Ведьмак

Бури Рранту'ах крепчают. Ветра обжигают шкуру, обивая ту коркой льда, подобной непробиваемому панцирю ледяного тролля на холке. Каждый шаг отдаётся громким хрустом под весом громоздкого тела. Сквозь натянутый на лицо твид едва заметен клуб выдыхаемого пара. Черным-черно вокруг, и дело даже не в накидке, во тьме которой собственного носа не увидишь. Ночи в королевстве вечной зимы неугасаемы до тех пор, пока солнце не встанет в зените. Крепкая белоснежная ладонь, испещрённая мелкими царапинами и крупными рубцами вдоль ладоней, толкает едва поддающуюся напору дверь, и жар таверны с резкими запахами наперебой мутит рассудок. Гул и веселье горожан не унимаются с приходом чужака, но опасливые взгляды всё чаще мечутся к стойке, за которой хозяин таверны складывает руки на груди. – Кто таков и откуда будешь, тобх'аму, – звучит голос хозяина, пробирающий девиц до гусиной кожи, а мужиков заставляющий выпячивать грудь и грозно гудеть. Чужак неторопливо бросает медяки на потрескавшееся от времени дерево стойки. – Три ночи, – отвечает он низко и глухо, прежде чем скинуть с головы ткань. – Дерите меня вепри! – взмахивает руками хозяин и с грохотом накрывает медяки ладонями. – Ведьмак! Горожане заходятся ещё пущим гудением. Мужики гневливо бьют пивными кружками по столу, отбивая дробь, а женщины скрывают любопытство за маской страха, исподтишка поглядывая на белоснежные, доходящие до плеч волосы, с висков собранные в хвост на затылке. Скулы ведьмака заостряются, отчего лицо его становится ещё более угловатым, не предвещающим ничего хорошего. – Шёл бы ты отсюда, ведьмак, – вкрадчиво, но нарочито громко произносит хозяин, наклоняясь ближе к чужаку. Уголок бескровных губ едва заметно скользит в сторону. – Идиот, – слышится приглушённо со стороны. Краем глаза ведьмак замечает, как кто-то из смельчаков вскакивает на стол, и хозяин, приняв чужое движение за сигнал, замахивается на ведьмака. Ведьмак чуть в сторону отходит, хватает хозяина таверны за шею и перекидывает через стойку, костяным мешком подминает того под ногу так, что тот не может двинуться, лишь слабо трепыхается бранясь. Жёлтые глаза сталкиваются с блестящим от пива взглядом безумца, что весело смеётся, подмигивая чужаку. – Господа, – звонко произносит некто, поглаживая лютню и спрыгивая со стола в центр зала. – Поприветствуем же Ведьмака достойно, – продолжает, вальяжно обходя столы и заглядывая каждому чуть ли не в самую душу. – Вам ли не знать, – зловещий тон сочетает с коротким перебором струн, – что...

На севере водятся,

Водятся волки,

И нет никого их страшней.

Бард вкрадчиво запевает, каждое слово отбивая каблуком о дерево пола и вышагивая от столика к столику.

И яги, и ястребы,

Стрыги и варги

От волка бегут поскорей.

Почти шёпот раздаётся из уст певца, и кружки пива зависают в воздухе, не доходя до тверди стола.

Клыками рвет ягов,

Когтями рвет варгов

В шкуре волчьей зверь.

Бард держит пристальное внимание слушателей на себе, не даёт им отвлечься ни на секунду, почти гипнотизируя своим голосом.

Жестокий и дикий,

Сдирает он кожу

И тащит кишки

Из людей.

Бард ускоряет шаг, кончики пальцев гуляют по струнам, и он напористее заглядывает в глаза безмолвных мужиков, словно вбивая им звучащие слова прямиком в мозг.

И жрёт этих тварей –

Людей и мутантов –

Ведьмак на обед.

И жрёт этих тварей –

Людей и мутантов –

Ведьмак

На

Обед.

