«Take me to Church»

      Удар. Он бьёт её голову о стену. Я слышу это и сжимаюсь сильнее, ощутимо вздрагивая всем своим существом. Вокруг темно и пыльно. Единственный источник света – тонкая полоса под закрытой дверью. Грязь прилипает к коже, деревянные половицы оставляют царапины на руках и ногах, впиваются занозами в нежный детский покров, но я продолжаю лежать, боясь лишний раз пошевелиться. Слишком пыльно. Хочется чихать, разойтись истошным кашлем, пока легкие с противным хлюпаньем не упадут рядом, оставляя меня без возможности сделать даже короткий судорожный вдох. Зажимаю рот ладошкой, впиваюсь короткими ноготочками в краснеющие от безмолвно пролитых слез щеки.              Снова удар. Дверь с гулким хлопком отворяется, чудом не слетая с хлипких, проржавевших за годы петель. Она падает на пол, раздирая ладони в кровь, оставляя багряные отпечатки своих исхудавших рук. Она оборачивается, смотрит точно на меня, в мои крохотные серебряные бусины глаз, остекленевшие от соленой влаги. Но я не вижу Её лица, лишь смазанные очертания того, что должно было быть им. Синеющие пятна, подобно какой-то заразе, покрывали Её тело с головы до ног, не оставляя ни единого живого места. Я слышу тяжелые шаги, эхом разносящиеся по всей комнате. Она оборачивается на открытую дверь, а я вовсе перестаю дышать.       Запах дешёвого алкоголя ударяет в нос, выжигает слизистую, вытесняет из лёгких пыльный воздух, заменяя его собой, почти удушая. На глаза наворачиваются новые слезы, когда старые даже не успели высохнуть. Он заходит в комнату, сжимая в своих жирных грязных пальцах зеленое стекло пустой пивной бутылки. Он такой же безликий, как и Она, но вызывает лишь одним своим видом неподдельный животный ужас, какой древние люди испытывали перед лицом опасного хищника. Бутылка выпадает из Его рук, звонко ударяясь о пол, не разбившись. Стекляшка покатилась по неровным половицам как по ухабистым дорогам, закатываясь под обветшалую кровать. Холод обжигает мою и без того заледеневшую кожу. Я кривляюсь сквозь слезы, не смея отпихнуть от себя бутылку. Слишком страшно издать шум, привлечь к себе внимание.       Он делает шаг, пьяно шатаясь из стороны в сторону. Деревяшки жалобно заскрипели под Его тяжелой ногой, треща, грозясь надломиться точно посередине. Непокоримой скалой он возвышается своей огромной фигурой над Её хрупким, дрожащим телом. Она пятится, пытаясь отсрочить неизбежное. Тонкая, покрытая грязными пятнами ткань платья цепляется за неровности половиц, нещадно разрываясь на лоскуты. Её спина упирается в кровать, точно там, откуда я могла видеть всё то ужасное, что происходило перед моими глазами.       Я чувствую, как пол подо мной перестал дрожать. Он остановился совсем близко. Еще один или два шага, и Он легко бы раздавил мое маленькое тело, даже не заметив. Его медвежья лапа резко хватает Её волосы столь сильно, что я почти слышу, как грязные кофейные пряди выдираются из головы с корнями. Он тянет Её на себя, заставляя встать на изуродованные многочисленными шрамами колени. Она отчаянно хватается за широкое запястье, царапая своими изгрызенными ногтями, всеми силами пытаясь заставить Его отпустить Её. Он начинает что-то истошно кричать Ей в лицо, брызжа слюной и воняя перегаром. Но вся его речь кажется мне лишь бессмысленным набором звуков, лишь отдаленно напоминающую человеческую речь. –Я з—ю –о о—пря—тся -од кр—ат-ю!       Она кричит в ответ, в жалкой попытке достучаться до подобия разума, уже давно сгнившего в Его пропитой спиртом голове. Кричит почти моляще, захлебываясь собственными слезами. Но я не понимаю смысла её мольбы, такой же размытой и абстрактной, как и Его бессвязная речь, лишь из интонации понимая попытку спасти и защитить. –Не –огай -ё!       Он швыряет Её в сторону, словно та совсем ничего не весит. Она пытается подняться, тянуться в последней попытке остановить, но было уже слишком поздно. Он опустился вниз, заглядывая под кровать, заслоняя собой всё поле зрения. Он смотрит на меня, дрожащую, плачущую и обмочившуюся от страха девочку. Он выдирает меня из моего убежища. Я чувствую, как под его рукой хрустят мои тонкие кости.

