Давай дружить?

— Серый, блин, просыпайся… сколько можно в обморок валиться… Заботливо уложенный на диван-раскладушку Серёжа просыпается не сразу — а когда просыпается жмурится, натягивая одеяло на краешек носа, как в детстве. — Отвали, Волков, никуда я не пойду. На душе становится легче. Несмотря на всё, это всё ещё капризный, колючий Серёжа, которого он хорошо знает. — Пойдёшь. Я баню растопил и кашу тебе сварил, гречневую, с тушёнкой. Ты как сам вообще? Голодный? Серёжа как бы невзначай тянется пятернёй к поблекшим рыжим волосам, старательно скребёт отросшими ногтями. — Видеть тебя не хочу. В груди болезненно колет. Как так — не хочет? Не соскучился за пять лет?! — Злой, это ты что ли?..– аккуратно прощупывает почву Олег, присев на краешек дивана. — Сам ты злой. Я Чумной Доктор. Я справедливый. Это вы все идиоты. И ты тоже идиот. — Ну и имя у тебя. — А мне плевать, что ты думаешь о моём имени! — Серёжа, снова презрительно обжигая плавленным золотом, вскакивает, закутанный в одеяло, как в халат. — Этот проклятый Гром разрушил мою империю справедливости, и мы должны наказать его! Как ты не понимаешь, тупая твоя башка?! Посмотри, Что он с нами с Серёжей сделал! — в голосе бурлит жгучее негодование, почти клокочет в горле. Олег не сдерживает зевок. — Слушай, Серёж, или как там тебя, чахоточный аптекарь, давай ты сначала помоешься, поешь, попьёшь чай с молоком, а то оно скиснет если не допьём, и потом мы обязательно поговорим о том, кто тебя чем сильнее обидел, ладно? Баня остынет. А я тоже вообще-то побриться и помыться хочу. Злой взвывает совершенно разочарованно и отчаянно, падая обратно в постель и опять чешет башку. — Волков, ты тупой, уйди, не беси меня! — ноет он. — Я думал, ты только и можешь что людей резать, а ты даже на это не способен! ЭЙ, А НУ МЕНЯ ОТПУСТИЛ, ОТПУСТИЛ Я СКАЗАЛ, ИСПОЛНЯЙ ПРИКАЗЫ, Я ТЕБЯ НАНЯЛ! — Если Магомед не идёт к горе, то гора идёт к Магомеду. — с невозмутимостью камня Олег подхватывает своего шизика на руки, и пока он не додумался как выпутаться из своего кокона, тащит в направлении кухни. — голову осторожно, она у тебя и так набекрень, а тут ещё проём узкий. Да не вертись ты, ещё уроню, свернёшь шею, сдохнешь зря, а бабки мне так и не заплатишь! Тфу ты. Олег с усилием толкает входную дверь ногой, и они с Серёжей оба невольно прищуриваются от неуклюже завалившегося набок неба солнца, пятнышками пробивающегося через листву и пронзая лучами сквозь стволы и ветви. В лицо ударяет приятная свежесть. Всё так же сладко щебечут птички, где-то вдалеке даже выстукивает дятел. Краем глаза Олег поглядывает на кустик, возле которого свежераскопанная земля, посыпанная солью и содой. На всякий случай. Чтобы и падальщикам нюх отбить, и неотпетую душу оставить там, на три метра глубже. Ну, мало ли. Им с Серёжей тут ещё жить. Из размышлений вырывает упавшая на нос откуда-то сверху божья коровка. Олег морщится, и насекомое тут же улетает, выписывая плавные пируэты в воздухе. Как же тут зелено, прохладно и хорошо. Лучше, чем в пустыне, это уж точно. –…Ты со мной только ради денег, неблагодарный ты пёс.