Ведьмак

Снежная пустыня завораживает своей неприступностью каждого, кто хоть раз захаживал в неё из чужих земель. Даже сквозь нависающую дневную тьму снег поблёскивал, но, как и всё блестящее, был обманчив. Один неверный шаг, и любая живая тварь оказывается погребённой заживо под толстым слоем ледяного пласта. С отъезда за стены городка прошло не меньше пары часов, а белоснежное полотно заменило собой горизонт уже через полчаса после отправления. Что деревни, что городишки северного королевства выстраивались поодаль друг от друга, потому и был северный народ дикарским, племенным. Он беспокоится лишь о том, как прокормить свои рты, и никогда не накормит чужой. В незапамятные времена Рранту'ах был единым. Тогда магия в нём жестоко каралась: младенцев, хоть на каплю не похожих на родителей, убивали в колыбели королевские стражники, а на площадях закалывали женщин, мужиков и стариков, о ком слух неровный по земле проходил. Летели головы всех, кто был другим. Разлом преподал хороший урок людям, напомнил о том, что на каждое чудовище найдётся чудовище покрупнее, разгромил северное королевство на рваные куски, и вряд ли когда-либо оно полностью залижет свои раны. Разверзнув свою пасть над севером, под заревом красного солнца он из недр земли изве́рг существ, каких до этого человек в жизни не видел. Мертвецы поднимались из могил, утопленники выползали на берега, со дна массивными когтями пробивая толщу льда, призраки вселялись в людей, жрали их, сводили с ума, заставляли жрать друг друга и переходили от одного к другому, словно чума. Однако это было только начало. Королевская семья тогда закрыла столицу, лишив простой народ какой-либо поддержки, зачистила её, обложившись армией и колдунами, что за гроши и хлеб забывали о былой вражде, в то время как за стенами продолжали твориться бесчинства. И тогда северяне поняли, что им не на кого рассчитывать, кроме как на себя. Они начали заселять дальние уголки севера небольшими группами, и так и повелось – в поселении каждый должен был знать своих в лицо, каждый должен быть друг другу брат и сват, тогда северянин и дом от тварей ценой собственной жизни будет защищать. Так в то неспокойное время Гук и оказался в школе мадхов – в школе северных волков, воинов, что должны были защищать простых людей от чудовищ, от последствий всплеска долго подавляемой магии. Доподлинно неизвестно, что стало причиной появления разлома – естественный порядок вещей или вмешательство обезумевших колдунов, что хотели свободы. Последствия пришлось разгребать всем, но нашлись и те, что встали в авангард. Одним из них был Мадх, названный отец всех мальчиков, которых на порог волчьего замка подкидывали родители, спасавшиеся от чумы бегством. Никто не знал имени Отца, как и каждый ребёнок лишался собственного имени, стоило закрыться массивным вратам за спиной, а впереди – долгие часы магических пыток, опаивание ядом, что именовался «Кошкой», дикие агонии после него, длящиеся месяцами, смерти детей один за другим до тех пор, пока из дюжинного выводка не выйдет мутант, идеальное оружие для убийств. Такова была цена чертовски долгой жизни волка, наполненной смрадом умерших ради неё таких же зелёных мальчиков, у которых попросту не было выбора. Ведьмак слабо похлопывает замедлившегося Гаота по шее, что настроение хозяина чутко ощущает и мордой клюёт, натягивая поводья, тем самым привлекая внимание к себе. Мадх спешивается перед кромкой заледенелого озера, а конь сразу же в лицо волка лезет носом, будто большая собака, короткую улыбку того вызывая, в ответ на которую вполне себе жизнеутверждающе ржёт, и Гук не решает с другом спорить, что бы тот не имел этим в виду. Ведьмак за поводья коня берёт и, держа его позади себя, ступает на водное, запорошенное снегом зеркало. Под тяжёлыми ботинками замёрзшая вода даже не хрустит, но первый