Князь Призраков и его вишневое дерево / The Ghost King and His Cherry Tree

 Предисловие

В мире смертных ходит легенда о могущественном Князе Призраков, что полюбил дерево – прекрасное, стройное вишневое дерево, плодов которого ему пришлось ждать долгие годы, прежде чем попробовать.    И хотя история сама по себе весьма сладкозвучна, многим она покажется странной. Вишни, по своей природе, больше подходят богам, а не призракам.  Теплые, сладкие плоды, богатые силой Ян.    И что же Князь Призраков будет делать с таким деревом?   Если спросить об этом жителей его Призрачного Города, то они ответят, как и положено всякой нежити – туманно, загадочно и явно подразумевая какую-нибудь пошлость. Однако, они не посмеют говорить такие неподобающие вещи вслух. Вместо этого, жители города скажут нечто в духе:    — Есть его плоды, разумеется!   Но если вы спросите самого Князя Призраков, то он просто ответит:    — Поклоняться своему Божеству.   

***

Алое берет Се Ляня в плен. Серебряные наручи обжигают кожу сквозь ткань рукава. Нежный голос говорит ему:   — Я пойду с тобой.   Се Лянь вырывается из объятий.   — Не стоит, не стоит. Со мной все будет хорошо.   Человек в красном тянется к нему, но замирает, и беспокойство смягчает обычно холодные и спокойные черты лица.   — Если тебе нездоровится, то позволь мне позаботиться о…   — Зачем прерывать хорошую игру? — Се Лянь разворачивается, чтобы уйти. — Я пойду спать, тут уже ничего интересного. Скучно.   По спине катится пот. Принц уже оттягивает алый занавес, когда его настигает ответ:   — Хорошо, — непривычно побежденным тоном говорит Хуа Чэн. — Если гэгэ так хочет.   Это не то, чего хочет Се Лянь, но так будет проще.    Он уходит, исполненный достоинства и спокойствия. И пускай по жилам огнем бежит лихорадка, Се Лянь не намерен проявить ни капли слабости, пробираясь через толпу пьяных призраков и людей. Они орут и сквернословят, наперебой ставя на кон руки, ноги, судьбы сыновей и благополучие дочерей, будто все это ничего не стоит.   И не то чтобы у него не болит голова. И все же, чем дальше он от человека в красном, тем сложнее ему сохранять самообладание.   Едва оказавшись на улице, Се Лянь срывается на бег.    Дверь в Игорный Дом захлопывается за его спиной, а он бежит вниз по лестнице. Он уже видит перед собой дорогу, но спотыкается и пропускает последнюю ступень.   Острый немилосердный гравий обрывает его падение. Больно, но бывало и похуже. Поэтому, несмотря на кровь, сочащуюся из разбитых ладоней, Се Лянь не чувствует боли, а лишь жгучий стыд, потому что он, конечно же, все видел.   Сначала заплетался язык, а теперь и ноги?    Се Лянь оглядывается, но позади никого. Двери закрыты. И он один все еще стоит на четвереньках, с поцарапанными коленями и испачканными руками.  Принц отряхивает одежду и мысленно читает несколько строк из сутры и… ничего не происходит. Тихо. В воздухе не чувствуется радостное предвкушение, нет криков победы или проигрыша, что странно, учитывая время суток. В самом сердце Призрачного города даже собственные мысли сложно услышать, не говоря уже о других звуках.   Однако Се Лянь слышит все.   На мгновение он думает с позором вернуться к Князю Призраков.  К нему будут прикованы все взгляды, и игроки будут гадать — что же будет делать принц? Извиняться? Попытаться искупить вину? Молить о пощаде, ничуть ее не желая?    Словно Хуа Чэн это допустит.    Если бы это был кто-то другой, то возможно, но не принц. Се Лянь —единственное исключение для гнева Хуа Чэна.    Так что вместо этого, принц поворачивается и удаляется вглубь улиц Призрачного Города.    Рынок нынче особенно оживлен, что неудивительно для этого времени суток. В кои-то веки он предпочел тишине шумную толчею и гомон торговцев и пьяниц, но увы. Дни, когда он мог легко слиться с толпой, давно прошли.    Горожане таращатся на него тусклыми глазами – владельцы прилавков с едой и тележек с редкими и необычными сокровищами. Призраки перешептываются и хихикают. Кто-то даже окликает принца.   — Ваше Высочество, может попробуете суп из свежих глаз?   — Любовные зелья! Мгновенное действие обеспечено!   А затем между собой:   — Это ведь женушка градоначальника, не так ли?    — Ежели так, тогда где сам Хуа Чэнджу?   — Его Высочество выглядит весьма…   — И не говори! Видать сегодня ночью градоначальник был особенно безжалостен.   Се Лянь прикусывает язык. Он хочет сказать хоть что-нибудь, чтобы защитить свое доброе имя. Разве они не знают, что невежливо сплетничать о чужой супружеской жизни? Кроме того, Хуа Чэн был вовсе не безжалостен с ним сегодня – усадив к себе на колени, он долго и нежно обнимал его и гладил по волосам.   Слова оседают неприятной щекоткой на коже, даже после того, как Се Лянь уходит достаточно далеко, чтобы не слышать пересудов.   К тому времени как он добирается до Дворца Наслаждений, это ощущение становится болезненным и жгучим, пробирая до самых костей.   — Ваше Высочество, — кланяется Инь Юй.  — По приказу Хуа Чэнджу я подготовил для вас спальню. Следуйте за мной.   — Я не собираюсь спать, — капризно и своенравно протестует Се Лянь, а потом тут же извиняясь, продолжает – Прости пожалуйста… но я хочу подышать свежим воздухом. Я буду в саду. И пожалуйста, никого туда не пускай.   Не дожидаясь ответа Инь Юя, Се Лянь разворачивается и следует на задний двор. Его подташнивает – на коже липкое ощущение уличных шепотков. С каждым шагом в пропитанных потом одеждах тесно и душно.    И едва дойдя до сада, он сдирает с себя все.   Нагой, он стоит на краю нефритового бассейна, и вглядываясь в отражение, едва узнает себя. Фарфоровые щеки тронуты прелестным румянцем, а лицо обрамляют темные пряди распущенных каштановых волос. Можно было бы назвать его взъерошенным, но Хуа Чэн конечно подобрал бы более изящное выражение, потому что питает к этому особенную склонность.    Хуа Чэн рисует его лиловыми и розовыми оттенками. Нежный цветок, который нужно холить и лелеять, Бог, заслуживающий поклонения и обожания. Но вот только Се Лянь не такой.  Он лжец и обманщик – некогда белый шелк, теперь покрытый пылью и грязью. Мерзкая, истлевшая тряпка.   Принц закрывает глаза и погружается в воду.   Она теплая, не такая обжигающая, как он того ждал, но все равно приятная. Разум проясняется, он приходит в чувство и впервые за этот вечер может думать о чем-то кроме жара, пульсирующего между ног.    Воздух в саду напоен ароматом цветов и тишину нарушает тихое журчание фонтанов. Вокруг повсюду на ветвях висят поспевшие вишни. В этом году их особенно много, чему свидетельствуют переполненные корзины у края бассейна.   Все это выглядит странным образом знакомым, словно подстроенным нарочно, и, хотя Се Ляню сейчас и хочется чего угодно, но не воспоминаний о былых временах, он все же подбирается к корзинам.   Он берет вишенку и думает о Сяньлэ. О невинности, о детстве и обо всем, что потерял… как ту сережку много лет назад. О супруге. О сегодняшнем вечере. И наконец после долгих раздумий, все же кусает.    Алая мякоть разливается на языке сладостью, но тяжело оседает в желудке.   Воспоминания, отравленные сожалением, наполняют разум. Их слишком много, но недостаточно, чтобы облегчить боль в груди, пока Се Лянь наслаждается вкусом.    Всю жизнь он отчаянно торговался… ради чего? Ради того, чтобы цепляться за то, что он никогда не сможет сохранить?   Невинность, как и время, вещь непостоянная.   Если одна ночь может перечеркнуть столетия истового самосовершенствования, то ради чего все это? Решение нарушить обеты было самым легким в его жизни, но ничто не могло подготовить Се Ляня к разрушительному удару, что за ним последовал.   К осознанию того, что у него могло быть все это время.    