– возмущённо бубнит Серёжа, окончательно выдёргивая из мечтаний, и Олег вспоминает, что, вообще-то, тащит его в баню. — Ага. У тебя из не арестованного имущества резинка для волос и вот эта рубашка. Как скажешь, сибироязвенный врач. — Я ЧУМНОЙ ДОКТОР!!! — противно верещит Серый, пытаясь отбрыкаться, и Волков не может не расплыться в улыбке, а потом и смех сдерживать становится трудно. Ну нельзя над больными смеяться, нельзя! Серёже, вообще-то, сейчас очень плохо! И всё-таки, его предположение о том, что Олег с ним ради денег, действительно смешное. Серёжа сам по себе уже дороже любых денег. Жаль только, что чтобы понять это, ему понадобилось так много времени. Хорошо, что теперь есть возможность всё исправить. До бани не так далеко топать с этой извивающейся коброй на руках, и слава богу. Олег остальной участок пока не видел, но уже сейчас он кажется довольно большим. Повезло, что обнесён забором, видно, где конец. — У тебя же был этот, клюв такой, да? Как у голубя. — Как у вороны! — обиженно сопит голубь. Олег снова посмеивается и почти без усилия слегка подкидывает его на руках, чтобы перехватить поудобнее. — Птенчик, открой, пожалуйста, дверь. У меня руки заняты. — ласково воркует Волков. Кто бы мог подумать, что он так умеет. Сам от себя не ожидал. — А у меня запутаны! — Ну тогда осторожно. На ногах, надеюсь, стоишь. В предбаннике тесно и одному, так что Олег быстро разувается, и в носках заходит в горячий пар как был, в одежде. Жара почти привычна, до лёгкой ностальгии. — Чего ты всё чешешься, бросай одеяло, иди сюда, покажу что где! — Да потому что чешется! — снова ноет Серёжа. Жалко ведь его. Правда, от всего сердца. — Не переживай, разберёмся. Смотри, тут вот мыло есть, я старое убрал, им стирать будем только, и новое тебе достал, чтобы не было противно. Вот тут бочка с холодной водой. Над печкой, вот здесь, греется горячая, очень аккуратно с ней, не обожгись, и кран голой рукой лучше не трогай, вот этой варежкой открывай. –Олег хмурится, пытаясь вспомнить, про что ещё стоит сказать. — Бритвы я нам купил, щётки тоже, пасту ещё тебе мятную… полотенца ты в предбаннике видел… блин, да что ж ты чешешься, вшивый что ли?! — Волков, я не могу, мне плохо! — жалобно кривит лицо Птенчик и чуть не плачет. — сделай что-нибудь! Сердце болезненно сжимается от жалости. — Иди сюда, мескен. Щас посмотрим. Давай, поближе к свету, на лавку сядь. Не хнычь, говорю, ты же чумной доктор, в конце-то концов!.. Олег склоняется над ним, стоя за спиной, аккуратно перебирает спутанные рыжие прядки — он помнит их шёлковыми, мягкими, а теперь волосы у Серёжи тусклые и грязные. Птенчик затихает, перестаёт возиться и хныкать. Расслабляет плечи. Дышит спокойнее. Кажется, всё-таки доверяет. Олег прочёсывает пряди пальцами аккуратно, почти нежно, чтобы не сделать хуже, не зацепить колтуны, но всё равно слышит сквозь потрескивание дров в печке тихий судорожный вдох. — Больно? — Нет… не отвлекайся. Кажется, Олег начинает догадываться, что происходит — только он хочет отпустить комментарий о том, что птичкам нравится, когда им чистят пёрышки, как обнаруживает ползущие по волоскам чёрные точки. Невольно кривит лицо. — Бля.