sayonara

                    

Эмоции взяли вверх, он слишком долго держал в себе переживания и те печали, что гложили от всё новых и новых волн бедствия. И Тигнари точно не собирался расстраиваться и плакать, но не все зависит от одного желания. Сайно не остается ничего кроме того, чтобы оставаться настоящим мужчиной оберегающим свою пару.

                           — Ты плакал.       Тигнари вздрагивает – он никогда не пропускал шаги Сайно до этого момента, – и судорожно вдыхает, испугавшись. Не оборачивается, неловко собирая рассыпавшиеся семена в стеклянную банку, лишь бы занять руки, почти незаметно дрожащими пальцами убирая с лица смятение и лишнюю влагу. Вздёрнутый маленький нос так и остается покрасневшим.       Сайно медленно, словно не верит, делает угрожающий шаг. В доме сгущаются тени.       — Что? Нет, — отнекивается, хотя знает, что Сайно знает. Этот мужчина не по его зубам, когда хочет быть в курсе произошедшего. Он почти сразу сдается, устало соглашаясь, опустив голову, опираясь на крепкий стол: — Да. Но из-за чего-то.. важного. Пройдет.       Это не правильные слова.       Сайно сжимает острую челюсть, тяжело смотрит в затылок.       Черт, Тигнари не был готов к его приходу. Почему вдруг так рано?       Остановив Сайно от дальнейших шагов, Тигнари выставляет узкую ладонь, все также не поворачиваясь лицом и добавляет тише, легче: — Коллеи очень ждала тебя. Она сейчас прячется, уверенная, что ты немного поиграешь с ней. Она скучала.       — Я найду ее и приведу, — осторожно говорит Сайно, помолчав. О, Тигнари знает, что за буря у него на душе, и чего Сайно стоило пойти ему на уступки и дать время.       Слишком хороший для него, слишком трепетный. Тигнари сглатывает горечь и прижимает ладони без перчаток к груди, чувствуя, как хвост предал его, падая вместе с прижавшимися к макушке ушами. Сайно мгновенно оказывается перед ним, очень осторожно, но твердо сжимая плечи, не прибегая к попытке поднять его лицо. Тигнари не мог сейчас никому смотреть в глаза. Просто.. нет. Нет. — Тигнари, ты пугаешь меня. Я приду и мы поговорим. Пожалуйста?       — Не о чем, — попытка, которую он пробует, зная, что поиграл.       Сайно гладит большим пальцем косточку на плече и Тигнари отворачивает голову, очень тихо жалобно всхлипнув.       — Я прошу, — в голосе концентрируется сталь и непонимание, Сайно сжимает его крепче, но все также не требует к нему повернуться. Только дышит ему в щеку, часто-часто, и, сам не замечает, гладит его руки от ключиц до запястья. И правда встревожен, и правда испугался за него.       Тигнари клюет его нежно-странно в кончик носа и смотрит в глаза трогательно мягко прикрыв собственные мокрыми ресницами.       Сайно замирает. Размышляет и касается в ответ тонкой кожи под глазами, погладив едва-едва и отстраняется. Смотрит. Жгет взглядом его заплаканные покрасневшие глаза. Держит его за руку, дурачок, сам не зная, что ему хочется сделать, как утешить.       — Прошение отклонено, — вдруг слегка улыбнулся Тигнари, наконец поняв, что Сайно задумал. — Не смеши меня, матра, ты ничего этим не добьешься.       — Но ты улыбнулся, да? Я добился всего.       Он вышел многим позже, твердо направляясь в сторону севера Гандхарвы и это было именно то направление, где Коллеи сделала себе пристанище.       Ох, этот мужчина никогда не был к ним лоялен.       Сайно сделал чудо, он всегда его сотворял в их присутствии. Тигнари смог немного привести мысли в порядок, а сердцу дать минуты покоя, но на душе все ещё было очень горько и тихо, глаза болели от сдерживаемых эмоций и он вообще-то редко плакал.       Во взрослом возрасте уже даже и не вспомнит, может у постели Коллеи, когда были обострения болезни, и в Бимаристане, куда довольно редко приносили матры обессилившего Сайно после пустыни. Может иногда до слез было обидно, когда верховный мудрец обижал Кави, отклоняя все его проекты, в обиход Аль-Хайтама. И тогда, когда Странник прожёг его молнией – боль была невыносима, он до сих пор чувствует отголоски разрядов в кромешной тьме, боли в ушах и почему-то в запястьях. Сайно гладит их так хорошо в это время, что слезы остаются только отголоском инстинктов. Но.       Сегодня он вдруг понял что-то очень горькое.       Время куда-то уходит.       Он увидел это так четко и ярко в мудрых, очень-очень добрых, серьезных глазах своего наставника. Они редко видятся. Нафис был мудрецом, умным важным человеком и после всего переворота в Сумеру ему было несладко. Он и Сайрус, при поддержке Сайно, Таджа и Аль-Хайтама пытались сделать так, чтобы целая система не рухнула.       И все это сказалась на его здоровье, что теперь он-       Тигнари прикрыл дрожащей ладонью по-прежнему красиво изломленные мягкие губы и всхлипнул.       