Это могло случиться и в той повозке. На побережье. На алтаре… и сегодня ночью, но он так и не осмелился, потому что желание и стыд необратимо связаны между собой в его сознании.    Клинок, проворачивающийся внутри, напоминает Се Ляню, что ему не дозволено желать. Но он желает… желает так отчаянно, что теперь, вопреки тому, как было раньше, отказ от этого ощущается не проявлением силы, а… провалом.   Сейчас все изменилось – изменился и он сам. Стал чуть старше и уже не таким невинным. Тогда к чему это бегство?   Зачем бежать от него?   От своего друга.   Супруга.   Своего самого преданного верующего.   События в Игорном Доме всплывают в его памяти и Се Лянь вздрагивает. Такое дикое и неуправляемое заведение, полное диких и неуправляемых созданий. И все же Хуа Чэн командует ими острым языком и безжалостным взглядом.   И сегодня вечером Хуа Чэн был особенно жесток.   Каждое его слово было пропитано ядом.    «Бесполезный мусор», «Ничтожная мразь», «Жалкая тварь». Этот яд проник и в кровь Се Ляня – густой и обжигающий, и его было невыносимо много. Так что принцу пришлось сослаться на головную боль и отказаться от предложения Хуа Чэна проводить его в Дворец Наслаждений.    Пришлось бежать.   Как последнему трусу.    И словно чтобы усугубить положение дел, следующая вишенка, которую берет Се Лянь, оказывается подгнившей. Вкус отдает горечью вина на языке.   Как жаль, что такая сладость способна испортиться.   Сад освещает серебряная вспышка.   Се Лянь замирает, роняя надкусанную вишенку.   Придавленный чувством вины, он ждет, когда существо покажет себя. Кто знает, как долго бедняжка его искала.     — Ничего страшного, — говорит принц. – Ты отлично справилась.   Бабочка вылетает из деревьев и порхает вокруг него, прежде чем опуститься на вишенку.    — Сань Лан, я…  — его сердце пропускает удар.   Неподалеку слышны шаги, сопровождаемые узнаваемым серебристым перезвоном. Он больше не один. В сад вошел кто-то еще.   Предвкушение мгновенно вспыхивает в жилах принца, как только он погружается в воду.   Шаг. Звон. Шаг. Звон.    Затем слышен звук как будто кто-то ударил по металлу. Приглушенное «Нет». Затем:   — Бесполезный клинок.   Се Лянь выглядывает из воды.   Расшитые камнями алые одежды Хуа Чэна сверкают под фонарями, будто осыпанные звездами. Он не смотрит на Се Ляня – слишком занят тем, что попрекает свою саблю. Клинок моргает и дрожит в ножнах прежде, чем его снова награждают тяжелым шлепком по рукояти.   — Не бей его… он просто разволновался, — говорит Се Лянь.   Уголки губ Хуа Чэна ползут наверх.   — Гэгэ, ты завершил игру слишком рано. Я уже почти выиграл.   У Се Ляня нет возможности спастись – мысли покидают его голову, прежде чем он успевает заговорить. К тому времени, когда Хуа Чэн добирается до бассейна, становится слишком поздно.   — Как твоя голова? Уже лучше? – спрашивает Хуа Чэн с нежной улыбкой.   Прикусив губу, Се Лянь кивает.   — Хмм, свежий воздух облегчил страдания?   Ах, значит Инь Юй ему рассказал. Се Лянь предполагал, что так и будет.   — Сань Лан, я знаю, что говорил тебе о том, что собираюсь пойти спать… но переживал, что испачкаю простыни, если сначала не искупаюсь.   Улыбка Хуа Чэна превращается в хищную ухмылку, отчего у Се Ляня перехватывает дыхание.   — Ваше Высочество, на Вас нет никакой грязи.    Теперь они оба – лжецы.   Из груди Се Ляня вырывается сдавленный смешок.   — Разве ты забыл, что в последний раз я вознесся как бог мусора? Я провел долгое время… — как? В грязи? Неужели он и в самом деле так и скажет? — Кхм, — прокашливается Се Лянь. – Я хотел сказать, что провел долгое время, копаясь в грязи, так что не знаю, насколько правдивы твои слова.   Если подумать, то довольно много чего в нем можно счесть за грязь, и чем больше Се Лянь об этом думает, тем краснее становятся его щеки.    — Это было тогда, — отвечает Хуа Чэн. — А если Его Высочеством считает себя нечистым сейчас, то разве это не полностью моя вина?   — О… нет-нет-нет! Я не имел в виду это. Я-я просто… споткнулся по пути сюда. Вот и все, — поспешно отмахивается Се Лянь, но лихорадочный стук сердца противоречит нарочитой невинности его голоса, и он готов поклясться, что Хуа Чэн это слышит.   Но даже если он и заметил это, то не подает виду. Вместо этого Хуа Чэн, понимающе хмыкнув, опускается на бортик бассейна и тут его взгляд падает на кучку одежд.  — Гэгэ, вода не слишком горячая?   — А? О, нет, все прекрасно.    — Но купаться в открытом бассейне в таком виде… —Хуа Чэн удивленно поднимает бровь. —  Непохоже на тебя.   — Я… — слова застревают в горле, а затем торопливо слетают с губ, скомкано и неловко. — Я не… Просто тут было так хорошо, а я не нашел куда бы можно было повесить одежду просушиться, если бы она намокла, так что…   Хуа Чэн посмеивается.   — Все хорошо, Ваше Высочество, нет нужды объяснять. Я просто рад тому, что ты чувствуешь себя лучше.    — Сань Лан…насчет этого… Я и правда собирался идти спать. Я знаю, как все это выглядело, так что если ты сердишься, то так и скажи.   — Почему я должен быть рассержен?   — Я отказал тебе, когда ты предложил поухаживать за мной сегодня вечером. Знаю, что ты всего лишь хотел помочь. Я чувствую себя ужасно. Мне стоило… — однако извинения вянут на губах Се Ляня, стоит ему заметить, как Хуа Чэн подбирает оброненную им вишенку.     — Тебе нездоровилось. Ни к чему извиняться. И раз уж на то пошло, разве не ты должен сердиться на меня? Я ослушался твоего приказа.   Он собирается ее съесть – Се Лянь знает, что Хуа Чэн собирается ее съесть, но на мгновение делает вид, что его супруг не совсем сумасшедший и вторит последнему слову:   — Приказа?   — «Я буду в саду; никого не пускать», — отвечает Хуа Чэн прежде, чем проглотить вишенку полностью.    И, проклятье – Се Лянь не знает, как ему с этим быть.    — Так что же, Ваше Высочество, можно ли мне войти в твой сад? — спрашивает Хуа Чэн. И вот тут, на самом кончике «Высочества» и таится плохо скрытая двусмысленность.    — Это… не касалось тебя… — мямлит Се Лянь. Касалось. — Вот как? — по лицу Хуа Чэна расползается коварная улыбка. — Значит я могу остаться?   Мысль о том, что Хуа Чэн будет наблюдать как он купается, наполняет голову принца роем грешных мыслей, однако ему не хватает смелости их озвучить и вместо этого, Се Лянь отвечает:   — Если таково твое желание.    — Мое единственное желание – служить тебе, так что ты предпочтешь?   Се Лянь отводит глаза.   — Сань Лан, не говори так. Ты мой супруг, а не слуга.   — Тогда как же мне вернуть свой долг?    — О каком долге ты говоришь?    — Это весьма особенный долг, — говорит Хуа Чэн беря из корзины щедрую пригоршню ягод. – Долг, порожденный особенным недугом.    — Ты когда-нибудь забудешь про те мои слова? – стонет Се Лянь, не в силах скрыть румянец.  – Я же просил тебя не вспоминать об этом.    Хуа Чэн смеется и пускай Се Лянь причина его смеха, сердце принца все же сладостно трепещет от этого звука.    — Мне известно, как никому другому, что ты не страдаешь от такого недуга. – Я говорю о себе.   Се Лянь фыркает.    — Это еще большая глупость. – Оглянувшись он видит предложение мира – блестящую алую ягоду, зажатую между двумя изящными пальцами его супруга.    — Возможно ты никогда не слышал об именно таком недуге.    Рука Се Ляня замирает на полпути к наживке, но взгляд остается прикованным к вишенке в руках Хуа Чэна и он решает подыграть.    — Наверное это весьма серьезный недуг, раз сумел сразить Непревзойденного.    — Так и есть, я совершенно неспособен с ним справиться.    — Тогда его признаки незаметны: ты выглядишь здоровым, как и всегда.    — Неужели? Разве гэгэ не заметил мой неуемный голод и не счел его странным? – глаза Хуа Чэна посверкивают нескрываемым озорством и Се Лянь почти не в силах ему сопротивляться.   Однако он все же заставляет себя спросить:    — Как у Хэ Сюаня?    — Нет, Хэ Сюань дурак, который жрет все, что попало. Я же жажду лишь одного, — Хуа Чэн смотрит на вишенку в своей ладони, а затем на Се Ляня. – Знаешь ли ты что это?   Мысли Се Ляня блуждают там, где им не следует, однако это немудрено, учитывая, как на него смотрит Хуа Чэн.    — Можно мне подсказку?    — Это то, чего я жажду по ночам, — после недолгой паузы, улыбнувшись Хуа Чэн продолжает. – По крайней мере, в основном по ночам.   Се Лянь смотрит на вишневый сад – смотрит куда угодно, но только не на мужчину перед собой.    — Это что-то съедобное?    — Временами да, — посмеивается Хуа Чэн. – Очень сладкое.    Уши Се Ляня горят, он уверен, что они такие же красные, как и…    — Вишни?     — Хмм, я полагаю, что ответ нельзя считать ложным. То, что предположил гэгэ, подходит под условия, и я бы мог съесть целый сад, и так и не насытиться.    Се Лянь мягко смеется.    — В таком случае, они тебе приедятся.     — Это невозможно, — Хуа Чэн мнет вишенку между пальцами. – Я ограничен лишь тем, что может предложить мне дерево, но оно ни разу мне не отказало, так откуда же взяться пределу?   Почему оно может тебе отказать?    В городе нет ни одного живого существа — в том числе ни одного дерева — что не подчинились бы Хуа Чэну.    Он поднимает вишенку, она снова вне досягаемости.    — Я говорил себе, что мне хватит одной – может быть, двух – говорит Хуа Чэн. – Затем трех, четырех… и даже сейчас, когда я знаю, что должен остановиться, то не могу.    Се Лянь никогда в жизни так не хотел стать вишенкой.   — Так если тебе не хочется… то не останавливайся, — отвечает он.     — Но подумайте о бедном дереве, Ваше Высочество. Оно отдает так много и ничего не просит взамен. Было бы грубо с моей стороны злоупотреблять его добротой, — наклонившись Хуа Чэн постукивает вишенкой по губам Се Ляня.   Он держит ягоду и ждет, когда Се Лянь поддастся и тот наконец послушно уступает, размыкая губы.   Хуа Чэн выглядит так, словно собирается поглотить его целиком и Се Лянь беспомощно цепляется за бортик сильнее. Костяшки пальцев белеют, когда Хуа Чэн опускает ягоду ему на язык.    — Знаешь, мне кажется, что я не одинок в своем недуге, — говорит Хуа Чэн и его палец на мгновение замирает на губах Се Ляня. – Я думаю, что дерево тоже от него страдает и я молю о том дне, когда оно взыщет с меня долг.   Разжевывая ягоду, Се Лянь давится соком, заходясь в приступе кашля. Он едва успевает прикрыть рот рукой, но пара капель все равно стекают по подбородку.    — Прости, прости, я…   Хуа Чэн приподнимает голову Се Ляня за подбородок, стирая капельки сока большим пальцем.    — Сначала проглоти, Ваше Высочество.   Се Лянь повинуется. Вишневая косточка лежит на языке, прожигая нежную плоть словно уголек, посылая волны жара по всему телу. Все в нем кричит – проглоти ее – но уже слишком поздно.   Хуа Чэн протягивает ему ладонь, и кто такой Се Лянь, чтобы ему отказать? Если бы вся кровь не прилила к тому месту, что сейчас под водой, Се Лянь выплюнул бы косточку себе в ладонь, однако эта мысль нагоняет его в тот момент, когда он уже наклоняет голову. Щеки горят, когда косточка падает с его губ в ладонь супруга.    — Как ты думаешь, может быть, дерево стыдится это признать?  —  Хуа Чэн старательно погружает косточку в землю неподалеку, прежде чем повернуться к Се Ляню, вопросительно поднимая бровь.  – Возможно оно думает, что я буду винить себя в том, что заразил его и возможно, так оно и есть.      — Что ж, если говорить о недугах, разве может быть что-то хуже? – отвечает Се Лянь, но скорее себе, чем Хуа Чэну. – И в любом случае, ты не должен винить себя. Деревья плодоносят не для себя и бесполезны, если бесплодны, так что нет ничего плохого в том, чтобы брать то, что дается добровольно.     — И все же, отдав так много, вполне справедливо желать чего-нибудь взамен.    — А что, если оно не знает, чего хочет? – спрашивает Се Лянь нетерпеливо сжимая пальцы – ибо что, если дерево жаждет того, чего сраженный недугом поклялся никогда не делать?    — О, я думаю оно знает, просто отдавая так долго, оно позабыло, как брать.    — Разве это плохо?    — Но ты ведь сам сказал, что нет ничего плохого в том, чтобы взять то, что дается добровольно?    Се Лянь переводит взгляд на сапоги Хуа Чэна.     — Сань Лан, немногим ранее ты сказал, что мой ответ нельзя считать ложным, но не сказал, что он правильный.   Повисает тишина, которая спустя какое-то время прерывается задумчивым «Хмм». Затем:    — Гэгэ обладает превосходной памятью. Твой ответ приблизительно верен, но не точен. Хочешь попробовать еще раз?   И пускай Хуа Чэн видел его без одежды множество раз, сейчас Се Лянь кажется себе особенно нагим. Он прочесывает подрагивающими пальцами намокшие пряди, отчаянно ища, куда бы спрятаться.    — Это совершенно очевидно, — говорит наконец принц с нервным смешком. – Что-то сладкое, что ты ешь по ночам, как-то связано с вишнями, и ты мне за это задолжал – это может быть только мое знаменитое блюдо – Алые Клинки и Медовые Потопы! Так как его довольно долго и сложно готовить, я могу понять почему ты чувствуешь вину за свое желание их съесть, но поверь, тебе не о чем переживать!   Даже если он выглядит сейчас неуклюжим тупицей, то не силах остановиться. Он продолжает:    — Мне ведь совсем не сложно. Я очень люблю для тебя готовить, неважно что! Чего бы ты не захотел, я приложу все усилия! Так что ничего страшного! Ха-ха, ха-ха!   Хуа Чэн не смеется и выглядит так, словно он больше озабочен тем не сошел ли его супруг с ума, а не собственными двусмысленными предложениями.   Принц не может вынести тишины и добавляет:    — Кроме того, я же ведь не то дерево, которое не знает, чего хочет или не хочет, так что ты можешь брать сколько угодно!    Наконец Се Лянь замолкает. Отчасти от того, что его сердце бьется так сильно, что он едва может дышать, но еще и от того, что прямо сейчас – все чего хочет дерево, так это чтобы его уняли и избавили от страданий.   Хуа Чэн выгибает бровь.    — Так значит, гэгэ знает, что это он – дерево?   Проклятье.    — Нет, это не то, что я хотел…    — Поздравляю, ты разгадал мою загадку.    — Нет, нет, все не так.    — А как? – хитро спрашивает Хуа Чэн.     — Это не то, о чем ты подумал.    — Значит ты ничего не предлагаешь?    — Предлагаю, но…   Хитрая улыбка превращается в хищную.    — То есть предлагаешь?    — Нет! – кричит Се Лянь, бессильно ударяя кулаками по водной глади. – Я не это имел в виду. Неправильно выразился, нет… я запутался… можно мы? Правда, я…    — Гэгэ, ты весь красный. У тебя лихорадка? – Хуа Чэн прижимает тыльную сторону ладони ко лбу Се Ляня. – И горячий.   Се Лянь отмахивается.    — Сань Лан, хватит твоих странных игр. Веди себя прилично.    Однако упреки лишь раззадоривают Хуа Чэна еще больше. Он щурится и улыбается, как непослушный ребенок, которого нужно отшлепать.    — Но гэгэ всегда нравится, когда я играю с ним. И когда я веду себя неприли…    — Я сказал хватит. Не сиди тут без дела и иди найди мне одежду, — Се Ляню очень не нравится говорить в таком тоне, однако это оказывает нужное действие и Хуа Чэн выпрямляется.    — Да, Ваше Высочество, — отвечает он, прежде чем встать. Затем, поднявшись Хуа Чэн собирает одежду Се Ляня и снова оставляет его в саду в одиночестве.    В его отсутствии Се Лянь пытается взять себя в руки, однако вся его решимость сопротивляться чарам супруга тает на глазах.  Разве не проще будет сдаться на милость?   