– внезапно даже для себя вырывается как-то само. — В смысле «бля»?.. — Серёженька кажется, притих основательно. Едва шепчет. — Реально вшивый, Серёж. Я не шучу. — Фуу…– разочарованно тянет он. Совсем поник. — отстригай эту мерзость. Рубинштейн сволочь. — Не могу не согласиться. — найти бы, чем ему теперь эту мерзость отстригать… — Только дверь открой, мне жарко… — Ха, то есть я сорок минут топил, чтобы ты мне тут за десять всё выветрил?! Снимай свои лохмотья, стели на лавку, иначе подметать тут будешь сам! И парься, может из тебя Шайтан весь и без таблеток выйдет. — для придания убедительности своим советам, Волков угрожающе щёлкает найденными на полке ножницами, немного подржавевшими, но в целом рабочими. Кажется, это даже работает: Серёжа смешно цепляет свою рубашку с болтающимися рукавами за нижние края, скрестив руки, и, словно упаковку с подарка, разворачивает рубашку наизнанку. Он замечает поджатые тонкие губы, когда Серёжа — Птичка — действительно стелит рубашку на скамью, прежде чем снова отвернуться от него к свету. — Сам ты шайтан в лохмотьях, Олег. Стриги уже, не могу больше! — Сейчас, погоди немножко. Влажная жара душит, питоном сдавливая кольцо на шее, и Волков сбрасывает его с себя вместе с футболкой — грубо подцепив за шиворот под загривком и сдёрнув. Вроде полегче. Ножницы разевают клюв и кусают, кусают, кусают блеклую медь волос. И Олегу жалко, жалко, жалко. Зато теперь видны острые Серёжины лопатки. Сутулая спина. Пара торчащих позвонков на шее — привык наверное сидеть за компом согнувшись буквой Зю. Видно даже почти незаметные светлые пятнышки знакомые ещё с детдома, очертаниями чем-то напоминающие крылья, и родинки на плечах — так и напрашиваются на поцелуй-другой. — Не слишком жарко? — может всё-таки перегнул?.. Всё-таки чёрт знает, как оно Серёже после условий психушки. — Стриги. — тихо бурчит в ответ. — Хорошо. Я быстро. Потом выйду. Мало-помалу, Серёжа остаётся совсем обкоцаный, как рыжий дворовый кот. Всё равно красивый. Немного подлечить его — и всё будет хорошо. — Ты извини, пожалуйста, как смог… всё-таки не моя специальность… Зато чесаться не будет. — он мягко проводит пятернёй по глупо топорщащемуся ёжику рыжих волос. Смешной. Олег кладёт ножницы обратно, и ладони ложатся на повёрнутые вперёд лопатки, бережно расправляя плечи Серёжи, и машинально массируя. Он немного понижает голос, заискивая. — …от смирительной рубашки избавимся, может? Я тебе и футболки купил. Побольше на два размера, как тебе нравится. — Делай что хочешь, Волков. Что-то он совсем тихий. Обиделся, точно обиделся. Даже не обернётся. Но сам ведь сказал резать! Серёжа встаёт, и утыкается взглядом в пол. Что ж, пусть дуется. Чёрт эту птицу разберёт. Рубашку вместе с рыжими волосами Олег сжигает тут же, в печке. Одного беса в Серёже достаточно, больше — не надо. По пути к машине в сумерках белой ночи за одеждой для Серёжи, Олег, к своему удивлению, слышит злобное кудахтанье. Думал, что уже с этими птичьими закидонами Серёжи ему мерещится. Зашёл за дом — оказалось, в паре метров стоит огороженный курятник. Не веря, Олег подходит ещё ближе. Твою ж мать. Оказывается, тут был курятник. Настоящий. С курицами. В том числе с одной большой и чёрной, которая решила уставиться на визитёра красным стеклянным глазом. Жуть. Ещё немного поглазев на несушек, Олег всё-таки решает, что разбираться с этим стоит уже завтра и спешит к своему подопечному. — Серёж, я тут тебе принёс ещё штаны и обувь, ты ж босой– БЛЯТЬ! Машинальным движением Олег рефлекторно выбивает из чужих рук оружие и берёт на удушающий. Ножницы. Он ждал, пока Олег положит ножницы. Их Волков отпинывает подальше, прежде чем всё-таки отпустить Серого. — Блять, да