Ему помнились те времена, когда он был счастлив попасть в академию. С родителями у них не было очень уж тесных семейных уз, все они были учёными и всегда что-то было важнее семьи. Никого из них это не расстраивало. А Нафис стал ему всем в свое время. Он принял его в свой круг почти сразу, стал наставлять, и все чаще переходил грань учитель-ученик, переживая за его состояние, неудачи. А как он был терпелив к нему, когда Тигнари пытался справится со своими амбициями, когда лисьи инстинкты перекрывали многое разумное в нем. Он выхаживал его, растил, воспитывал. Был рядом и как учитель и как друг. Он, Тигнари уверен, заменил ему отца. Не стал им. Но выполнял его роль, когда его родные были далеко от него, когда он был один. С Нафисом он не был один никогда. Одиночество боялось его наставника, что переживал за него, был строг к нему и мягок, он ценил его как студента, как равного. Беспокоился, как за родного. Заменял отца, был другом. Он вообще-то очень строгий. Грозный, необщительный и уж точно не самый приятный собеседник. Но с ним он менялся всегда, даже если они были в группе людей, потому что уважал его и за храбрость, и за тягу к знаниям, несмотря на довольно одинокое прошлое.       Он не умирал. Боже, нет, иначе Тигнари не сдержал бы слез вовсе. Просто постарел. Заметно, это стало заметным, явным. Строгая проседь превратилась в благородную седину, а морщины у глаз въелись туда намертво, сжигая собой все его, Тигнари, благоразумие.       Они встретились, потому что давно хотели поговорить не через письма. Он сжал его руки своими, сухими, старческими, и снял очки, как делал только в его присутствии.       И Тигнари прошибло чем-то посильнее молнии.       Они долго говорили о том, что было, как они влились в этот сумбур устроенный в Сумеру. Он благодарил за то, что наставник предупредил его, и что сам он успел предупредить своего возлюбленного, оберегая его вовремя. Много вспоминали прошлое и в конечном итоге, как это бывало всегда просто заговорили о лесе, потому что это было важно для них. Наставник смотрел на него очень мягко, с гордостью, и редко хлопал по руке, кивая на все его начинания и достижения. Спрашивал про внучку, как часто со смешком называл Коллеи. Про мужа — об этом он уже говорил более серьезно, с видимым ожиданием, зная, что они придут к этому шагу, но, ха: «Я хочу уже до этого дожить, дитя».       Тигнари снова сжался в комок, так и не сумев привести себя в порядок до прихода-       — Мастер, а вот и мы! Представляете, мы.. Н-наставник?       Голос тихий, певчий, почти детский. Коллеи незримо задела его за живое снова и он вгрызся зубами в губы, тихонько вздрагивая.       — Тигнари, — шепчет она ему в лопатки, с разбегу вжимаясь в его спину, обхватив руками-веточками. — Вам больно? Что-то болит? С тобой что-то случилось, да?       — Не знаю, — хрипит он мягко, сразу разворачиваясь, заключая ее в крепкие объятия. Встречается взглядом с Сайно, он подходит ближе, заключая его лицо в тепло своих рук, и в глазах его угроза. Он поспешно добавляет, зная, что Сайно может не дождаться его ответа и пойти вершить свой собственный суд. — Не знаю. Правда. Но я расскажу.       И он говорит. Коллеи не понимает в полной мере, ей и не надо, она ещё очень юная, нежная, хотя бы эти мысли не должны ее касаться так рано, но она все равно не отпускает его и частит заверениями, что все хорошо, и что ещё очень-очень много времени впереди, и что расстройство это только временное, что мастер просто устал. Говорит, что они пойдут к дяде, как можно скорее, что она навестит его и будет докладывать о его самочувствие, что поможет, ведь сама давно с усердием готовиться к поступлению на даршан Амурты, прямо к Нафису под крылышко, и от этого все немного меняется. Сайно улыбается ему на дне своих внимательных глаз и Тигнари делает вдох.       Он соглашается. Не то, чтобы она не права. Он верит ей. Целует в макушку и гладит спину, верх-вниз, плавно, тягуче ласково.       Сайно услышал его молчание и поцеловал с благодарностью и гордостью сперва Коллеи, в висок, и сразу Тигнари. Поцелуй его был нежный, сухой, жаркий. Очень медленный. Коллеи что-то взволнованно говорила ему в грудь, продолжая держать его в руках, а Сайно смотрел ему в глаза и дышал прямо в поцелуй.       Жизнь приходит и уходит, и главное оставить за собой что-то стоящее. Прожить ее без сожалений.       — У Коллеи отличный план, — шепнул Сайно, поглаживая невесомо его ушко, глазами давая понять, что никто не будет забыт, что Нафис, как и Сайрус, как Тадж и Германубис, их семья, что всё их наследие останется с ними навсегда, а им остается только чтить их, проживая достойную жизнь. Всё идёт своим чередом и уж Нафис точно не хочет, чтобы о нем убивались задолго до его ухода. Старение это часть пути, и его новый виток сил уж точно будет восполнен, когда одна небезызвестная малышка вскоре окажется на его пороге, с книгами и письменными принадлежностями и с корзинкой свежих фруктов и гостинцами от Сайно и Тигнари. Когда он словно обретет новый смысл впуская их, попеременно обняв каждого, заставляя Сайно неуверенно смутиться, отученному быть принятым, но решительно обнять в ответ, заставляя Тигнари светиться.       Тигнари их очень любит. Всегда только их.              — Нари.. я сделаю по пите на ужин? — умоляюще спросила девочка, сжимая запястье мастера, заглядывая взволнованно в глаза.       Он не смог сдержать тихий счастливый смех, кивая, прижавшись губами к чужой нежной щеке, чувствуя потеплевший взгляд Сайно и его усилившуюся твердую хватку на хрупко вздрагивающих плечах.