Хуа Чэн возвращается с шелковым халатом в руках. В халате нет ничего особенного, просто одежда, хотя Се Ляню он чудится чем-то вроде обертки для подарка.   Тем не менее он хватается за халат, как за спасительный канат.     — Спасибо…   Хуа Чэн улыбается.    — Не за что, — отвечает он и словно прочитав мысли Се Ляня поворачивается и отходит к нефритовой скамейке неподалеку.   Се Лянь облегченно вздыхает, прежде чем выходит из воды. Она льется ручейками с его влажных волос, бежит струйками по телу и стекает в лужицы у ног. Хуа Чэн, отвернувшись, деланно-безучастно стоит у скамейки, заложив руки за спину.   Между ними едва ли два чи (мера длины), но маленький шаг, что делает Се Лянь, крепко прижав к груди халат, кажется ему невероятно огромным.    — Сань Лан?   Се Лянь отчасти ждет, что Хуа Чэн обернется и увидит его – обнаженного и истекающего неизъяснимым желанием, но тот даже не шевелится. Его спина все так же благовоспитанно повернута к нему и Хуа Чэн отвечает:    — Да, Ваше Высочество?    — Ты вплетешь мне в волосы цветы? Если тебя это конечно не затруднит…    — Разумеется не затруднит, — и когда Хуа Чэн тянется к цветущей ветке, Се Лянь замечает краешек его улыбки.     — Гэгэ, подойди, присядь, — зовет он, упрямо отказываясь повернуться и посмотреть на застывшего Се Ляня.    Надеть халат — все равно что признать поражение, но смирившись с этим чувством, Се Лянь идет к скамье.    Он садится, и нефритовая твердая поверхность, касаясь бедер грозит раскрыть его тайну. Се Лянь аккуратно складывает руки на коленях, стараясь не задеть у себя ничего чувствительного и наклоняет голову.   Хуа Чэн встав позади, принимается за работу, осторожно прочесывая влажные пряди волос принца.    — Гэгэ, скажешь если будет больно, хорошо?    — Мм, — кивает Се Лянь. Он закрывает глаза, молясь о том, чтобы прикосновения к волосам как-то уняли его волнение.   Но напрасно – происходящее лишь усугубляет состояние. Пахнущее жасмином масло. Случайные прикосновения к коже. Мягкий звон ожерелья Хуа Чэна. Он стоит очень близко, так что рукоять сабли упирается в плечо Се Ляня.    — Сегодня ночью тихо, — говорит Хуа Чэн.   Се Лянь отвечает не сразу, силясь сначала собраться с мыслями, а потом совладать с языком.    — Сань Лан, это ведь не потому, что ты кому-то пригрозил смертельной расправой?   Слова Се Ляня вырывают у Хуа Чэна смешок.    — Ах, ты меня так хорошо знаешь. Это самое меньшее что я могу сделать, чтобы облегчить головную боль гэгэ.     — Я…мм-м! – Се Лянь давится стоном, когда Хуа Чэн цепляется за колтун.    — Больно?   — Н-нет, все хорошо. Пожалуйста, продолжай.    — Ну хорошо, — Хуа Чэн продолжает расчесывать волосы, хотя сейчас уже немного грубее. Настолько, чтобы стало ясно, что он делает это намеренно.     Се Лянь прикусывает губу, уставившись в кучку грязи у края бассейна. Он готов поклясться, что она таращится в ответ.   «Это была не головная боль», — кричит она.    Нет… это она и была. В Игорном Доме было шумно. У него разболелась голова и поэтому он ушел.   «Боль есть боль. К чему сейчас это вранье?» – настаивает кучка.    Се Лянь сводит колени.    «Заткнись».   Это все из-за шума, а не из-за того, что он сидел у Хуа Чэна на коленях, потому что трон слишком тесный чтобы они могли усесться рядом. И уж точно не из-за того, что Хуа Чэн ерзал под ним так часто, что Се Ляню пришлось задуматься над тем, насколько хорошо их скрывает алая занавесь.    Внутри головы разносится эхо – лжец. Ну и что, даже если и так? Разве Се Лянь виноват в том, что после восьми сотен лет воздержания, он жаден до прикосновений супруга, как оголодавший человек, что наелся до отвала на пиру и только после этого осознавший степень своего голода? И этот голод неутолим.    Это естественно, говорит он сам себе.   Он хочет верить в то, что это естественно.     — Гэгэ? – Се Лянь слышит Хуа Чэна только когда он зовет его еще раз. – гэгэ, как тебе?     — А?   Хуа Чэн огибает скамейку и кивает на переброшенную через плечо Се Ляня косу.    — Добавить цветов?    — Нет, нет, все замечательно. Спасибо тебе, Сань Лан. Я…  — по коже принца бегут мурашки, когда Хуа Чэн достает из кармана одежд небольшой пузырек.    Весьма особенный пузырек с розовым маслом, с которым Се Лянь прекрасно знаком.    Хуа Чэн встает на колени и открывает его.    — Сегодня вечером ты так напряжен, гэгэ. Возможно, я могу помочь тебе расслабиться.   Он берет его за ногу, прежде чем Се Лянь успевает запротестовать и теперь не остается ничего другого, кроме как расслабиться, но…  принц не может. Все внутри сжимается. Он хрупкое стекло в руках Хуа Чэна, вот-вот готовое расколоться на части.    Хуа Чэн терпеливо пережидает его сомнения и в конце концов одерживает победу. Скрытые напрягшиеся мускулы поддаются давлению и поначалу Се Ляню немного больно, но он решает, что так и должно быть.   Се Лянь опускает плечи и тело расслабляется, веки тяжелеют и закрываются. Он может это вытерпеть – до тех пор, пока пальцы Хуа Чэна не находят особенную точку на пятке и впиваются в кожу.   Глубоко.   Сильно.   Принц вздрагивает, поджимая пальцы на ногах и стискивая зубы, потому что – будь он проклят, это больно. Ослепляющее, обжигающее ощущение что парализует разум и останавливает время. О Небеса, оно так похоже на…  и по ноге пробегает блаженная дрожь, когда мускулы расслабляются.   Се Ляню не удержать рвущийся с губ стон.    — А-ах…     Пальцы Хуа Чэна вздрагивают от звука.    — Ты здесь особенно напряжен, гэгэ, — говорит он, лишь усугубляя состояние Се Ляня. – Может стоит заказать тебе новую обувь? К утру она будет готова.    — Н-не стоит, с моей обувью все в порядке, — по венам Се Ляня все еще течет жидкий огонь – это смешанные пополам стыд и предвкушение.     — И все же, ты слишком чувствителен. Может быть, тебе стоит дать отдых своим ногам.    — Все хорошо, я лишь немного устал.    — Если дело не в обуви, тогда может тебя беспокоит что-то еще? – спрашивает Хуа Чэн, а его руки перемещаются вверх, чтобы размять икру.     — Что… что еще меня может беспокоить?    — Ты поранился?    — Нет…   Ловкие пальцы теперь поглаживают колено.    — Ты переутомился?    — Я довольно вынослив.   Они скользят еще чуть выше.   Хуа Чэн смотрит на него из-под темных ресниц, а затем переводит взгляд на пояс халата.     — Хмм… может быть ты хочешь удовлетворения этой потребности?   Знакомый жар разгорается внизу живота.    — Гэгэ, ты краснеешь. Значит ли это что мое предположение верно? Ваше Высочество, если ты хочешь этого, то тебе нужно всего лишь попросить.    Из слов Хуа Чэна становится ясно, что он имеет в виду и, хотя Се Ляню хочется этого больше всего на свете и как никогда в своей жизни, признание так и остается надежно спрятанным за упрямо сомкнутыми губами.    Так что вместо этого, он просто отвечает:    — Разве сейчас тебе не должны быть известны нужды твоего дерева? – эти слова звучат как признание, даже если им и не являются.    — Еда — это тоже потребность, — смеется Хуа Чэн, словно Се Лянь забавно пошутил. – Ты все еще голоден?    — Нет.     — Хочешь пить?    — Нет.     — Тебе нехорошо? – рука Хуа Чэна проскальзывает под полу халата и ласкает бедро Се Ляня.    — Сань Лан…  — принц перехватывает его ладонь и отодвигается, чтобы Хуа Чэн не заметил стремительно выпирающего бугорка. – Это…д-да, голова снова разболелась.    Хуа Чэн высвободив руку выпрямляется и целует Се Ляня в лоб.    — Тогда я отнесу тебя в постель.   Се Лянь кивает, отчаянно желая, чтобы Хуа Чэн взял его сейчас и прямо здесь. Когда он тянется к своему плащу, на миг кажется, что так оно и будет, но к великому разочарованию Се Ляня, Хуа Чэн лишь вытаскивает игральные кости.    Спустя мгновение они катятся по земле, останавливаясь и показывая две совершенные шестерки. 