Бард подхватывает пиво с чужого стола, смачивает горло в мертвенной тишине и на хмык ведьмака резко к тому оборачивается. – Налейте же пива гостю! Кто знает, что в ней, – машет кружкой, – окажется, если не оказать волку должного радушия. Горожане оживают и на ведьмака боле взгляда не поднимают. Хозяин, тем временем, выбравшись из-под ног ведьмака не без его помощи, уползает на карачках за стойку, и уже через минуту перед ведьмаком шипит пенное с бардом напротив. Ведьмак держится неприступной крепостью, поднимает пиво и в несколько глотков опустошает кружку наполовину. В кармане возвращенные хозяином медяки звенят, и ведьмак чуть хмурится, что не остаётся без внимания барда. – Не пойми неправильно, Ведьмак, – словно опасаясь за свою жизнь, начинает бард, но чует ведьмак, в этом безумце ни капли страха. – Эти глупцы за благородную душу и сена пожевать не дадут. Кстати, я – Тэ Херрин Панкрац виконт де Леттенхоф! – Ты не местный. – Ты тоже, – коротко усмехается бард. – Так как тебя звать? – Мадх, – голос ведьмака эхом звучит в кружке. – Как и каждого твоего собрата, – укоризненно выгибает бровь бард. – Много о ведьмаках знаешь, деас? Бард задумывается, поглаживая подбородок костяшкой указательного. – Вряд ли расскажешь что-то новое, – заинтересованно голову склоняет с легким прищуром. – Кроме своего имени. – Не доставлю тебе такого удовольствия, бард. Тэ наигранно вздыхает и закатывает глаза. – Так вот и помогай сирым и убогим, – бард возмущенно взмахивает коричневыми, почти черными кудрями и поднимается, крепко перехватывая лютню. – Ещё встретимся, Ведьмак, помяни моё слово.