***

      Мокро. Вдыхаю спёртый, тяжелый воздух, оседающий неподъемным грузом глубоко в легких. Я чувствую мокрые простыни, противно хлюпающие от каждого малейшего движения, липнущие к моей обнажённой коже. Я больше не ощущаю на себе приятную мягкость ночной сорочки, обволакивающей все мое существо перед тем, как я погрузилась в царство Морфея. Я пытаюсь пошевелиться, осмотреться вокруг, но оказываюсь почти неспособной этого сделать, лишь судорожно дергаясь в отчаянной хватке чужих рук, сжимающих тонкие щиколотки, хрупкие запястья. Я могу лишь беспомощно смотреть в тускло освещенный потолок, алое мерцание пламени свечей.       Я не могу видеть, но я все еще способна слышать. И я вслушиваюсь, внимательно, подобно хрупкому раненому зверьку, затаившемуся в своей маленькой глубокой норке, в ожидании, когда злой хищник уйдёт прочь от его убежища. Но мне негде прятаться, всё моё тонкое, обнаженное существо предоставлено взглядам присутствующих, чьи голоса вырываются из их грязных ртов, отталкиваясь от стен маленькой детской комнаты девочки – подростка, заползая в уши червями, копаясь в мозгу как в сырой от проливного дождя земле. Их уста молвят одни и те же речи: кто-то громче, кто-то тише, кто-то грубее, а кто-то мягче, словно пытаясь погрузить мой разум в непроглядный туман, укутать моё трясущиеся тело в бархатное одеяло. Но от чего-то именно этот, ласковый, почти ангельский голос чудится мне самым что ни на есть отвратительным.       Я кричу. Раздираю нежное горло в кровь, пытаясь заставить Его заткнуться. Я почти не слышу хруста позвоночника, выгибаясь дугой на пружинистом матрасе в отчаянной попытке вырваться из цепких лап, удерживающих меня на месте. Но все старания тщетны, хватка на моих конечностях становится только крепче, почти ломающей кости. Я тяжело дышу, но с еще большим рвением начинаю дергаться. Несколько свечей с глухим стуком падают на пол, затухая, покрывая доски пятнами быстро сохнущего воска. Кто-то вскрикивает, когда горячая субстанция попадает на незащищенные участки кожи. Это невольно вызывает злорадный, почти истерический смех.       Комнату заполнил неразборчивый гомон, но даже через пелену сотен голосов я бы смогла услышать один из них. Женский, мягкий, убаюкивающий голос, одним своим взволнованным присутствием словно погружающий меня в то время, когда я еще не оказалась прикованной к собственной постели чужими руками. Пока я не оказалась здесь по Её вине. –О--ц Дж--мс, -сё --р--о?       Тон, с которым Она обращается к Нему, чувствуется предательством, от которого норовят навернуться слезы. Почему из всех людей именно она так поступила со мной? Почему? Почему!? –К-не-но, М-р--рет, э-о ---сто ре---ия д—во-а в -ё хр-п-ом т-л-. По--рь-е, бе--ок-ться не - -ем…

***

      Свет почти выжигает глазницы, заставляя беспомощно щуриться в попытке разглядеть хоть что-нибудь. Белый заполонил собой всё пространство, лишь изредка позволяя увидеть проблески чего-то нежного, бирюзового. Вокруг слишком чисто, воздух наполняет запах лекарств и моющих средств. Я морщу нос, кривясь от смеси ароматов, но продолжаю упорно вглядываться в пелену искусственного освещения.       Постепенно очертания становятся более явными. Я вижу окно, погода за которым почему-то кажется мне слишком радостной, совсем не подходящей окружающей атмосфере, но я не помню, почему. Я вижу кровать, белое одеяло, неестественно изогнутое, словно под ним кто-то лежит, вижу бирюзовую подушку – то самое яркое пятно во всей этой светлой массе.       Я вижу Её. Четко и ясно, как не видела никого раньше. Бледная, исхудавшая, но всё такая же прекрасная, как в нашу первую встречу. Дыхание сбивается, пульс ударяет по ушам, как молот по наковальне в руках кузнеца. Я пытаюсь отступить на шаг, отвернуться, сделать что угодно, лишь бы не смотреть на неё снова. Нет! Пожалуйста, нет, я не должна быть здесь! Только не снова!       Её тонкие, иссохшие губы кривятся в уставшую, добрую улыбку, какой она улыбалась всем. К горлу накатывает ком, который я не в силах проглотить. Её руки мучительно медленно ложатся на грудь, пальцы сцепляются в жалком подобии молельного жеста. Она открывает рот, собираясь сказать то, что я и так знаю. Собираясь сказать то, что я не хочу слышать. Заткнись! Пожалуйста, только не говори ничего! Я не хочу! Только не снова!       И только Её из всех я слышу, ясно и отчётливо. –Помолись со мной, Анастейша… ***       В ту ночь лисью башню пронзил девичий крик. Анастейша проснулась в холодном поту и с замершим сердцем.