A Ring for Love

            Отмеряя шагами пешеходную дорожку, я была завлечена теплыми оттенками, заходящего солнца в небе. Уже темнело, погружая небо в неприглядную тьму. Фонари освещали дорогу. В дали я заметила знакомый силуэт моего Джерома, ожидающего меня в одиннадцатом часу вечера. Закудрявленные блондинистые волосы слегка колошились от ветра, темно-голубая рубашка, подкатанная ткань рукавов до локтя, пальцы соприкасались с подбородком, когда он затягивался сигаретой. Его губы чуть поддрогли, когда он улыбается при виде меня. Прямо как сейчас. Я лениво помахала ему, приближаясь.        Запах его терпкого одеколона ударил по моим ноздрям. Он чувствовал себя мужественнее, нанося их в избытке. Мои чувства это не наполняло, но, я лишь улыбнулась ему в ответ. Обнимая его я знала, что будет дальше.       – Привет, красавица. – его губы целовали мою щеку после слов, вдыхая запах моих волос, когда ему этого хотелось, надеялся что я замечу.       – Извини, я опоздала. Было много работы и я.. Потеряла счет времени, – я вдохнула, мягко отстраняясь, его рука властно легла на мою талию, пока мы прогулочной, неторопливо зашагали. Он грубовато издал усмешку, словно беззаботно раздумывая.       – Да перестань.. Все в порядке, куколка. Ты знаешь, я готов ждать тебя вечность, если придется.. Ну, или почти... – отвечает он, покачав головой с улыбкой, передразнивая, его ладонь которая покоилась на моей талии поднялась, чтобы пригладить мои волосы на затылке, слегка взъерошивая, прежде чем вернуть руку на место, словно там ей всегда было место.       Я понимающе ухмыльнулась, мои глаза лениво подкатились, и я взглянула на местность, спрашивая у него как дела, как работа, хотя мои мысли были сосредоточены на "находке на работе", или окрестностях - таких до боли знакомых.       В настоящее время на месте снесённой крепости находится площадь Бастилии — место пересечения десятка улиц и бульваров с подземным узлом парижского метро из трёх линий и новой Парижской оперой. Площадь Бастилии популярна у парижской молодежи, которая любит проводить время в окрестных ночных клубах и кафе. И я не была исключением.       - Я знаю этот взгляд. Лав, дорогая, ты слишком много думаешь, - подмечает Джером в тишине, и только проезжающие мимо нас машины нарушают её. Он коснулся кончиками пальцев моего лба. Сдвинутые складочки указывали на то, что я снова погрузилась в себя. Я шутливо легонько шлепнула его по руке, улыбаясь, шагая с ним в одном темпе. Ухмылка озарила его лицо с притворной обидой.       - Просто был тяжелый день. Об этом подумала... - ответила я, отмахиваясь.       - Нет, это что-то другое.. - заговорил он, ничуть не купившись, передразнивал, - Давай... Скажи мне.. Ты постоянно смотришь по сторонам.. Я чувствую. Это личное..       Сначала я раздумывала делиться ли с ним чем-то подобным. Тем что меня все еще преследовало с юных лет, и морщу нос, не желая показаться той, что преследует прошлое по наивности, или показаться слишком нудной. Не любила говорить о себе, но я точно знала этот взгляд Джерома. Он бы не успокоился. И когда я заговорила, то усмехнулась с ностальгической подоплекой. – Когда я училась в старших классах, - начала я, пока его рука покоилась на моей талии, направляя меня по улице, - То любила прогуливать заняти на самой оживлённой точке, потому что там мне было менее грустно и одиноко. Больше всего я любила попадать на ярмарки. Но это не преуменьшало моей тревоги. В конце дня, с заходом солнца, пешим ходом в течении получаса оказывалась в укромных тёмных узкие улочках десятого округа.        Я тут же ловила при этом дежавю, вспоминая, как гуляла по таким едва у меня начался подростковый период созревания. Вынужденная ходить по злосчастным, неприглядным местам просто оттого, что по другому я не могла спуститься к семейному ресторану, к своему дому, ниже по улице дю Фобур Сен-Мартен, и моё настроение всё больше походило на «карусель». Он слушал меня, не перебивая, и я поглядывала на него, чтобы убедиться в этом.       - Помню как меркла перед величиной архитектурных зданий, восхищаясь их красотой, краснела от гнева из-за напускных замечаний и шуток от прохожих за свою светлую макушку «ослепляющих других» в ночи. Я была шелкопрядом среди черноволосых французов с испанскими, итальянскими и мексиканскими корнями.       