шаг волк всё равно оставляет за собой. Самому пропасть не страшно. Путь до берега был преодолён лишь с небольшими потерями нервных клеток Гаота, что, несмотря на снег, скользил по льду, бесился с этого и скользил ещё больше, в какой-то момент норовя целиком повиснуть на ведьмаке. Тот приглушённо смеялся, но друга в беде не оставлял, делая шаг только тогда, когда убеждался, что конь твёрдо стоит на ногах. – Немного осталось, – утешает Гук и слышит вроде как довольное ржание. Гаота тяжело умотать, будь его воля, он весь свет бы по кругу оббегал, но мадх здраво оценивает состояние коня – непредвиденные обстоятельства могут нагрянуть в любую минуту, и вороной должен быть полон сил, чтобы вытащить их обоих на случай чего, особенно в длительных путешествиях, которым не видится конца. Торопиться им в любом случае некуда. Еще издали волк заприметил лесную чащу, к которой теперь методично продвигался с Гаотом на хвосте, а где лес, там неподалёку и поселение, и неизвестно, как гостеприимно оно встретит чужака. Драка с дороги не лучшее решение, потому волк на исходе вторых суток в самой гуще деревьев останавливается, отпуская коня порезвиться после небольшой кормёжки комками сена. Огонь из здешних ветвей хвои не разведёшь, сколько ни старайся, лишь надымишь да ненужное внимание привлечёшь, потому волк не берётся за костер, вместо этого приваливаясь к дереву и из сумки, вручённой Фаоллихом, вынимая вяленое мясо. Занимается ночь, вероятно, даже полночь, но ведьмака как-то не особо время суток волнует, скорее, оно даёт понять, чего стоит ждать, а от лесов стоит ждать многого: твари в них – меньшее зло. Ведьмак тыльной стороной ладони губы утирает, следом запускает её в снег, а после выуживает из сумки кувшин с водой, выпивая всего ничего. Сколь велики бы не были припасы, их стоит сохранять несмотря ни на что – таков закон природы, в которой процветает голод, грабёж и людская ненависть к мутантам. Волк кувшин меж ног ставит, взгляд на него следом опуская, долго и вдумчиво смотрит, словно тот способен ответить на какие-либо вопросы, но ответов не следует, и мадх бросает его в сумку. Затылком упирается в тонкий, но крепкий ствол дерева, и прикрывает глаза, вслушиваясь в редкое потрескивание ветвей. Мадх не замечает, как проваливается в сон, потому стоит чему-то в стороне неестественно треснуть, как он резко распахивает глаза и замирает, сбитый с толку неожиданным пробуждением. Меж бровей залегает глубокая морщина. Волк медленно и бесшумно поднимается на ноги, не встаёт на них до конца, и, пригнувшись, вглядывается туда, где слышался треск. Но ничего не происходит, будто ведьмаку и впрямь показалось. Как сказали бы местные, когда кажется, нужно брать топор, и волк достаёт кинжал. Он поднимает локоть перед собой, сжав в кулаке рукоять, остриё лезвия выставляет навстречу неизвестной опасности и делает мягкий шаг назад, проминая снег под собой почти бесшумно. Во тьме преимущество лишь у ведьмаков и ночных тварей, и мадх напрягается ещё больше, когда в поле его зрения не попадает ничего, кроме деревьев. Лес полон сюрпризов, верно, и твари – меньшее зло в них. Но что большее? Волк скалится, когда краем глаза всё же примечает мелькнувшую черноту. Одичалые. Одичалые перемещаются подобно животным, копируют их повадки, но сохранилось у них и кое-что от людей, например, оружие и облик. Одетые в шкуры, они держатся на расстоянии, но, очевидно, и убираться не собираются, иначе бы не продолжали кружить за стволами деревьев, загоняя жертву, запугивая, показывая, что та обречена на смерть. Ведьмак пригибается ещё ниже, ловким движением достаёт меч из ножен, одновременно с тем делая резкий рывок вперёд и выпуская кинжал. Лезвие по самую рукоять вбивается в горло не успевшего спрятаться одичалого, а выставленный меч отбивает прямую атаку ножа второго из них. Первая кровь – сигнал к действию. Одичалые, лишённые человеческой речи, перекрикиваются быстро между собой и нападают всем скопом, не давая ведьмаку вовремя среагировать на каждый выпад. Мадх не берётся рубить бесконтрольно всех подряд, потому удары с завидной частотой пропускает, изворачиваясь и вспарывая брюхо ближайшему к нему одичалому, что руками недолгие секунды до смерти пытается собственные кишки удержать. Остальные напор не сбавляют, пытаются добраться до ведьмака так, чтобы не лишиться жизни. Игла одного из них впивается в предплечье волка, на что тот отвечает точным ударом поперёк шеи. Мадх пинает тело дикаря в трёх одичалых, те уклоняются и кидаются вперёд, и это забавляет ведьмака – одичалый самостоятельно насаживается на выставленное лезвие грудью, повисая на нём, неистово дергаясь с исходящим изо рта бульканьем, будто пытаясь слезть с клинка. Ведьмак слабо шипит на рваные раны, что с остервенением всё же добираются до него, с тем же остервенением выдёргивает из мертвеца клинок и полосует животы остальных одичалых, без стеснения вгоняя его до хруста их позвонков, и когда с уст волка звучит громкий выдох, следом раздаётся такой же хрип. Меч выпадает из рук, а пальцы впиваются в проволоку на шее, что глотку сжимает в тиски. Одичалый, последний оставшийся, извивается, волка по коленям бьёт, проволокой вниз тянет. Кожа под ней разрывается, кровит. Мадх послушно на колени опускается. Одичалый к уху волка склоняется, шипит что-то на своём, а после раздаётся звонкий и одновременно глухой удар. Проволока ослабляется, волк тут же за горло хватается и откашливается, сбивая помутнение перед глазами. Ползёт к мечу, несмотря на слабость, а после встаёт, пошатываясь, и шумно воздух втягивает, нечитаемо смотря на развернувшуюся перед ним картину. Бард, держа лютню, словно сковородку, удивлённо смотрит на одичалого, что за голову держится, и, кажется, он в шаге от того, чтобы тому руку подать и помочь встать. – Прости, дружище, не знаю, что у вас там произошло, но, видишь ли, не ты один его грохнуть хочешь, да и можно же всё решить диалогом, правильно? – лепечет бард, и ведьмак судорожно выдыхает, когда одичалый резко взгляд на барда переводит и угрожающе поднимается. – Слушай, я правда не хотел! Ведьмак усмехается, меч в снег упирает и облокачивается о него, наблюдая за бардом. Одичалый чуть приседает, как обычно делают животные перед прыжком, и кидается на барда. Тот успевает испугаться всего на секунду, а уже в следующую ребром лютни пробивает висок одичалому, широкими глазами смотря на недочеловека. – А вот теперь хотел, – отрывисто, с нотками истерики произносит бард, и ведьмак не сдерживается, хрипло смеётся, почти задыхаясь из-за все ещё саднящего и кровящего горла. Бард шокированный взгляд на ведьмака переводит, во тьме хоть глаз выколи, ни хрена не видно, только силуэт этого идиота, но Тэ уверен, захоти, он и его пришибёт вслепую. – А ты чего ржёшь? – высоким голосом произносит Тэ, а волк уже в три погибели сгибается. – Ты можешь друзей выбирать получше? Или ты по духу отбитых ищешь? – всплёскивает руками бард. Волк кряхтит, отдышаться пытается, чуть покачивается на месте, но всё же выпрямляется, чтобы финальный удар в сердце одичалому прописать. – Дружеская посиделка не задалась немного, – сипло произносит ведьмак, кивая на полегших друг за другом одичалых, и только теперь бард замечает лежащих в снегу теней, кое-где не совсем целых. – Святые... – вырывается из уст барда, но зациклиться на трупах он себе не даёт, тут же на ведьмака внимание переключая и к нему подходя. – А если бы я не пришёл?! – шёпотом орёт бард, будто кто-то ещё его может услышать, пока волк обратно к дереву прибивается, оседая. – Скажи спасибо коню, если б не он, тебя бы тут уже шишками фаршировали! – бард возмущённо топает, но осекается, когда глухой стон ведьмака