Безысходность

Это был четвёртый. Хрупкое и вялое тело, изуродованное собственной кровью, упало наземь, содрогнулось ещё пару раз. В окружающем и пустом мире мгновенно стало тихо, скрежет клинка исчез, стоило юноше воткнуть чужой меч в почву, прямиком рядом с мертвецом. Четыре несчастливое число. Созвучно смерти. В деревне, где все друг друга знают, едины и суеверия. Гостей не должно быть четверо. Не должно быть четыре ребёнка. Ясуо четвёртым не стал, однако в лице остальных оставался голосом несчастья, каким-то недопониманием или ошибкой. То, чего не должно быть. То, чего следует избегать. Юноша услышал чьи-то стремительные шаги. Когда очередной мечник нападал со спины, норовился поскорее вонзить клинок в чужую плоть, время замедлялось. Но эти люди никогда не нападали толпой, а стоило бы. Вырезать, даже если неохотно, каждого по одиночке давалось в разы проще, даже когда не успевал отойти от прошлого нападающего. У Ясуо тяжело поднималась грудь, сердцебиение не давало покоя, с парой чего-то неприятного и ужасающего, давящего внутри груди и живота. После первого подкосили ноги, меч выпал из рук, лицо содрогнулось в ужасе. Затем стало проще. Но всё также тошно. Убивать тех, кто больше всех стремился поливать грязью, было не так жаль, нежели тех, кто лицемерно одаривал комплиментами, а затем стремился поскорее сорвать с провинившегося шкуру. Эти лица все одинаковые, но вторые подарили в своё время хоть какую-то надежду в собственную значимость. А потом их бесстыжий рот проклинал мечника похлеще, чем осмеливался до случившегося. На это юноша уже никак не реагировал. В детстве встревало сплошное непонимание, ему на замену пришло разочарование: то ли в себе, то ли в людях, которые не уставали видеть в человеке исключительно недоразумение и отчаяние вместо лица добросовестности и хоть какой-то доблести. Упрямство работало как защитная реакция, особая борзость помогала бороться с издёвками, а потом стало попросту всё равно. Он уже ничего не изменит. Изменить суждения людей можно было поступками. Что-то хорошее игнорировалось. Успехи хоть в каком-то деле сводились к всеобщей зависти, косым взглядам, озлобленным практически всегда и везде, где бы юноша не находился. Но на ошибку все откликнулись сразу, не давая тому всякой передышки. Четверо за первую половину дня. Сколько человек сумело догнать мечника вчера он не помнил. Тихие шаги сменились на чей-то крик. Ясуо. В какой бы интонации и контексте не произносилось это имя, к хорошему оно никогда не приводило. Несчастье; даже если бы его назвала так собственная мать, было бы не так больно. От своего имени становилось так же тошно, как и от собственноручно убитых, когда в первый раз юношу чуть не вырвало. Никакие тренировки не могли сравниваться с реальным убийством. Когда он увидел мёртвого старика, было не так ужасно, нежели когда вонзил клинок в плоть человека, которого видел каждый день. Благо первую жертву юноша не мог назвать своим другом. Больше всего он боялся, что на смену гнусным лицам из школы придёт единственный, настоящий друг. Тот, с кем в последний раз Ясуо неудачно простился, провёл гневным взглядом, не зная, что после не сможет посмотреть ему в глаза, что-нибудь объяснить. Единственный человек, в которого юноша мог поверить, не был бы рад их встрече, и поступил бы также подло, как и остальные. Ясуо отразил удар меча, стоило только обернуться. И брат поступил бы так же. Напал бы со спины. В глазах очередного нет ничего, кроме злости и какого-то удовольствия внутри. Ясуо понял это давно. Всех этих людей забавлял каждый случай, когда с юношей случалось что-то плохое, возбуждала любая возможность напомнить тому о собственной никчёмности. Впрочем, в бою они тоже позволяли одолеть себя не противнику, а в первую очередь эмоциям. Хотя и сам мечник недалеко ушёл. Он не успел проститься с мертвецом, привести мысли в порядок, как в очередной раз приходилось скрещивать клинки, уклоняться от резвых ударов и вкладывать эту самую резвость и в собственные движения. Не получалось. Руки дрожали. Пыль лезла в глаза, чужая и своя же кровь смешались на лице, когда самодовольному нападающему удалось задеть юношу. Этот мерзавец задевал его и до этого, но только словесно. Прикончить его хотелось больше остальных. — Ёнэ скоро найдёт тебя. Ясуо не хотелось поддаваться удивлению, но глаза невольно распахнулись, пока противник противно ухмылялся. Задаваться вопросами о том, правда ли это или очередное давление на чужие слабости, не было особой необходимостью на данный момент. Пришлось это понять. От резко вступившего в ход адреналина боль от колкой раны никак не чувствовалась; единственным чувством, на которое можно было полагаться, была исключительная ненависть, которая заставляла кровь идти быстрее, отчего собственные удары становились резче и тяжелее. Но без безрассудства. Несмотря на импульсивность, жизнь в постоянных насмешках, кажется, научила реагировать на них проще. Во время битвы уж тем более. Окровавленный от прошлых жертв клинок умело задел чужую грудь, ловким ударом рассек плоть. Насмешливое лицо сменилось невменяемым ужасом, пока от скопившегося напряжения мечник сильнее сжал рукоять, отходя назад. Секунда, и мертвец повалится вперёд, как и прошлые лица до этого. Все одинаковые. Одинаково рвутся показать мастерство, и всё также одинаково падают наземь, утопая в грязи и собственном бесчестье. Все эти жертвы, даже если заслуженные, исключительно из-за него. Из-за его неосторожности и импульсивности. Смерти человека рядом хотелось больше всего, но юноша всё равно сжал зубы, непроизвольно падая на колени. Как и после первого убийства, клинок выпал из рук. Дыхание стало тяжёлым, застало врасплох резкое чувство тошноты и ком в горле. Тело стало больно увесистым, мерзотное ощущение собственной слабости не давало покоя даже после условной победы в поединке. Это был он. Легендарный ученик Соумы, на чьих руках сплошная грязь, чьё лицо не выражало ничего, кроме отчаяния, чьи глаза постепенно слезились, неприятно смачивая загустевшую на щеках кровь. Его недаром звали только недоразумением. Он стал олицетворением слабости, безысходности и ненужности. Его нигде не ждут. Жалкие люди умело распространяли всякие слухи и сплетни, а весть о бежавшей убийце явно распространилась по всей Ионии. Куда бы он не пошёл, повсюду косые взгляды, вечные отказы в любой банальной просьбе, всеобщее непринятие. Вся эта земля против него самого, всё его существование — исключительное противоречие. Он больше не мог так умело дерзить, так бессовестно вести себя, даже неосознанно, чтобы хоть как-то облегчить самоощущения. Наедине с собой и своей слабостью больше не было никакого выхода. Ясуо почувствовал резкое жжение в области плеча. Боль, которая исчезла с момента удара, неожиданно напомнила о себе. Рука коснулась правого плеча, вместо привычной текстуры ткани почувствовала что-то больно тёплое. Мечник попытался встать, немного пошатываясь. От раны непроизвольно сгибался, второй, уже онемевшей, рукой едва брал меч в руки, нелепо пряча в ножны. Он не знал, куда направляться, кого ждать на этот раз, куда прятаться от самобичевания и своей уязвимости. Впереди лишь тупик.