Он поморщился, словно это задело его лично. . - Какая глупость, -заговорил он, - Ты ведь такая.. Такая... - по выражению его глаз было видно что он слегка удивлен, пытался подобрать слова. Джером все еще держал между пальцев сигарету, и пока она тлела на ветру, он затягивался её, любопытства, но уже с понимающей усмешкой. Ведь у всех было подобное прошлое, или истории из детства, разумеется. Он вновь заговорил, уточняя, - Не могу поверить, что дразнили красотку вроде тебя.. Неслыханная, неслыханная дерзость.. – он передразнивал, шутил, и протягивал слова, словно упиваясь. Я покачала головой, с намеком на румянец. Я легонько шутливо подтолкнула его плечо своим, а он крепко прижал меня к себе, приобнимая, его губы коснулись моей макушки со словами: "Все они были задницами, эти люди. Поняла? Ты мне нравишься..."        Но главного я ему не рассказала. «Светлячок», «крошка», «блондиночка» мои самые ненавистные прозвища. Это закончилось с появлением медной тёмной краски на моих волосах, которые я наношу уже третий год. Но до этого я каждый день слышала в свой адрес что-нибудь новенькое, искренне завидуя Гермионе Грейнджер из вселенной Гарри Поттера, что у неё было только одно из самых известных — «Грязнокровка». Хотела бы я обменяться с ней.       Иногда я слышала издёвки и обзывательства на чужом языке, не на родном французском. Мне всегда было тревожно. Вот только за что? За свою честь? Из-за того, что не считала себя достаточно хорошенькой? Меня не успокаивало ни то, что я пыталась дать этому ответ, ни то что ходила очень часто в обход, лишь бы не пересекаться с мужчинами.       По какому-то стереотипу эмигрантов я должна была быть семидесяти процентной француженкой — откровенной, хвастливой, доверчивой, хитрой и восторженной. И как же мужскую половину, состоящей из группки мальчишек, разочаровало осознание то, что их ожидания на мой счёт не оправдались. Ведь я к своему счастью, входила в эти тридцать процентов, когда на первом месте стояли такие качества как услужливость, скептичность, язвительность с капелькой доброжелательности и благожелательностью. По крайней мере, всем этим качества я доверяю больше всего, ведь они исходили в мой адрес со слов Джианны. Я всегда любила жизнь, так что, в какой-то степени я жизнерадостна да, но наивной назвать меня нельзя.       Ожидания мужской особи потерпели крах, когда я предпочла шансу быть любимой ими, и покорилась книгам, побуждающие читать другие.       А, что касаемо, тревоги… Когда я говорю о ней, то думаю, о времени, когда мой отец ещё был жив.       Ведь я никогда не отличалась тем, что была способна унимать своё беспокойство по щелчку пальца. Без моего дорогого старика, воспитывающего меня в одиночку, держать в узде своих демонов было тяжело, сколько я себя помню. Для этого, как минимум, требовалась смелость, когда даже гуляешь по зауженным улочка поздно вечерам. Я очень часто возвращалась так с магазина или после крохотного сквера Сент-Лоран, куда меня, ребёнком, отпускали с соседскими детьми всего на «совсем не надолго» и «сразу туда и обратно», но никак не до позднего часа, когда Париж погружался в глубокую ночь. И то - только, потому что он соседствовал с Антрепо, районом в которого я жила и был в четырёх минутах ходьбы от него.       Но однажды, я конечно же, ослушалась своего отца, горько пожалев об этом… Став независимой к своим девятнадцати годам, по ближе к западной части, необъяснимая тревога внутри совсем как в детстве. Прямо как тогда, глядя на одинокие тусклые уличные фонарные столбы, освещающие мой путь к дому и непроизвольно отбрасывающие Тень.       Я прям как сейчас помню, что от такого внутри, маленькой меня, всё внутри сжалось. Табун мурашек пробежался по спине, отплясывая на моей неокрепшей психике, и предупреждая о неприглядном ужасе, с которым я столкнулась, наверное, впервые в жизни. Кое-что произошло, когда мне было четырнадцать. То о чём, я больше не хочу думать. То о чём не стоит вспоминать, когда я вспоминаю о своём любимом заботливом отце, в одиночку, пытающегося оградить меня от всех опасностей этого мира.