***

Таверна не замолкает до самого утра. Глубоко впечатлённые, горожане не смели разойтись, но стоило лишь ведьмаку уйти в предоставленные ему по доброте душевной покои, как начались оживлённые, но почти неслышные переговоры. Говорят, чутье у ведьмаков лошадиное: из столицы заслышит даже писк мыши, трясущейся в окраинах. – Ведьмак в наших землях – не к добру. – Ведьмаков-то кто в последний раз видел? Я думала, что это байка, чтоб детей пугать. – Потому и не видел никто, боятся говорить. Слышали барда? Правду молвит. – Тьфу ты! Да если б правда была, он бы нас и пожрал! – Так не вечер ещё. Глухой стук с лестницы прерывает разговоры. – Ведьмак, – произносит хозяин, и нет в нём прежней спеси. – Есть у вас тут что? – неопределённо спрашивает ведьмак, и все мгновенно напрягаются. – Твари, мутанты. Горожане языки прикусывают, чтобы не указать на ведьмака, но хозяин начинает первым, набираясь смелости говорить на равных. – Нет ничего, Ведьмак. Ведьмак усмехается. – Неужели? Он бегло оглядывает осунувшиеся лица горожан. Видно, что те боятся, но неизвестно чего больше: ведьмака или тварей. – Не слышали песни? – ведьмак со стуком локоть на бар ставит, лениво опираясь о стойку. – Не они, так вы. Хозяин мешкается, как и местные, но страх выше призрачных угроз стоит. Мадх отталкивается с места и нерасторопно выходит из таверны, словно ответы ждут его там, снаружи, где метель равняет последнее живое существо с промёрзшей насквозь землёй. Никого даже не удивляет, что ведьмак в одной холщовой рубахе вышел, не накинув ничего поверх. Ведьмак вдыхает обжигающий холодом воздух. В дневной тьме, что не сойдет до обеда, привычный северным волкам жёлтый взгляд кажется глубоким карим, что не сильно отличает мадха от любого другого жителя местных деревень, но едва кто-то примет его за своего. Оно и не удивительно, иначе ведьмаков не изгоняли бы из поселений. Редкий человек согласится принять помощь от беловолосого, учитывая нарастающие снежным комом слухи о кровожадности дикарей из школы мадхов, и осуждать их за предрассудки не было смысла. Неизвестность пугает, а голыми руками убивающий тварей разумный мутант – тем более. Ведьмак устало прикрывает глаза и прикладывает пальцы к губам. Свист прорезает тишину, и следом слышится хруст снега и льда под мелодичное громкое фырчание. – Хороший мальчик, – коротко улыбается ведьмак, вплетая ладонь в гриву подбежавшего вороного коня. Гаот – верный друг волка – склоняет голову, бодает ведьмака, явно воодушевлённый воссоединением с хозяином, и чуть присаживается, приглашая в седло. Мадх не заставляет Гаота ждать, запрыгивает на него, потирая морду взбудораженного коня, и гадать не нужно – тот рад не только воссоединению, но и какой-то находке, что придётся по вкусу ведьмаку, и тот поощряет вороного, на что получает нетерпеливые постукивания копыт на месте. – Веди, мальчик, – доверительным низким голосом произносит ведьмак, и Гаот срывается с места. Лошадиное чутьё не безумные выдумки. Лошадь явственнее человека ощущает смердящую червоточину, но только конь ведьмака понесётся ей навстречу, знает, что мерзкий запах исчезнет, стоит волку приложить к нему руку. Ведьмак коротко осматривается, не следя за тем, куда его тащит вороной, и примечает то тут, то там тень, что следует по пятам. Из мешка на поясе мадх выуживает склянку с густоватой жидкостью болотного цвета, выпивает её, и взгляд карих глаз чернеет, а ветви полос отчётливее проступают на скулах, наливаясь нефтью. Каким бы сильным и бессмертным не был ведьмак, только благодаря зелью он раскрывает свою истинную сущность, а все органы чувств обостряются до предела под воздействием этого яда. Лишь ведьмак способен выдержать его, и будь это так просто, на свете жили бы одни волки, но едва ли их можно пересчитать по пальцам двух рук. Достаточно будет одной. Ведьмак очерчивает взглядом старую покосившуюся мельницу, возле которой остановился Гаот, ловко спрыгивает с коня и похлопывает того по спине, позволяет уйти на время. Не для глаз друга кровавая баня, а мадх не сомневался – его ждёт именно она. Волк чуть пригибается, короткими перебежками подходя к мельнице и попутно обнажая клинок. Дверь с лёгкостью поддаётся, стоит лишь её слабо пнуть, но внутри пустота, и ведьмак даже не думает о том, что Гаот привёл хозяина сюда по ошибке. Взгляд мечется от стен к ведущей вверх винтовой лестнице, изучает пространство, и факт затхлой пустоты странен сам по себе. Ведьмак смело шагает внутрь. Позади слышится хлопок затворившейся явно не от сквозняка двери. – Хочешь