***

 

Когда Се Лянь открывает глаза, то обнаруживает что они стоят посередине их спальни.   Затейливые фонарики свисают с потолка, погружая комнату в мерцающее сияние. Стоит ему взглянуть на большую кровать у стены, как воспоминания о ночах что они проводили здесь вместе, мурашками бегут по коже. Алый балдахин распахнут в ожидании принца.   Когда Се Лянь замечает радостно размотавшуюся Жоэ, становится слишком поздно.    — Жоэ! – кричит принц, развернувшись и пытаясь поймать белую ленту. Его щеки жарко вспыхивают, когда вместо этого он сталкивается лицом к лицу с ее целью.   Хуа Чэн смотрит на свой меч и на Жоэ, что крепко обвила рукоять.    — Нет! Сейчас не время играть с Эмином! – Се Лянь тянется к Жоэ, но замирает, и краснея отстраняется, понимая куда может опуститься его рука.    — Гэгэ, оставь их, — говорит Хуа Чэн, снимая меч с пояса. Он кладет его вместе с опутавшей ножны и рукоять лентой, на стол, и снимает плащ, чтобы их накрыть.    Это всего лишь плащ, но Се Лянь заставляет себя отвернуться.   Повисает тишина, которую спустя некоторое время нарушает Хуа Чэн и теперь в его голосе нет той игривости, что была в саду.    — Ложись, а я попрошу принести чай от головной боли.    — Это не поможет, — тихо отвечает Се Лянь.   Фонари гаснут и на мгновение вокруг нет ничего, кроме надвигающегося тихого перезвона.   Талию Се Ляня обвивает рука, которая затем обхватывает узел пояса. Хуа Чэн прижимается сзади так близко, что принцу кажется словно он может услышать усмешку на губах, когда супруг спрашивает:    — А что поможет?    — Мои духовные силы…о-они на исходе… я полагаю.    — Хмм, уже? – холодные губы касаются уха принца и Хуа Чэн обнимает его за талию и второй рукой. – Ваше Высочество, ты становишься довольно ненасытным.    — Я…  — мямлит Се Лянь. Но разве он может это отрицать?    — Ах, гэгэ, сладкий мой мальчик…  — ласково тянет Хуа Чэн, а рука скользит вниз. – Так пуглив и капризен сегодня вечером.    Се Лянь, измученно всхлипнув, расслабляется в объятьях Хуа Чэна. Он готов.    Он знает, что будет дальше. Он чувствует это в тепле, что ощущается через слои одежды и в том, как движения супруга становятся резче и грубее от вожделения. А затем Хуа Чэн отпускает его.   Хитро улыбнувшись, он устраивается на краю кровати.    — Ваше Высочество, а что именно ты делал, после того как убежал?    — Я не…! – восклицает Се Лянь, а затем поясняет, — Не делал ничего из того, на что ты намекаешь. Сань Лан, ты же видел, я просто искупался. Вот и все.      — Разве это ответ на мой вопрос? Купаться в таком виде, зная, что тебя может увидеть какой-нибудь злобный похотливый призрак. Это выглядит словно ты сам этого хотел.   Се Лянь опускает голову. Он весь красный.    — Я-я же сказал, что… не нашел куда повесить одежду.    — Моя маленькая сладкая вишенка, неужели ты думаешь, что я не заметил, как ты себя вел у меня на коленях?    — Оу…  — Се Лянь тяжело сглатывает.   Разумеется, Хуа Чэн заметил, он всегда все замечает. Еле заметное покачивание колена – короткие толчки, что почти довели Се Ляня до безумия — все это было намеренно.   — Скажи мне, дерево до сих пор не знает, чего хочет? — голос Хуа Чэна опускается до шепота, и взяв Се Ляня за руку, нежно целует костяшки. Губы замирают на коже в ожидании, когда упрямство принца даст трещину.   Но оно не просто дает трещину — оно разлетается на куски.   Се Лянь впивается в его губы жадным поцелуем, набрасываясь и опрокидывая на спину. Этот рот на вкус – как растерзанные вишни, с острыми нотками опасности и принц не в силах устоять.  Когда Хуа Чэн проводит своим языком по его языку, Се Лянь покоряется непреодолимому притяжению.   Голову заволакивает туман. Поцелуи. Прикосновения. Сладкое трение. Руки переплетены, дыхание одно на двоих. Где-то среди всего этого, Се Лянь лишается халата.   То, что он потерял самообладание, пугает принца и кажется безрассудством.    Это свойственно Хуа Чэну, это обычно он начинал, вел и брал на себя бремя вожделения, пока Се Лянь цеплялся за остатки невинности и скромности.  Потому что откуда Се Ляню что-то знать об этом, ведь вся его жизнь прошла в лишениях? Как он может почувствовать занозу, когда онемело все тело?   Хуа Чэн удерживает его за талию, другой рукой держа за подбородок так крепко, что пальцы впиваются в челюсть, и выглядит словно готов отдаться своим самым темным желаниям – и о да, да, да, именно этого Се Лянь и хочет.   Рука опускается на шею и сдавливает, вырывая из горла принца отчаянный стон. Хуа Чэн приглушает его поцелуем.   Се Лянь сейчас весь – оголенный нерв, отчаянное вожделение – жадное и жаждущее, как никогда живое. Он поглощен желанием телом и душой и не в силах этого отрицать.    Звезды пляшут под веками, напоминая о том, что ему все же нужно дышать. Неохотно, он все же разрывает их поцелуй.   Хуа Чэн смотрит вниз.    — Вот это можно считать за честный ответ, не так ли?   Без одежды и с раздвинутыми ногами, Се Лянь уже не может скрыть своего возбуждения. Ну и хорошо, кому какое дело? Се Ляня это уже точно не волнует. Он хватается за возможность снова прижаться к губам Хуа Чэна, а в голове мерно звучат два слова.   коснись меня…    Коснись меня.   Коснись меня.   Коснись меня.   Коснись меня. Коснись меня. Коснись меня. КОСНИСЬ МЕНЯ.  КОСНИСЬ МЕНЯ.  ПОТРОГАЙ…   — То, на что я намекаю действительно следовало бы сделать, — дыхание Хуа Чэна ощущается на коже как дуновение осеннего ветерка. — Но я хочу посмотреть.   — На что?   Хуа Чэн опускает голову и Се Лянь чувствует, как его губы кривятся в коварной усмешке.   — Потрогай себя.   — Я… — Се Лянь замирает, внезапно захваченный желанием немедленно послушаться, однако не хочет поддаваться. —Я… у меня нет опыта в таких делах, так что не на что будет и смотреть.   — Нет опыта? — Хуа Чэн разочарованно цокает языком. — Но ведь я научил тебя, не помнишь? Когда ты впервые пришел в Призрачный Город.    — Ты… — Се Лянь распахивает глаза. — Сань Лан!   — Я шучу, но по правде говоря… — он берет руки Се Ляня и тянет их вниз. — Нет особенной разницы…   Хотя слова Хуа Чэна звучат очень смело, но они ничто по сравнению с мыслями принца. Желание охватывает все сильнее, опутывая щупальцами и утягивая за собой и чем отчаяннее Се Лянь с ним сражается, тем глубже погружается в пучины.    — А ты не мог бы… показать мне еще раз? — глотая стыд, Се Лянь ощущает на языке его неожиданную сладость.   Хуа Чэн достает пузырек с розовым маслом из кармана нижних одежд и капает несколько капель на ладонь Се Ляня, а затем обхватывает его руки.   — Все еще так напряжен, — говорит он, выводя круги на коже. — Давай я помогу тебе расслабиться.   Стоит Се Ляню коснуться себя, как он тут же чувствует облегчение. Поначалу движения его скованы, однако вскоре бедра находят нужный ритм. Губы округляются в совершенное «О» пока Хуа Чэн направляет движения его рук.   —Да-а, — выдыхает Хуа Чэн, прижавшись к нему лбом.   — Вот так?   Член Хуа Чэна дергается под одеждой — неопровержимым доказательством того, что Се Лянь желанен.    — Да, вот так, продолжай.   Се Лянь поджимается, прижимаясь лицом к плечу Хуа Чэна. Дышит неровно и быстро, слишком громко, нарушая тишину совершаемого ими греха. С каждым движением внутри что-то скручивается все туже и туже.   — Вот так, Ваше Высочество… видишь, как хорошо у тебя получается.        Се Лянь жадно упивается похвалой и внутри вспыхивает мятежный огонь. Тот самый, что в юности жил в темных уголках его сознания, сдерживаемый стыдом. Но сейчас принц больше не во мраке и не один. Сейчас перед ним свет.   И этот свет принимает его таким, какой он есть.   Головка члена сочится предсеменем, что капает на одежды Хуа Чэна и капли сверкают на ткани словно жемчужины — непристойная, бесстыдная картина, однако Се Лянь не может отвести глаз.   — Пожалуйста, продолжай говорить, — шепчет принц.    — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — Хуа Чэн скользит руками по груди Се Ляня. — Что мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не последовать за тобой домой сегодня вечером?   — Мм… — Се Лянь содрогается.   Хуа Чэн собирает его волосы в кулак, дергая голову назад.    — Такой раскрасневшийся и распаленный, — шепчет он, опуская голову и проводя кончиком языка по соску Се Ляня.   Принц стискивает его бедрами и грязные, отчаянные стоны срываются с бессильно раскрытых губ.   — Тебе нужно было всего лишь попросить, — мурлычет Хуа Чэн. — Я бы с удовольствием нагнул и трахнул тебя прямо там.    Бедра Се Ляня дергаются от этой мысли. Он еле сдерживается, чтобы не кончить тут же, впиваясь пальцами в плечи Хуа Чэна.   — С-сань Лан, не надо, я…   — Разве не этого хочет гэгэ?   Принц всхлипывает.   — Что-то не так? — невинно спрашивает Хуа Чэн.   — Пожалуйста…    — Пожалуйста что? Мне нужно твое слово, гэгэ.    — Я-я не могу…   — Но почему? Ты боишься, что я скажу нет? — Хуа Чэн тянется назад, но Се Лянь не может сказать за чем. — Разве я когда-нибудь отказывал тебе?   Запах роз единственное предупреждение что получает Се Лянь, прежде чем смазанные маслом пальцы поглаживают вход. Принц пытается увернуться, но его тут же удерживает на месте крепкая рука.   — Хуа Чэн…   — Да, Се Лянь? — теперь голос супруга звучит угрожающе.   Нет. Се Лянь больше не может. Он рвет одежды Хуа Чэна. Он больше не хочет касаться себя сам. Он не хочет медлить. Он не хочет, чтобы его нежили.    Он хочет быть вишенкой.   Он хочет, чтобы его взяли.    Грубо. Быстро. И самое главное, немедленно.    — Пожалуйста… Я не могу. Не могу. Не могу… — рвано выдыхает он, пытаясь раздеть мужа, но завязки путаются при каждой его неистовой попытке их развязать.    Се Лянь не знает, плакать ему или смеяться.   — Не можешь что? — спрашивает Хуа Чэн, искренне удивленный происходящим. — Ты бы мог уже это сказать. Все и так написано у тебя на лице.    — Сань Лан не умеет читать или мне следует его и этому научить?   — Какой нетерпеливый, — усмехнувшись, Хуа Чэн погружает палец в Се Ляня.    Всего лишь один.    Медленно.   И, проклятье, слишком осторожно.    — О Небеса, прекрати! — рычит Се Лянь.   Хуа Чэн замирает.       — Гэгэ, прости. Я подумал, что…   — Мы должны это делать каждый раз?   — Если этого не сделать, тебе будет больно.   — И что? — кричит принц. — Немного боли, ну и что? В мою грудь вонзили сотню мечей, а ты думаешь, что я не смогу вытерпеть вот это?   Невозмутимость Хуа Чэна идет трещинами — но лишь на мгновение, а потом его глаз темнеет и выражение лица становится напряженным.   — Ваше Высочество, я…   Се Лянь обрывает его.   — Ты всегда так терпелив и осторожен со мной, хотя каждую ночь я вижу в Игорном Доме совершенно обратное, так чем же я отличаюсь от всех остальных? Почему все носятся со мной словно я невинная нежная принцесса?   Сердце колотится так отчаянно, что Се Ляню кажется, что оно вот-вот выпрыгнет из груди — но ему нужно высказаться, молчать уже невыносимо.   — Я знаю, что ты сдерживаешься, боишься сделать мне больно, но разве ты спросил меня? Вдруг это именно то, чего я хочу?    — Вот как? — хрипло спрашивает Хуа Чэн.     — Я ведь сказал тебе…  — Се Лянь не может посмотреть на своего супруга, не может смириться с предстоящим ответом. – Я хочу знать о тебе все… так к чему тебе сдерживаться? Я приму все, справлюсь со всем. Даже если я буду плакать или умолять о том, чтобы ты остановился, даже если мне будет больно – с тобой я готов на все.     — Ты солгал мне сегодня вечером? – напрямую спрашивает Хуа Чэн.   У Се Ляня тревожно крутит живот от правды, что вот-вот выйдет наружу.    — Да…    — Если бы тебе было противно, что я причиняю боль другим, то ты сказал бы мне об этом. Так в чем же дело? Это возбудило тебя? Или вызвало ревность?    —… И то и другое.   Воздух становится неподвижным и Хуа Чэн пристально смотрит на него. Лишенный дара речи у алтаря своего Принца.   Се Ляня за горло берет тревога. Едва сдерживая слезы, он тянется к Хуа Чэну.    — Сань Лан, прости… Прости меня, прости, я…   Губы Хуа Чэна прижимаются к его рту. Это быстрый поцелуй и вероятно им он хочет прервать принца, но стоит Хуа Чэну обхватить его щеку ладонью, как сердце Се Ляня пропускает удар.    — Тебе ведь стало легче, – начинает Хуа Чэн и голос его внезапно становится ниже, отчего Се Ляню кажется, что он вот-вот растает. –  После того как ты наконец признался в этом?   Се Лянь кивает.    — Тогда я должен постараться чтобы тебе стало ослепительно хорошо.   Внезапное приземление на постель выбивает из Се Ляня весь воздух. Голова все еще кружится, и он ерзает, все еще опьянённый тем, что Хуа Чэн его просто грубо бросил на постель.    Сам он стоит у изножья кровати, без одежды и украшений.  Под гладкой шелковистой нефритово-белой кожей бугрятся мышцы – он весь как совершенное изваяние одаренного скульптора и Се Лянь оглушен этой красотой.   Неважно сколько раз он видел супруга таким — каждый раз все равно перехватывает дыхание, когда Се Лянь скользит взглядом ниже.   Хуа Чэн забирается на кровать и крадется к нему, словно тигр к добыче.    — Вашему Высочеству следует выйти из сети духовного общения, — говорит он, криво улыбаясь. – Небесам не следует слышать, как тридцать четвертый небожитель будет умолять меня о пощаде.   Неважно угроза это или обещание   — нутро Се Ляня все равно замирает в сладком предвкушении.    — Разве мне стоит стыдиться того, что я пал в схватке с таким достойным соперником?    — Ах, но все предыдущие небожители пали от моего меча, — схватив Се Ляня за щиколотку, Хуа Чэн подтягивает его к себе. – Ты же…   У Се Ляня вспыхивают щеки. Он не может подобрать сколько-нибудь стоящий ответ. Пьянящая смесь предвкушения и возбуждения затопляет разум, мешая соображать.     — Разумеется, если ты сдашься мне сейчас,  разве это сделает мне честь? – говорит Хуа Чэн и этого достаточно.    Се Лянь сдается. Ноги раздвинуты, он раскрыт, словно книга и Хуа Чэн так легко проскальзывает внутрь. Положив руки ему на плечи, Се Лянь закрывает глаза и готовится принять боль… которая все никак не наступает.    — Гэгэ …  — шепчет Хуа Чэн так нежно, что принц уверен, что ему послышалось. Но стоит ему открыть глаза как он видит такую же нежную улыбку. – Если тебе захочется прекратить, сожми это, — продолжает он, касаясь кольца на шее принца. – И я остановлюсь.    Се Лянь кивает. Обычно они ждут, пока тело привыкнет – и начинают двигаться медленно и осторожно. Но не сегодня ночью.   Боль пронзает Се Ляня ножом, когда Хуа Чэн начинает грубо толкаться внутрь без предупреждения. Движения быстрые и безжалостные, так что Се Ляню остается лишь хватать ртом воздух, и полузадушено прохрипеть:    — П-проклятье.   Хуа Чэн выскальзывает из него, и внезапная пустота обжигает, но это длится недолго. Он снова хватает принца за бедра и вновь врывается внутрь с еще большим рвением.    Больно.   Се Лянь проглатывает крик.   Больно.   Внезапно в спальне становится слишком жарко. Слишком душно, почти невозможно дышать и он напряжен, натянут как струна   — спина выгнута тугим луком. Се Лянь хватает ртом воздух и это словно разбивает невидимую печать на губах, высвобождая рвущийся наружу крик.   Больно.    Глаза застилают слезы. Они стекают по щекам обильным потоком и стекают на виски.   Больно.  Больно, больно, больно, больно, больно.   К его щеке тянется рука, стирая слезы.    — Бедное создание, — говорит Хуа Чэн.    Но передышка оказывается недолгой.    Следующий толчок заставляет Се Ляня хвататься за простыни. Он ощущает под собой скользкие объятья шелка, слышит влажные шлепки и сквозь мокрые ресницы видит Хуа Чэна, который двигается внутри него. Но все же Се Лянь потерян между болью и удовольствием, и граница между ними размывается в оттенки алого и розового.     От старых привычек тяжело отказаться.    