочка для обуви. Для большей убедительности — как редких и случайных гостей, так и для самих «гостей-хозяев» — весь пол был покрыт ковром с аляповатым узором, глядя на который, каждый мог рассмотреть в его хитросплетениях то, что хотелось ему самому.       Женщина, — Пустынница довольно-таки молодого, даже юного вида, — говорила, что этот ковёр предсказывает будущее, в том числе и её собственное, только она и без того достаточно хорошо знает, что будет дальше, а потому не собирается верить какому-то там ковру. Пусть даже и нестареющему, неизнашивающемуся — и без единого клочка пыли.       Мужчина, — Пустынник с длинными волнистыми чёрными волосами, — предпочитал не думать о том, как именно обставлена их квартира, считая, что у них и без того много мест на планете, да и не только, где можно спокойно отдохнуть или, наоборот, заняться чем-то утомляющим — или более или менее интересным. Ведь пока ты можешь не только отдыхать, — покоиться, как мёртвая пустыня под сжигающим вечным Солнцем, — но и заниматься чем-то, дарующим тебе усталость, ты по-настоящему чувствуешь себя реальным и живым. И сам начинаешь верить в это.       Сейчас они отдыхали, лёжа рядом друг с другом на огромной кровати после бурной ночи любви, и молчали.       Была встреча, была радость от неё, за которой последовало влечение, — и, как следствие, усталость после бурной ночи любви. Плетение жизни продолжилось, а значит, двое Пустынников были живыми.       А чтобы убедиться в том, что ты жив, не обязательно проверять время от времени, как бьётся твоё собственное сердце, да и бьётся ли, — лучше проверить пульс того, кто рядом с тобой. Потому что биение другого сердца всегда ощущается как-то… более убедительно, что ли.       Было не о чем думать и не о чем говорить, — и не только потому, что всё было сказано, но и потому, что они всё уже давным-давно обговорили, ещё тысячелетия назад.       А когда всё и так и так давно уже знаешь, интерес в разговорах как-то истончается.       Но Пустынники достаточно мудры для того, чтобы интерес только истончился вместо того, чтобы пропасть окончательно. Попробуй потом найди что-то пропавшее в вечности, когда ты сам существуешь примерно столько же!        — А что у нас сегодня, Зола? — спросил мужчина, потягиваясь.       Что бы там ни говорили, но принимать человеческую форму, чтобы потом ухаживать за ней — это более чем приятно.       Рассматривать своё отражение в зеркале, выискивая появляющиеся тонкие паутинки морщин — а в качестве мужчины, достаточно живого человека — он был вполне себе весёлым, жизнерадостным и жизнелюбивым, — Пустынник радовался даже этому. И, во имя Трёх-Десяти, далёких и недосягаемых, как же он был рад тому, что один раз он, прогулявшись под осенним дождём, смог подхватить простуду, плавно перешедшую в воспаление лёгких, заработал нешуточную горячку, после чего провалялся в этой квартире почти неделю! Потому что реальные лди — они болеют. Реальные, живые и стареющие мужчины — тоже.       Потому что за возможность побыть человеком надо было платить. И самому выбирать себе оплату, и радоваться этому.        — Ну… — свернувшись калачиком, женщина сладко потянулась. — Есть, например, девушка… женщина. Ника.        — Бескрылая. — добавил мужчина.        — Озман, ты меня поражаешь. — в ярких глазах женщины вспыхнул интерес, похожий на охотничий азарт — Ника, ей тридцать лет. Ни ребёнка, ни котёнка. Живёт с матерью и бабушкой, есть ещё родственники, старые и пожилые, все живут вместе. Ника закончила школу, выучилась на библиотекаря, хотя всегда мечтала стать нейрохирургом. Работает в библиотеке, в свободное от работы время…        — … бегает по крышам? Крутит шашни? Дурит голову мужчинам? Продаёт себя за дорогие подарки? Напивается и ездит на машине, превышая скорость, а потом уезжает за город? Нет? Я не прав? Или хотя бы рисует пентаграммы, чтобы вызвать демона?        — Нет, Оз, ты не прав. — ответила женщина, разглядывая ковёр.       Ковёр показывал согнувшуюся фигуру с предположительно длинными волосами, закрученную в неопрятную гульку на затылке. Фигура склонялась над кроватью, скрывающую под грудой застиранного белья чей-то силуэт.        — В свободное время она подрабатывает в сумасшедшем доме, потом возвращается в… К себе домой, короче. Ухаживать, выхаживать, терпеть. Всегда, всегда… А по вечерам и по утрам просит у Бога терпения. Так что у Бога просто нет шанса. Ни одного.       Рисунки на ковре стремительно менялись.       Пронеслись и исчезли лица, обезображенные криком, костистые руки с поломанными жёлтыми ногтями, держащиеся за прутья решётки, прижались к телу и зафиксировались смирительной рубашкой, странно гармонирующей с цветом лица и даже цветом глаз, другие руки, с серой и потрескавшейся от мытья кожей потянулись к беспомощным телам, сотням тел, беспомощным и неподвижным.        — Дай-ка угадаю… — протянул Озман, оскалив аккуратно и ненавязчиво выпирающие клыки — Это называется — мерзость.        — Да нет, Оз… — женщина сытым вампиром оторвалась от созерцания ковра, узоры на котором застыли выплеснутой кофейной гущей, и сглотнула, причём её горло на мгновение раздулось и дрогнуло, как у лягушки — Это называется милосердие.        — Ну, что, пойдём?        — Побежим. — странный азарт передался ударом электрического тока.       Женщина пошла переодеваться и приводить себя в порядок, по человеческой привычке глядя в зеркало.       Так… Рост оставить таким же, грудь — увеличить и слегка опустить, талия… А, да ладно, кому она там будет нужна? В конце-концов, красота — это несолидно. А худышка вызовет желание или облапать, или накормить… Или завалить на любую горизонтальную поверхность.       Волосы собрать на затылке в «халу», черты лица сделать внушительнее и грубее, вес — увеличить ненамного, килограммов так на тридцать.       Или нет, лучше уж на двадцать, солиднее — так солиднее. Всё — под кожу, ничего — внутрь. Она просто серьёзно относится к жизни… большой и серьёзной, прямо ей самой под стать.       Обувь — туфли на толстом широком каблуке, напоминающем гранёный стакан, юбка — на пару сантиметров ниже колен, чтобы было ясно, что ноги больше всего похожи на несущие колонны, да и просто являются ими.       Особенно внимание надо уделить рукам, — широкие кисти с плохой кожей и ярко-красный лак на коротко подстриженных ногтях, который должен быть одного цвета с губной помадой, забивающейся в мелкие морщинки. Так… носогубные скадки, плохая пудра для лица, забивающаяся в поры и от которой пахнет даже на расстоянии… пудрой, — вроде бы всё, как надо. А что? Есть ведь и такие… женщины. Есть и такие тоже… люди. Женщины-люди, хм.        — Ну, долго тебя ждать? — капризным и командным голосом произнесла новая женщина, оглядывая своего спутника. — Пора уже!       Обнажённый мужчина, не стесняясь своей наготы, лёгким двежением хищника выскользнул из шёлкоых простыней и пошёл в душ. Зашумела вода, сопровождаемая громким пением, бездарным и фальшивым.       Так… что мы будем делать? Озману не приходилось менять себя до неузнаваемости, только слегка видоизменяя то, что у него имелось на текущий момент. Глядя в зеркало, он и сам не мог бы заметить, как и когда его внешность менялась, но результат был налицо. Вернее, на всё тело. Был он — стал не он, и похож сам на себя только мужским полом. Кстати… с этим всё тоже в полном порядке.       Через минуту-другую на него из зеркала смотрел дяденька средних лет, который идеально подходил под определение «козла обыкновенного», который должен был бы и остепениться… но который всю жизнь прожил с мамой и который до сих пор — примерно до пятидесяти с небольшим лет — остался престарелым маменькиным сынком. Эдакий детинушка-дубинушка, незрелый, но уже престарелый и начавший портиться.       Так… что там любят женщины, если, конечно, до этого вообще дойдёт дело? Кубики пресса, если кто вообще заинтересуется таким вопросом, прямые ноги — но взамен волосатые настолько, что позавидует обезьяна — морщины, седина на висках — таким вот «старичкам» люди доверяют больше, чем молодым, но опять же, общего правила вроде как и нет, — и, наконец, глаза. Главная слабость Пустынника, — его же собственные глаза.       Холодные, цепкие, льдистые, внимательные. Небольшие — мужчине большие или, тем более, огромные глаза ни к чему, — светло-голубые, но никак не мутные, он не пьяница.       — Ну, долго мне тебя ещё ждать?! — визгливо напомнила о себе женщина в комнате.       — Дорогая, с возрастом и от климакса у тебя определённо испортился характер, хотя там и портиться было уже нечему. — произнёс престарелый мачо, выходя из ванной и удушливо благоухая духами, как хлороформом, щедро вылитым на лицо полубеспамятной жертвы — А всё потому, что в отсутствие супружеской жизни и от женской невостребованности ты превратилась просто в неудовлетворённую старую стерву. Ты не занимаешься ничем ни для тела, ни для души, для самой себя решив, что сексуальная энергия существует только на страницах глянцевых журналов, на которые тебе всегда было жалко свою копеечную зарплату.        — Пойдём хулиганить. — произнесла женщина слова, которые никак не вязались с её обликом.        — Пойдём. — мачо холодно усмехнулся.        — Неправильный у тебя настрой… нехороший… — голосом записанной пластинки произнёс мужчина, словно репетируя чью-то роль и явно с середины.        — Та-а-ак, это что вы здесь делаете, а?! — завопила женщина, отвечая другим куском роли и с другой части записи на пластинке.       И соседи не переглядывались, не крутили пальцем у висков и не смотрели, откуда доносится режущий уши вопль, — соседей не было.       Улица встретила двух Пустынников шумом и броуновским движением прохожих.       Задорно лаяли собаки, бегающие по специально огороженной площадке, смеялись и играли дети, прыгая по разрисованному асфальту, молодые мамочки катали коляски по аллее под старыми, сладко цветущими липами, судачили благообразные старушки в платочках, сидя на скамейках возле дома.        — А я говорю, Петровна, что надо помидоры поехать поливать. — донёсся обрывок разговора — Внуки на выходные приедуть, а поливать уже неча будет, всё сгорить. Вишь, Солнце-та какое, уже теплынь стоит дён как пять.        — Ох, Гаврилна… — ответила старушке-колобку другая, высокая и сухопарая, даже в тёплое время одетая в старую меховую горжетку с побитыми молью отворотами — А я в поликлинику ходила, там медсестра новая, не сразу мою карточку нашла, я ин думала, что она её потеряла. Вот мне сын заплатил за клинику «У вашего дома», буду туда ходить. А деньги… что деньги? К гробу карман не приделаешь.       Проходящих мимо женщину и мужчину старушки не заметили. Да и потом, мало ли похожих людей ходит вокруг?       Проходя по тенистой улице, они пересеклись с парнем, идущим им навстречу. Опытные взгляды определили наличие мобильного телефона у него в кармане, но достать он его не успеет.       Незаметно и словно невзначай они скорректировали свою траекторию, направляясь к ничего не подозревающему парню, и когда они поравнялись с прохожим, мужчина легко схватил его с неожиданной для его возраста и комплекцией силой. Зажав жертве рот, моложавый мужчина в годах, одетый, как бывший директор, но во что-то более линялое и менее заметное, затащил вырывающегося и мычащего парня в переулок, на ярко освещённой весенней улице кажущийся незаметным.       Тяжело, но уверенно идущая рядом с ним женщина спокойно и обыденно зашла следом в переулок, неторопливо, отработанными движениями доставая привычный инвентарь Пустынника. Нитка, иголка, вязальная спица, тряпичный плотный кошель с металлическими, приятно щёлкающими застёжками, шаль — ошибиться невозможно. Сколько уже времени они, Озман и Зола, знакомы и стали близки во всех смыслах этого слова, возможных и невозможных? А ведь изначально говорили, что их союз невозможен, они слишком разные, уже по своей природе…        — Подойдёт? — спросил мужчина.       Парень смотрел широко раскрытыми глазами на странную парочку, которая не спешила ни делать что бы то ни было, ни объяснять свои намерения.        — Подойдёт. — ответила крашеная тётка, протягивая мужику шаль.       Это было последним, что видел парень.       Мужчина подхватил обмякшее тело на руки и через мгновение исчез вместе с похищенным. Через несколько секунд он вернулся уже один.        — Ну, что, пошли к Нике?        — Пошли, пошли… Девушка-розанчик, девушка-бутончик…        — А всё-таки, не говори, что это тебе всё узор подсказал.        — И не говорю. Что я тебе, пифия, что ли? Да и потом, ковёр — это просто предмет. А предметы ни колдовать, ни говорить не могут.