поиграть? – вопрос риторический, но ответ мадх получает все равно в виде старых, бьющихся створками деревянных окон. – Покажись, – предлагает волк, склоняя голову чуть набок. Тишина воцаряется вновь. Стук. Стук. Стук. Слух улавливает уже знакомый ритмичный топот ног. Ведьмак хмурится, прищуривается, пытаясь высмотреть через перила идущей вверх лестницы второй этаж, но терпит поражение. Что ж, сгущаются кровавые тучи. Мадх держит оружие наготове. На втором этаже всё ещё более пустынно, лишь каменные выступы для жерновов сохранились, и на одном из них восседает бард. – А я говорил, что мы встретимся, – Тэ широко улыбается, спрыгивает с места и делает шаг в сторону ведьмака. – Какого чëрта ты здесь делаешь? – ведьмак оружие не убирает, настороженно следит за каждым действием барда. – Ну, мне горожане доверяют больше, чем тебе, вот и рассказали парочку сплетен, – бард жмёт плечами, останавливаясь напротив волка. – Видишь ли, песни сами не споются, а где искать вдохновение, если не рядом с ведьмаком? Один я в логово тварей бы не попёрся, – бард выставляет ладони и брезгливо машет ими. Ведьмак усмехается, медленно оружие опускает и делает шаг вперёд навстречу к барду, что невинно перебирает пуговки на своём жилете, будто не он тут хернёй страдает и на нервы ведьмаку действует. Волк мягко цепляет волосы на затылке барда, приподнимает его голову, взглядом скользя от глаз на губы и обратно. Бард дыхание задерживает, а из горла раздаётся клокочущий булькающий звук. Клинок ведьмака медленно вошёл чётко под подбородком, следом раскалывая череп барда надвое. Ведьмак, не вынимая клинка, ведет им в обратную сторону, вниз, разделяя тело на две расходящиеся по швам половины, и отрезает парочку органов, закидывая их во второй мешок на поясе. Мадх коротко оглядывается и берётся за перила лестницы, поднимаясь под самую крышу мельницы, где на маленьком балкончике замечает свернувшуюся калачиком тушку почти невредимого, явно замерзающего певца. Волк подхватывает невменяемого барда на руки и считает эту миссию законченной. Неудивительно, что местные отказывались как-либо связываться с допплером. Допплер – тварь разлома, тварь не из этого мира. Он способен перенимать облик, голос, характер, мысли и способности того, кого последним коснулся, и тронь допплер ведьмака, тому пришлось бы драться с самим собой, словно с тенью. Тень. Ведьмак взгляд на лицо барда опускает, проделывает по нему тот же путь – от глаз до губ и обратно – и признаков жизни, кроме слабого дыхания, не замечает, потому расспросить безумца не получится, но клон рассказал уже всё предельно ясно – какого чёрта бард забыл на мельнице, и мадх смятён до глубины ледяной души этим поступком так же, как до глубины ледяной души хочет треснуть этому сумасшедшему. Гаот немного удивился тому, что его хозяин не один в седле, и, как прежде, резво не скакал, мерно вышагивая до таверны. Ведьмак глаза бы на такое поведение коня закатил, но Гаот умный и вольный конь, на претензии к своей персоне он навоз клал. Таверна, привычно громкая, затихает, лишь перешёптывания слышатся, когда окровавленный ведьмак с бардом на руках подходит к бару. – Горячую бочку и кувшин воды, – коротко бросает мадх и следует к комнатам на втором этаже. – Неужто замочил кого-то, – громко шепчет русоволосая за дальним столиком, на что получает настороженные взгляды со всех концов зала. Горожане не сговариваясь отставляют кружки. Несколько мужиков выходят первыми из таверны, а за ними подтягиваются и все остальные. Знают, где искать ответы на вопросы, и, несмотря на мороз, едва накидки успевают натянуть, чтобы любопытные носы сунуть в кровавое пекло. Ведьмак с ноги дверь в свою комнату открывает, барда на постель опускает. Он копошится в склянках, что с собой в мешочке носит, выуживает оттуда травяной настой и к губам приоткрытым барда подставляет, вливая тот весь до дна, тыльной стороной ладони на его подбородок надавливая, чтобы ничего не пролилось. Позади слышится шорох. Волк оборачивается на подошедшего хозяина таверны, что в дверях замирает, не рискуя порог переступать. – Бочка готова, Ведьмак, – кивает хозяин, а во взгляде сквозит нескрываемое уважение к мутанту. – Провожу, – говорит он и отходит на пару шагов назад, уступая волку дорогу. – Ты прости, Волк, – сокрушается хозяин. – Один из ваших тварь эту нам подселил хрен знает когда, она девок наших пожрала любопытных. Ходил туда по молодости, да за порог зайти не смог, мать свою увидел, но не она это была, понимаешь? Сорок дней тогда её было. Волк молчит, но хозяин не