Хуа Чэн целует его в лоб. Лезвие клинка словно притуплено и раны не кажутся такими глубокими.    — Будь со мной, — шепчет Хуа Чэн.   Се Лянь повинуется. Ему потребовалось немало времени чтобы преодолеть онемение и снова почувствовать свое тело, которое всегда казалось чужим.   Пока не появился Хуа Чэн.   Искристое тепло пускает ростки среди острых лезвий. Он в безопасности. Он во власти над происходящим. Обняв Хуа Чэна, Се Лянь поднимает бедра выше.    Теперь все ощущается глубже, ярче, отчего принц громко стонет.   Он вонзает ногти в спину Хуа Чэна и содрогается, услышав приглушенное шипение. Плечо вспыхивает болью, когда Хуа Чэн кусает его и — будь он проклят, Се Лянь хочет еще.   Принц тянет Хуа Чэна к себе, чтобы прижаться к его губам, однако дергает слишком сильно, и они сталкиваются зубами.    — Вот значит как? – рычит Хуа Чэн в поцелуй, закидывая его ноги себе на плечи.   В таком положении Се Лянь обречен на поражение.    — С-сань Ла…! – имя застревает в горле, когда его захлестывает жаркая волна удовольствия. Он бьется под Хуа Чэном, запрокидывая голову и сорвано крича. – Д-да, да, да, Сань Лан, вот так, да!   Кровать под ними угрожающе содрогается.    — Мое имя?    — Собиратель Цветов под Кровавым Дождем, Непревзойдённый Князь Де… а-ах, проклятье! – задыхается Се Лянь.   Каждое движение задевает внутри чувствительное местечко. Он податлив и послушен, превратившись в неразумное всхлипывающее существо.    — Проси, — командует Хуа Чэн.    — Пожалуйста… пожалуйста, сжалься! Пощади! Я…  — Се Лянь тянется к своему члену, но его рука тут же заведена за голову и пригвождена к кровати невидимой силой.    — Нет, еще рано.    — Х-Хуа Чэн, пожалуйста.   Алые занавеси колышутся перед глазами, которые Се Лянь силится держать открытыми – он так близок к разрядке, что едва соображает.    — Что не так? – звучит холодный голос. – Ты не можешь с этим справиться?   Се Лянь не может дышать, не может думать. Что он должен сделать? Что именно он может сделать? Он во власти Хуа Чэна, а Хуа Чэн безжалостен.    Слезы снова текут по щекам. Сердце колотится, внизу живота болезненно скручивается желание, а бедра дрожат.  Се Лянь отчаянно сжимается на члене.    Все это слишком…   Он сломается.   Разлетится на куски.   Сорвется на крик.   Так, нет. Он вот-вот…    — Проклятье…  — стонет Хуа Чэн.   Се Лянь открывает глаза и видит склонившегося Хуа Чэна, который упирается в постель дрожащей рукой — брови сведены к переносице, а щеки алеют слабым румянцем, несмотря на давно замершее сердце.    — Гэгэ, т-ты, а-ах… Я не могу… не могу, если ты продолжишь…  — хрипит Хуа Чэн.   Только после этого Се Лянь замечает духовные силы, опасно переливающиеся под кожей супруга.    — Прости, прости. Я не знал, я…  — слова Се Ляня обрывает низкий стон.   Хуа Чэн всхлипывает – на самом деле всхлипывает.    Се Лянь почти не верит своим глазам – великий Собиратель Цветов под Кровавым Дождем повержен на колени.    Он обхватывает ногами Хуа Чэна за талию и тянется к его губам для поцелуя.    Силы текут между ними теперь свободным потоком, тугими волнами туда и обратно.    — Гэгэ…  — стонет Хуа Чэн в поцелуй.    Он уже близко – это видно по рваным сбивчивым толчкам, теперь ведомый лишь отчаянным желанием.    — Сань Лан, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты… внутрь. Я хочу…  — Се Лянь задыхается, внезапно наполненный жидким жаром и это ощущение выбивает из легких весь воздух.   Хуа Чэн звучит просто потрясающе, выстанывая его имя снова и снова, заполняя принца своим семенем до последней капли. Се Лянь разумеется готов подождать и оттянуть собственное удовольствие, однако у Хуа Чэна другие намерения.   Схватив принца за челюсть, он прижимается лбом к его лбу.    — Я хочу, мм-м…проклятье, я хочу видеть, как ты кончаешь, — говорит он, хватая ртом воздух.   Затем обхватывает член Се Ляня и сдерживаться уже ни к чему.   Се Лянь кончает так оглушительно, что звенит в ушах. Разум парит где-то высоко, пока тело сотрясает крупная дрожь. Брызги семени попадают им на грудь и пачкают простыни. Се Лянь пытается держать глаза открытыми, но напрасно. Веки закрываются и волны наслаждения, что проходят по телу, накрывают его с головой так сильно, что у него перехватывает дыхание.   Когда Се Лянь приходит в себя окончательно, то Хуа Чэн лежит рядом, ласково поглаживая его по волосам.    — Гэгэ получил желаемое? – спрашивает он.    — Еще нет, — качает головой принц.    — Хм-м? Что ж, ты всегда можешь получить еще больше.    — Не говори так. Звучит, как будто я…  — голова идет кругом, когда Се Лянь щурясь, садится на постели.    — Сражен недугом?   На постели вперемешку лежат простыни и цветы вишни. Подушки, что не оказались на полу, смяты и зажаты у изголовья. В воздухе чувствуется весьма ощутимый запах крови и когда Се Лянь смотрит на свои испачканные пальцы, то не уверен, что это его кровь.   Он поворачивается к Хуа Чэну, который лежит, заложив руки за голову.    — А разве не так, Ваше Высочество? – ухмыляется он.   Конечно, Се Ляню есть что сказать, но в конце концов, он решает, что желаемое находится прямо рядом с ним. Со все еще туманной после оргазма головой, он забирается на Хуа Чэна.   Когда они занимались любовью вот так в предыдущие разы, он терял всю свою смелость где-то между намерением и действиями, однако сейчас, преисполненный вновь обретенной уверенностью в себе, Се Лянь полон решимости.   Однако если и есть в жизни Се Ляня что-то неизменное, так это вечная способность позориться.   Он замирает, и щеки обдает жаром, когда чувствует стекающее по бедрам семя. Ужаснувшись, Се Лянь закрывает лицо руками.    — И-извини, извини, о, Небеса, мне так неловко…    — За что? Я вот извиняться не стану, — Хуа Чэн отводит его руки от лица и не пытается сдержать смех.   На губах Се Ляня появляется слабая улыбка, а потом он смеется и сам.     — Я плох в этих делах.   Хуа Чэн сжимает его бедро.    — Нет, — протестует он. – Ты само совершенство.   Под пристальным взглядом Хуа Чэна, Се Ляню на мгновение кажется, что так и есть.    — Мы можем… попробовать вот так? – спрашивает принц с замирающим сердцем.    — Ваше Высочество, считайте, что я земля под вашими корнями.   В другое время Се Лянь закатил бы глаза на такую дерзкую и двусмысленную фразу, но сейчас он слишком увлечен другой частью Хуа Чэна, а не тем, что изрекает его коварный рот.    Се Лянь обхватывает его член, желая показать себя прилежным учеником – если конечно допустить что учение о правильном бросании игральных костей вообще существует.    Член в руке дергается.    — Мм-м, видеть тебя с такого угла и держать себя в руках… боюсь, мне это не удастся, — предостерегает Хуа Чэн.   Се Лянь надеется, что он сдержит свое обещание и бесстыдно смотрит на мощную длину в своих руках. Принц пытается повторить за Хуа Чэном. Он пытается вспомнить положение пальцев и движения кисти, однако его рука меньше и получается все не совсем так.    Однако, что бы он не делал, видимо получается хорошо, потому что звуки издаваемые Хуа Чэном явно свидетельствуют об удовольствии. Се Лянь дрожит несмотря на то, что внутри все горит. Его собственный член дергается от каждого стона и наконец затвердевает так, что Се Ляню почти больно. Одной рукой он направляет Хуа Чэна внутрь себя.   Принц не спешит. И все же не может сдержать всхлипа, когда снова оказывается растянутым. Сейчас все ощущается глубже, словно в него раньше никогда не проникали.   Говоря начистоту, Пэй Мин предупреждал его. Тело бога войны способно быстро исцелиться от любых ран и повреждений. Се Лянь тогда сделал вид что не слышит его, но сейчас происходящее напоминает ему о словах небесного чиновника – «Каждый раз будет ощущаться как первый!»   То короткое время что прошло с предыдущего раза оказалось достаточным. Рука Хуа Чэна любовно поддерживает его.    — Вот так, Ваше Высочество, у тебя получается просто замечательно.  