***

      — Это ни черта ни подделка, — ляпнула я, рухнув на стул у барной стойкой, где работала Джианна. Увидев её, мне захотелось пожаловаться, но я не могла проронить ни слова, чтобы объяснить мною только сказанное. Не уверена, что она поняла меня. Я не надеюсь на это, потому что сама сейчас ни в чём не уверена. Поникнув, я даже не нашла в себе силы для того, чтобы заговорить. Ком застрял в горле и сковывал.        Молча уставилась в одну точку, не в силах контролировать не учащенный ритм сердца, не боль в висках. Тем не менее это не могло мне помешать насладиться строчками песни «Talk», Хозиера. Я буду голосом, взывавшим к Орфею, Когда было найдено её тело(Эй, да), Я буду безвыходной надеждой в трагедии, Которая свела его в Царство мёртвых(Эй, да)       Отбивая пальцами ритм в такт музыке по древесной поверхности, я болезненно прикрыла глаза, собираясь с мыслями. Но, кажется, что я была не просто в панике, а в отчаянии. Оценщик, к которому я пришла в конце рабочего дня, подтвердил мою догадку. Обручальное кольцо оказалось настоящим. Весом в пять и семьдесят семь грамм, девятьсот пятидесятой пробы с крупным бриллиантом и тёмно-сними сапфирами на перевес.       — Лав?       Всё вокруг померкло. Кажется, что ещё чуть-чуть и я рухну прямо на пол, и буду не против ни этого, ни того, чтобы меня могла бы поразить молния. Потому что, вряд ли, моему поступку, которым мне ещё предстоит поделиться в слух с подругой, было оправдания.       — Милая, ты в порядке? — девушка чуть наклонилась ко мне через стойку, чтобы убедиться в том, что я её слышу. Но я не знаю, что сказать и, тем более, с чего начать. Я не в порядке. Её голос выводит меня из смятения. — Прошу, не пугай меня. Ты бледна как смерть.       — Джианна, — прохрипела я, вглядываясь в её встревоженные глаза. — Кажется, я совершила роковую ошибку.       — Чего? — изумлённо протянула она, всё больше занервничав. Я роняю голову на поверхность стола.       — Я этого не вынесу, — захныкала, не в силах побороть нахлынувшее чувство стыда.       — В чём дело-то?! — настаивала Лорети, теряя терпение. — С работой что-то?       Жалобно застонав, как раненное животное, я только подогрела интерес к теме.       — Значит это «да», — заканчивает за меня и ставит передо мной бутылку бурбона. Безоговорочно, не спрашивая. Не смогла ни возразить, ни поспорить, молча приняла стакан с горючей жидкостью цвета карамели, отпивая.       — Двойной, — отзываюсь, осушив первый бокал со льдом.       — Ничего себе, подруга! — растерянно похлопав глазками, присвистнула барменша. — Смотрю и впрямь всё серьёзно.       Осушив залпом стакан, я взмахиваю рукой, демонстрируя бриллиант на своем, как мне тогда казалось, тонком пальчике и мои глаза сужаются в убийственном прищуре. Джианна замыкает свои пухлые губы в букву «о», то ли от шока, то ли от радости. Как бы то ни было, она вновь приствистнула.       — Только не говори мне, что тем, кто нацепил на тебя это холодное оружие, был Джером де Блез? — недоверчиво рассмеявшись, предполагает Лорети. Акцент выдаёт в ней итальянские корни и ко всему прочему делает её ужасно милой. От такого любой может растаять. И все же, после ее вопроса, я морщусь как от кислого лимона.       Не дождавшись моего ответа, брюнетка бесцеремонно выхватывает мою руку, вертит и нахально рассматривает на моём пальце обручальное кольцо как какой-то трофей для самоубийц.       — Нет. Не он, — выдыхаю со словами и тяжестью на сердце.       — Погоди, — с её губ сползла улыбка и она вновь взглянула на меня как на призрака, — С кем ещё, кроме него и меня, ты спишь, сучка? — шуточно спрашивает, расплывается в злорадной ухмылке. Моя попытка — ударить её не увенчалась успехом. Она уворачивается, ловко проскользнув вдоль стойки и оказываясрядом со мной. В нос ударяет сладкий запах жасмина.       Джианна скрещивает свои смуглые длинные ноги обтянутые кожаными брюками низкой посадкой. Из-под топа открывается вид на её плоский живот и изящный фианит на проколотом пупке. Итальянка присаживается рядом со мной, чтобы приободрить меня.       — Камушек, конечно, что надо! — её глаза просияли в азартном блеске, а нижнюю губу она предпочла закусить, чтобы намекнуть о том, что у нее теперь есть повод для зависти. Исключительно, «белой» зависти. — Колись. Кто вручил? Новый поклонник? Или, не дай Бог, сама себе.       — Никто, — отрицательно покачала головой.       — Милочка, — она театрально сморщила нос и расплылась в улыбке, обнажая зубы. А затем наклонилась, чтобы нашептать:       — Ты его… типа спёрла что-ли? — хохочет, а я закатываю глаза, пытаясь сохранить остатки своей совести и гордости в придачу. Но и как час назад — безуспешно.       — Я его не крала, — защищалась, чувствуя на языке лукавое послевкусие. Стало совсем не по себе. Добавляю со смущением:       — Только примерила.       — Ну и как тебе теперь? — нахально опуская свой взгляд на мой безымянный с с кольцом на перевес, усмехается она, — Уже есть ощущение того, что «для тебя было создано»?       — Теперь когда ты спросила «это всё больше кажется невозможным». Так что нет, — выплёвываю, чувствуя себя ещё большей дурой, чем я есть. Она вновь хохочет, но уже не так сильно.       — Если так мучаешься, чего не снимешь? — успокоившись, спрашивает, заметив как моё лицо начинает мрачнеть, переплёвывая "Кристиана Грея" с его невозмутимостью.       — В том-то и дело, — признаюсь, закусывая предательски губу. Она недоверчиво изгибает бровь. И я сдаюсь:       — Я не могу… его снять. Пробовала, но, даже если бы израсходовала всё жидкое мыло, не смогла бы избавиться от чёртового кольца.       Джианна еле сдерживая смех, старается подавить его, а я срываюсь и пихаю ее в бок, чтобы та свалилась со стула.       — Лав Кэйтлайн Моро', ты просто нечто! — издеваясь, отозвалась она и я стыдливо закрыла лицо руками, чтобы никто не видел как моё лицо становиться красным. — Так вот, что значат слова «пока смерть не разлучит нас»… Это не о женихе, а кольце. Тебе, видимо, вместе с пальцем будут его снимать!       — Да какая теперь разница? Мне не до веселья, — застонала в ужасе, всё еще пряча лицо. — Чувствую себя преступницей.       — Да хватит тебе, — грубо отдёрнула, нахмурившись, поспешила успокоить меня, — Ничего дурного нет в том, что ты захотела примерить что-то настолько дорогое на вид, — похлопывает по плечу, продолжая,— Никто тебя не осудит. Не в моём присутствии. Ничего криминального, зуб даю. Другая на твоём месте уже продала бы камушек по дороже и с концами. Но не ты. Лав, ты самая правильная девушка во всём Париже. Так что заканчивай эту бессмысленную казнь над собой.       — Ты думаешь? — я шмыгнула носом, чувствуя как глаза начинает пощипывать от подступивших слёз.       — Ну, конечно же, глупышка, — тепло улыбнулась, обхватывая мои красные щёки. — Главное вопрос тут в другом: «Оставишь себе или вернешь?»       — Ты что?! — от возмущения у меня чуть глаза на лоб не полезли. Ещё никогда меня так не подстёгивали чужие слова. — Какой «оставишь»?! Мне не нужно чужое. Разумеется, я отправлю его назад.       — Ну а чего тогда переживаешь так, словно кто-то умер? — пытаясь зарядить меня энтузиазмом, задает встречный вопрос. — Я никогда не видела тебя настолько эмоционально нестабильной. За три года дружбы, я нисколько не усомнилась в том, что ты робот, — смеясь, шуточно задевая плечом. — Так что расслабься, мисс Правильность. Подумаешь пару часиков с бриллиантиком походила. Не потеряла ведь нигде. А на твоём красивом пальчике… целее будет. Или ты боялась расстаться с ним, поэтому надела?       — Я боялась только того, что меня распределят в отдельный, от тебя, адский котёл, — притворно раздражённо закатываю глаза, чокаясь бокалом с усмехающейся Джианной. — Но «спасибо» за "поддержку", Джи.       — На здоровье, милая, — она отхлёбывает виски из своего стакана, морщась, и напрочь забывая что у неё еще двадцать минут до конца смены. Вдруг подаёт голос, предлагая:       — Слушай. А может мы его это… Ну, того…? В ломбард? А деньги поделим баш на баш.       — Я с тобой в одну камеру не сяду, Лорети, - возразила я.       — Да брось... - здовеще ухмыляется барменша. - Если не хочешь выходить за кого-то вроде Джерома, я могла бы сделать тебя своей тюремной женой, — закатывая свои глаза, она попыталась состроить из себя невинного ангела. Но этот образ совсем не подходил к зелёному цвету её очей. Джианна всегда в моих золотисто карих оставалась доброй и заботливой ведьмочкой. Озорной взгляд девушки вновь упал на злосчастное украшение:       — Колечко-то у нас есть теперь.       Все последующие события были как в тумане…       «Я её забираю» врезалось в мой слух басом, а затем всё как в калейдоскопе: такси, звук открывающейся входной двери и моя неуклюжая попытка зайти домой аккуратно, неловко стягивая через вверх рабочую майку. Расстегнуть пуговичку на моих джинсах, казалось непосильной задачей для раскачивающейся, как на ветру, и смеющейся пьяной меня, поэтому с ней ловче управился сам Джером.        Помню, свой властный и настойчивый поцелуй, которым я завлекла парня и дала зеленый свет его действам. (Половины из которых до сих покоятся на задворках памяти). Я помню, как он опустился на свои колени передо мной как перед чёртовой королевой и его пальцы сжавшие края катоновой материи стянули с моих бёдер узкие клёш «левайс».       Этими же сильными руками, мужчина уложил меня на лопатки, придерживая мой затылок, чтобы я не ударилась о изголовье кровати. И его пальчики, отчаянно желавшие почувствовать насколько я могу стать мокрой под ним, оттягивали мои трусики и притронулись к моим складочкам, находя клитор.       Вожделенный взгляд Джерома на моём полуобнажённом, разгорячённом теле всегда меня будоражил и заставлял всё внутри сжиматься от одного только намёка на тайное желание «брать меня как последнюю шлюху жадной до секса» в его чёрных, как ночь, глазах.       Я не верующая, но что-то мне подсказывало, что за пределами моего дома это был взгляд. Одержимого, но, наедине со мной, на моих хлопковых простынях и на моей влажной киске, которая жаждала поглотить его член, это был взгляд... чего-то невысказанного.       Джером… Его губы не раз спасали меня от мучительного гнёта одиночества, тоски по чужому теплу и ласкам. Прерывистое, жаркое дыхание мужчины напоминало мне о том, что я всё ещё жива и могу быть желанна.       Да, он всегда справлялся со своей задачей: быть послушным и внимательным. Он отдаёт мне столько, сколько я захочу, и при этом остаётся собой… Добрым и честным в своих желаниях касаемо секса. Я так думала… Я надеялась, что так будет всегда, но… Не ожидала, что мне только предстоит ощутить удушение от последствий своих действий…       Действий, которые подталкивали Джерома де Блеза к самому краю пропасти.