замолкает, рассказывая о том, как в городе ведьмака последний раз видели лишь пару поколений назад, а тот поднасрал так, что аукалось потом каждому. Как детей ведьмаками пугали, лишь бы они на мельницу не ходили, как байки придумывали, и те расходились, как саранча по соседним поселениям. – Не ведьмака работа, – всё же подает голос волк, и хозяин таверны осекается. – Ведьмы еще может. Перед глазами хозяина мутнеет. – У нас и такая есть, – доверительно шепчет он. – В Дайн'нэхе, говорят, ведьма сидит, может, её это. – Будь её, одним клоном бы не обошлось, – скучающе молвит ведьмак, и хозяин висок от тяжких дум потирает. – Ты это, Ведьмак, если надо что, ты говори, – слабо улыбается хозяин, и ведьмак коротко кивает. – Я Фаоллих, моё имя все знают, я человек уважаемый. Проблемы будут, дай эту монету северянам, – и протягивает чеканный серебряник. – Как тебя-то звать? Почётным гостем будешь. – Мадх'Гук, – усмехается волк, в карман к медякам кидая серебряник. – Гук, значит, – Фаоллих посмеивается, протягивает морщинистую руку, которую крепко жмёт волк в ответ. – Иди, пока вода не остыла. Ведьмак в банную заходит и дверь за собой прикрывает, вдыхает горячий пар, и вселенская усталость отражается на его лице. Одну за одной он стягивает с себя пропитанные кровью ткани, сбрасывая их вместе с мешками на лавку у стены. Гук не спешит в бочку залезать, ковшом и мылом умывается, стирает с себя усталость от долгой поездки и выматывающей работы. Не во всех поселениях ведьмака принимают, даже если он королевскую дочь из пасти твари вырвет, но простые люди на то и простые – благодарные. У них каждый человек на счету, и выгоду искать не приходится, когда речь идет о выживании. Ведьмак с простых денег не берёт, у него для этого есть органы тварей, что торговцы с руками готовы оторвать, потому короткая улыбка невольно лицо смягчает. За долгие годы жизни ведьмака это редкость, когда кто-то за него поручается. Кедровая бочка в крепкие и горячие объятия волка принимает, окутывает исходящим паром, позволяет прикрыть глаза и расслабиться на короткое время. Лишь голова остаётся неспокойной. Ведьмаки хладнокровны, за собственную жизнь не беспокоятся, но груз ответственности всегда на плечи давит: Кодекс Волков беспощаден к ведьмакам так же, как и сама школа, в которой мальчиков уже в детском возрасте обращают в мутантов ядом, и если выжил – будь добр следовать неустанно правилам. Кодекс не допускает человеческих жертв от рук ведьмака, потому волки – одиночки, но безумный бард смешал все карты. Ведьмак коротко выдыхает, поднимает глаза и на пороге видит того, кого мысленно уже пару раз проклял. Бард неловко переминается с ноги на ногу, на что ведьмак голову набок склоняет и рукой, свисающей с бочки, коротко взмахивает, мол, проходи. – Я... ну... – глаз с пола не поднимая, бард усаживается на лавочку рядом с вещами волка, цепляет их коротко взглядом и взмывает подбородок вверх. – Вещи постираю! Бард начинает суетиться, подскакивает с места и рукой к стене прикладывается, пошатнувшись. Волк за бардом наблюдает со скептично изогнутой бровью, а тот, кажется, всерьёз решил взяться за дело, уже вон по душу тазика направляется. – Что ты там делал? – гремит голос волка. Тэ на секунду замирает, но от цели не отступает, наполняя таз водой. – Посмотреть хотел, – вздыхает бард. – Посмотрел? – Посмотрел, – вновь горестно вздыхает бард. – Ну а с другой стороны, ты думаешь бардам легко живётся? Мне же нужно как-то песни писать, а как их писать, если не о чем? – начинает причитать бард, замачивая рубашку ведьмака в мыльной воде. – Не умер же, да и вообще, разве с ведьмаком умрёшь? Ведьмак хмурится. – К чему клонишь, бард? – Ну так может... – Нет. – Или всё же... – Нет. – Но я же не буду мешать! – Конечно, ты просто скопытишься. – Так ты беспокоишься, что я умру? – взгляд барда нездорово поблёскивает. – Беспокоюсь, что убью тебя раньше, чем до тебя доберётся тварь, – согласно мычит ведьмак, и бард звучно цокает. – Неблагодарный. – За что тебя благодарить? – тянет волк и медленно вылезает из бочки. – Да хотя бы за то, что тебе платить не пришлось за три ночи. Волк хмыкает, нижнее бельё натягивает и выходит из банной, оставляя возмущённого барда за спиной. – И куда ты пошёл? – бард оборачивается к не до конца закрывшейся двери, руками всплёскивает и рубаху сбрасывает в тазик. – Я что, в бесплатные прачки нанимался по-твоему? – кулаки в бока упирает, взглядом дверь пилит, но за той никакого шевеления не слышится, и бард со вздохом возвращается к стирке. – Чёртов ведьмак.