слышит. – Тебя Гаот припёр? – ведьмак короткий взгляд на барда поднимает, отбрасывая вытащенную из руки иглу в сторону. – Гаот? – хмурится бард, но скоро понимает, о ком речь идёт. – Ну да, Гаот. На полпути меня перехватил, чуть одежду с меня не стащил, буянил, пока я не залез на него, – цокает, лютню заботливо на мешок с едой волка опуская. – А я вообще-то на лошадях никогда не ездил, представляешь, какой стресс? А тут ты ещё с этим... – скашивает взгляд в сторону, но быстро возвращает его на ведьмака. – Это вообще кто такие? – снова шепчет. – Трупы, – устало отвечает ведьмак, у которого голова едва ли не раскалывается от быстрого стрёкота барда, хотя тот не такой уж болтливый, как раньше. Тэ приглушённо цокает, но уходить не собирается, усаживается напротив волка. Да и если подумать, куда ему в одиночку идти? Только на съедение вот этим вот... трупам. – И что дальше? – бард упирается локтем в колено, к виску кулак прикладывая. Волк барда взглядом окидывает, и даже в непроглядной тьме ощущается сквозящее в нём осуждение с мерцающим «ничего». – Хочешь сказать, в деревне тебя такого красивого с распростёртыми объятиями примут? Скорее вилами погонят прочь, и куда ты в таком случае доковыляешь? – рассуждает бард, а взгляд мадха темнеет. – Меня вот с мясом и пивом встречают, чувствуешь разницу? Да и кто тебя лечить будет? Будешь ждать, когда меня Гаот опять в зубах потащит тебе на помощь? – на ведьмака смотрит, словно ответ на каждый вопрос ждёт, но, кажется, это только начало его причитаний. – Ты мне уже второй раз задолжал, ведьмак. Мадх устало глаза прикрывает. – И что ты хочешь? – Возьми с собой. – Нет. – Да. Ведьмак голову набок склоняет, а Тэ нервно сглатывает, потому как волк, меч крепко сжав, конец клинка под подбородком барда держит, так глаза и не раскрыв. Сталь кожу холодит, отрезвляет, но больше лишь бесит. – Ты свою зубочистку в штаны спрячь, ясно? – сквозь зубы произносит бард. – Мне нянька не нужна, до столицы южного королевства доведёшь, и хоть под землю провались. Слышал, туда путь и держишь, так в чём проблема? – В тебе проблема, – отрывисто произносит ведьмак, и бард возмущением захлёбывается, но ничего не отвечает, вместо этого дёргано поднимается и отсаживается от мадха подальше, не забыв забрать лютню. Подальше – понятие, конечно, относительное. Повсюду всё ещё трупы валяются, и кто знает, сколько по лесу ещё таких же будущих мертвецов гуляет, становиться одним из них Тэ не намерен, потому на виду у ведьмака держится, от глубокого недовольства с трудом сорванной палкой снег ковыряя. Ведьмак принимает тишину за возможность отдохнуть. Ускоренная регенерация даёт о себе знать тысячью впивающихся в раны игл, что короткими вспышками бьют по нервным окончаниям. Она не тревожит мадха сама по себе, но даёт понять наверняка, что он немного затянул с экономией на ядах, за счёт которых функционирует его организм. Волк кончиками пальцев забирается в небольшой мешок на поясе, выуживает наощупь пузатую склянку и, откупорив, вливает вязкое зелье в рот, следом ту откидывая. Облегчение тут же разливается по телу, но сколько бы ведьмак не пытался расслабиться, назойливые молоточки мыслей продолжали стучать по мозгам. Ведьмаку не пристало думать, и волк с удовольствием бы перестал, он и не помнит, когда последний раз этим занимался. Его жизнь – Кодекс Мадхов, с малых лет изо дня в день вбивавшийся в голову, контролирующий каждое действие и убеждение волка, и в Кодексе нет ничего похожего на прицеп в виде взбалмошного барда, который дух испустить готов ради воплощения своих сомнительных идей. Ведьмак на своём веку многих людей повидал, тварей и того больше, но настолько наивное и настырное нечто, жаждущее путь ведьмака разделить, видит впервые. У него попросту нет руководства по решению этой проблемы, и логичным кажется лишь один вариант.