Слова похвалы искристым током бегут по коже.     — Правда?    — Мм-м, да, восхитительно. Гэгэ просто восхитителен, — стонет Хуа Чэн поднимая бедра так, что оказывается полностью погруженным в Се Ляня.   Внезапное чувство наполненности застает Се Ляня врасплох – член проезжается прямо по простате. Опираясь руками на грудь Хуа Чэна, принц глухо стонет. Он все еще слишком чувствительный после оргазма, это почти больно, но Се Лянь заставляет себя двигаться.   Хуа Чэн выгибается под ним, впиваясь пальцами в бедра Се Ляня.    — Проклятье…   Принц перестает соображать. И странным образом, когда он не думает, то все получается, само собой. Плавные повторяющиеся движения бедер, то, как изгибается тело, даже дыхание – все приходит в гармонию. Очень похоже на боевые искусства или владение мечом. Даже если подводит разум, тело помнит все.    Напряжение нарастает и Се Лянь не может остановиться.    — Сань Лан…   Хуа Чэн смотрит на него как на самое великое чудо, с восхищением и обожанием, отчего у принца сладко замирает сердце.    — Да, Ваше Высочество?    — Потрогай меня, — шепчет Се Лянь. И Хуа Чэн повинуется. Послевкусие первой разрядки еще плещется в крови, тлея слабым жаром и от удвоившихся усилий пламя вспыхивает вновь.    Его стоны превращаются в сорванные всхлипы, когда Хуа Чэн берет дело в свои руки. Се Лянь с благоговейным восторгом смотрит как низ живота распирает от каждого толчка, чувствуя себя таким наполненным и целым, когда Хуа Чэн внутри.     — Быстрее…  — стонет принц. – Да, о-о да, Сань Лан… да, вот так.    — Вот так? Ты снова хочешь кончить для меня?    — Мм-м… да, — выдыхает Се Лянь, сжимаясь на члене.   Хуа Чэн отвечает на это своей уловкой. Он прижимает ладонь к животу Се Ляня, сладко шепча:     — Хороший мальчик.    Се Лянь теряется, поглощенный неописуемым порывом. Он захватывает его с головой, течет по венам вместо крови, опутывает нервы искристым током пока принцу не начинает казаться, что тело вот-вот растворится.   Все что он видит – ослепительная белизна. Все что он слышит – нежный голос Хуа Чэна. Блаженство. Чистое и абсолютное блаженство.   Но ему не дают отдышаться.   Хуа Чэн переворачивает его, вжимая в постель и доводя до изнеможения, толкаясь внутрь сзади.    Волны духовных сил переполняют Се Ляня. Он чувствует, как сознание медленно покидает его, однако он заставляет себя держаться. Если бы он мог кричать, то кричал бы, однако голос уже сорван. Хриплые всхлипы мешаются с влажными звуками и семя течет по бедрам с каждым толчком.   Се Лянь не помнит уже сколько раз он кончил. Три? Четыре? Пять раз?   Когда принц открывает глаза то в ушах звенит, а перед глазами словно туман. Он неподвижно лежит на постели, слыша лишь свое неровное дыхание. Волосы прилипли ко лбу, но он слишком устал, чтобы попытаться их смахнуть.   Что-то твердое зажато в ладони. Холодное и круглое, сделанное из пепла. Когда он успел его схватить? Он не помнит.   — Гэгэ? — голос Хуа Чэна сладок словно мед. Он убирает волосы с лица Се Ляня и зовет снова. — Гэгэ?   — Мм? — все, на что способен ошарашенный Се Лянь.    — С тобой все хорошо? — Мм.   Проходит пара мгновений — по правде говоря, Се Лянь не следит за временем — прежде чем его поднимают с постели. Хуа Чэн заботливо держит его на руках и внезапно из-за его спины возникает облако серебристых бабочек.   — Сань Лан! — Се Лянь испуганно вздрогнув, судорожно цепляется за Хуа Чэна.   — Я здесь, Ваше Высочество.   К облегчению Се Ляня, Хуа Чэн никуда не исчезает. Принц видит, как бабочки опускаются на кровать и принимаются убирать беспорядок. Они разлетаются в стороны, когда Хуа Чэн опускает Се Ляня на свежие шелковые простыни. Затем Хуа Чэн обтирает Се Ляня тканью, смоченной в теплой воде. Его прикосновения невероятно нежны и ласковы, почти благоговейны.    — Мне нужно заплести твои волосы заново.   Се Лянь садится, чтобы прижаться к его губам.   — Завтра.   Хуа Чэн улыбается в поцелуй, мягко толкая обратно на постель. Сильные руки обнимают Се Ляня и кажется, что пространство в этих объятьях было создано именно для него.   Уткнувшись лицом в волосы Хуа Чэна принц гладит их и пальцы находят прядь с красной бусиной. Зажав ее в ладони, Се Лянь улыбается.   — Сань Лан, твой долг уплачен?   — Ничуть, Ваше Высочество.   — Значит, я могу потребовать еще?   Это заставляет Хуа Чэна заинтересованно встрепенуться.    — Так скоро?   Несмотря на то, что он безумно устал, у Се Ляня еще остаются силы покраснеть.   — Нет-нет, я не об этом.   Хуа Чэн улыбается и накрывает их обоих одеялом.   — Чего бы хотелось гэгэ?   — Почитай мне перед сном.    — Хм-м, а что именно?   Се Лянь закрывает глаза.   — Пусть Сань Лан выберет сам.   Хуа Чэн тянется к потрепанной книжке у кровати. Это одна из тех, что Се Лянь нашел, когда собирал мусор незадолго до возвращения Хуа Чэна — и ох, ее страницы были пропитаны слезами принца, когда он читал ее впервые.   И их теперь уже успокаивающее тепло все так же чувствуется на щеках.   Се Лянь прижимается ближе, убаюканный звуком голоса своего супруга, пока тот читает: «Некогда жил да был могущественный Князь Призраков, что держал в страхе Небеса и правил на земле, однако в его сердце жила неутолимая жажда…»   — — Конец –  

Сказка о Князе Призраков и его вишневом дереве.

 

Некогда был могущественный Князь Призраков, что держал в страхе Небеса и правил на земле, но все же сердце его желало большего. В своей смертной жизни он искал одну вещь и после смерти поклялся найти ее.   Но кто полюбит чудовище?   В один день, когда он посетил царство смертных, Князь Призраков увидел старое вишневое дерево. Его ветви были переломаны, листья увяли и пожухли, но Князь Призраков знал, что это дерево не простое, поэтому взял его с собой и ухаживал за ним, пока оно не ожило.    Каждую ночь он сидел у дерева в ожидании, когда оно зацветет. Дерево становилось все выше и выше, покрываясь густой зеленой листвой, но никогда на ветках не появлялось ни цветов, ни плодов. Прошли столетия, но надежда Князя Призраков все же не угасла. Любой другой уже решил бы, что от дерева нет никакой пользы. Что оно самое обычное и непримечательное. И все же, Князь Призраков ждал и верил.   Пошли слухи что он сошел с ума, однако Князь Призраков не обращал внимания, потому что знал. Знал, что, когда придет время, дерево зацветет.   Затем, в одну из ночей, он как обычно пришел к дереву. В этот раз, однако его ждало не дерево, а человек одетый в белое. Он легко и изящно поднялся на ноги, чтобы поприветствовать Князя Призраков.     Человек был невероятно красив – с кожей, подобной белому фарфору и длинными шелковистыми волосами, в которые были вплетены цветы. С нежных розовых губ слетели слова:   — Ты верил в меня, когда все остальные утратили веру.   С нежной улыбкой он протянул руку и на его ладони лежала одна-единственная алая вишенка.   Как видите, дерево было весьма особенным. В его нутре скрывался дух одинокого Божества, чья жизнь была полна боли и утрат. Забытый миром, он заточил себя в дерево, в надежде что кто-то сможет его освободить. Только тогда Божество сумеет расцвести.    Увидев это, Князь Призраков рухнул на колени. Все эти ночи он был не одинок.  Бог встал рядом с ним на колени, протягивая вишенку и сказал:   — Я заставил тебя ждать так долго, но обещаю, что плодов будет еще больше.   Князь Призраков ответил:   — Нет ничего слаще первого плода и для него нужно время, но я готов ждать целую вечность, чтобы разделить его с тобой.   Они съели вишенку вместе в саду и с той ночи никто из них больше не был одинок.   Говорят, теперь каждую весну, Князь Призраков и его небесная невеста возвращаются в сад чтобы посадить новое вишневое деревце в честь своего союза.   Всегда вместе, всегда неразлучны.   Именно поэтому вишенки всегда растут парами, друг без друга им нельзя.    Жизнь и Смерть.   Муж и Жена.   Бог и Призрак.   Плоть и Прах.