***

Едва голова волка касается подушки, он погружается в беспробудный сон. Ведьмаки спят чутко, на любые шорохи реагируют, но по пробуждении мадха застаёт только стучащее в окно от ветра дерево и сложенные рядом с постелью вещи. Как этот бард при своей прирождённой неловкости смог быть таким бесшумным? Волк вздыхает, поднимается неповоротливой каменной глыбой с кровати и облачается в вычищенную одежду, отмечая, что на той ни следа от вчерашнего дня не осталось. Может быть, совсем немного ведьмак благодарен барду. Первый этаж таверны встречает волка тишиной, лишь стук за дверью позади бара слышится. Стоит ведьмаку сойти с последней ступени лестницы, как оттуда высовывается голова Фаоллиха. – Гук! – расплывается он в широкой улыбке. – Присаживайся, не стесняйся, обед уже готов. Обед? Волк в дальнее окно вглядывается, где солнце только-только через тьму проглядывает, значит, сейчас уже полдень. Столь долгий сон настораживает ведьмака, но еще больше настораживает пустота таверны и ещё не появившийся бард. Ведьмак усаживается за стол в самом углу таверны, принимает богатые угощения, что Фаоллих не перестаёт приносить, и когда на стол ставится кружка пива, волк кивает хозяину, чтобы тот присел. – Где все? – Так это... – Фаоллих потирает вспотевшие ладони с лёгкой улыбкой. – Сегодня не работаем. Брови волка вверх взмывают. – Вряд ли где так ещё отдохнёшь, так что не переживай, не обеднею. А бард твой пошёл на сватки, поёт хорошо, вот и приглашают, пока не уехал. Волк коротко кивает, берётся за еду под ласковым надзором Фаоллиха, у которого по долгу старости язык развязывается под выпивку. Мадх терпеливо выслушивает местные сплетни, слабо улыбается, когда Фаоллих до слёз смеётся с собственной шутки. Так волк узнаёт историю чуть ли не каждой семьи в городе, в том числе и Фаоллиха, и неудивительным становится такой тёплый приём – хозяин такой же одиночка как и Гук, но если ведьмак одинок с малых лет, то Фаоллих терял членов семьи на глазах. – Когда уезжать надумываешь? – закусывая очередной глоток пива, произносит Фаоллих с толикой надежды на то, что волк останется дольше трёх ночей. – Сегодня, – оповещает Гук. Смеющийся взгляд хозяина тускнеет, но не его улыбка. – Боишься, что бардишка за тобой увяжется? – по-доброму посмеивается. Волк в ответ слабо улыбается. – Он мальчик бойкий, моргнуть не успеешь, как уже у тебя на хвосте повиснет. Покатай его да оставь где. Волк белокурыми прядями встряхивает, головой покачивая. – Врать ему не буду, так что удёрывай, – подмигивает Фаоллих, и Гук коротко посмеивается. – Остальное с собой заберу, – волк бросает взгляд на остатки еды. Фаоллих начинает суетиться, собирая опустошённые тарелки и унося их на кухню, пока ведьмак наверху неторопливо собирает свои немногочисленные пожитки. Кочевой образ жизни не подразумевает таскание с собой мешков одежды, всё необходимое умещается в пару узелков на поясе, и лишь Фаоллих, явно чрезмерно озабоченный благополучием нового знакомого, выдаёт тому увесистую сумку с едой. Ведьмак в качестве благодарности не отказывается от даров, крепко жмёт руку на прощание и с лёгкой душой накидывает капюшон твидового плаща на голову, восседая в седле Гаота. Конь ржанием оповещает о готовности выдвигаться и с лёгким похлопыванием хозяйской руки по шее пускается вскачь.