***

Ведьмак открывает глаза, когда дневной свет начинает прорываться сквозь полумрак. Небо окрашивается в дымчато-серый. Солнечные лучи не пробиваются сквозь мутную завесу, но то и не нужно – стоит только привыкнуть к тьме, и попытки вылезти из неё становятся болезненным испытанием, не всем приходящимся по душе. Умывшись снегом, волк оглядывается, но ни барда, ни его лютни, ни Гаота не замечает. Мадх привычно пальцы к губам прикладывает, чтобы друга позвать, не осторожничает. Вряд ли кто-то сунется к ведьмаку средь бела дня, эффект неожиданности уже не сработает, как то было ночью. Долго ждать вороного не приходится, тот резво выскакивает на опушку с трясущимся то ли от смеха, то ли от страха бардом в седле. Ведьмак в глаза Гаота заглядывает, а конь лишь радостно ржёт от своей проделки. По барду видно, тот боится не на своих двух перемещаться, но всё равно на лошадь полез, всё равно себя испытать стремится, будто от этого его жизнь зависит. Тэ, завидев ведьмака, храбрится, с лошади спрыгивает, держа нос высоко поднятым, но трясущиеся колени и непривыкшие к земле ноги выдают барда кривой походкой. Он ни слова не роняет, с Гаота лютню забирает и возвращается на то же место, на котором провёл ночь. Бард исподлобья наблюдает за тем, как волк начинает сборы, как на коня привязывает немногочисленные харчи, и взгляд его лишь остреет, когда на колени прилетает свёрток, а следом и кувшин с водой. Тэ непонимающе сначала на еду смотрит, а после на ведьмака, что Гаота за поводья берёт, и очевидным становится факт: барда оставляют здесь, в лесу. Кривая улыбка ломает губы, и Тэ не смеет к еде прикасаться, словно та прокажённая. «Гордость никто не оценит» – так говорил отец, но южанин со своей гордостью на другом конце континента оказался. В лесу. С чёртовым ведьмаком. Среди трупов. – А знаешь что?! – вскрикивает Тэ и свёрток разрывает, показательно большой кусок лепёшки отрывая, и пусть ведьмак спиной этого не увидит. – Ну и пош- – До столицы, бард, – перебивает его ведьмак, и Тэ поспорить готов, что слышал в этих словах сраную улыбочку мадха. Бард подрывается было высказать свои претензии по этому поводу, однако смысл слов с запозданием, но доходит. – Что? – Ты хотел в столицу. Будет тебе столица, – бросает ведьмак, и пусть он отошёл уже на приличное расстояние, слова чётко доносятся до чужого слуха. Тэ всё же подскакивает, едва еду не разбрасывая, но вовремя тормозит, заботливо ту по карманам распихивает, не забывая и про кувшин, что во внутреннем кармане плаща устраивает, и только после, лютню к ремню на поясе привязав, несётся следом за ведьмаком, снегом хрустя так, будто за волком не один бард бежит, а целое стадо. – Ты издеваешься? – запыхавшись, вопит Тэ, и мадх мизинцем в ухе ковыряет, намекая быть потише. Как хорошо, что намёки бард на струнах вертел. – Если ты возьмёшь слова обратно, я лично тебя тварям скормлю, ведьмак, – угрожающе тон понижает. Ведьмак в ответ лишь мычит, предпочитая не трогать то, что ещё после себя долгий след оставить может, и бард остаётся удовлетворён этим, энергичнее перебирая ногами, чтобы поспевать за волком и его конём. Впервые с момента встречи на его губах сияет та самая безумная улыбка с диковатым блеском в глазах.