за что?! И нахуя?! — Ты меня явно из этой глуши возвращать в город не собираешься. Грома убить не поможешь. Телефон ты мне не даёшь, чтобы я уладил всё сам. Раз не хочешь меня слушаться — так получай. Мудак. Ты мне вообще не нужен. — преисполненный чувства собственного достоинства, Птах гордо поднимает упавшее на пол полотенце и снова обматывает им бёдра, прикрывая своё достоинство. Долбанутый. — я тебе тут вообще-то одежду принёс! Вшей тебе отстриг! Я тебе гречу сварил! А ты — с ножница́ми на меня кидаться?! — а ты думаешь, купил мне дешманские шмотки, криво отрезал волосы, сварил кашу — и прощён, Волков, а?! С отстриженными волосами он ещё более колючий. Олег неуверенно молчит. Смотрит на замученное лицо и безумные, злые, правда очень злые жёлтые глаза. –…Да какая блин разница, башкой хоть думай! Ты ж тут без меня с голоду помрёшь, если тебя раньше медведи не сожрут! — в голосе отчаяние от понимания: он до него не достучится. Серёжа и раньше-то был упёртый и обидчивый. А щас ещё и мстительный. Пиздец! Его! Ножница́ми! — Спасибо за одежду, отличные рефлексы, иди сам свою гречу жуй. — Стервец. — скрип зубами. — Предатель и дебил. Выйди, я переоденусь. — Да пожалуйста. Взвинченный донельзя, Олег хлопает дверью и принимается по-звериному нарезать нервные круги. То есть, как заколоть его — так это мы с голой задницей за милую душу. А как переодеться, его величеству Пернатому Заду нужно немного личного пространства. «Имя моё — Терпение, фамилия — Малое…» — бубнит Олег под нос и шумно сопит от обиды. Сегодня он видимо не помоется — очевидно, по возвращении из бани, пернатый будет ждать его дома ещё с какой-нибудь хренью. С ножом например. Вот же капризный хер! Ладно, спокойно. Олег с самого начала знал, что будет тяжело. Раньше ведь Серёжины закидоны смешили и умиляли. Раньше он с ними как-то справлялся, значит справится и теперь. — Слыш, Серый, там ещё бритва… сбрей свой тополиный пух, а то на тебя без слёз не взглянешь! — через дверь кричит ему Волков. — На тебя тоже, только борода тут не при чём! — приглушённо парирует баня Серёжиным голосом, и Олег выбирает усмехнуться. Ну правда, что на сумасшедшего обижаться? Совсем взъерошенный Птенчик, с мокрыми волосами — точнее тем что от них осталось, — уже переодетый в свободную футболку навыпуск и хорошие, плотные камуфляжные штанцы, застаёт Олега за чтением ботанического атласа «флора средней полосы России». На столе стоят две дымящиеся вкусным паром тарелки каши, как и обещал. Отложив книгу, Волков кивком и добродушной улыбкой приглашает попробовать стряпню. Птичку два раза уговаривать не надо: ест он совсем не как птичка — быстро, жадно, не отрывая глаз от тарелки. — Приятного аппетита. Голодный какой… Плохо там кормили, бедолагу. Вон как весь осунулся. Конечно у него глаза впалые, грустные, злые. Олег, по привычке, тоже ест быстро. Обед хоть и по расписанию, а война — войной. Не засиживается. Уже собирая тарелки со стола, Олег, кроме гладкости слегка впалых щёк, замечает загнанный взгляд льдистой радужки. Серёжа! — Ой, и давно ты тут? — Да вот… когда брился… Волков мягко улыбается одними уголками рта, опуская посуду в таз и протирая её тряпкой. Вода холодная. Ничего. — Хочешь поговорить? — Да. Тарелки прячутся в шкафчик. Олег вытирает руки и облокачивается на столешницу спиной, глядя немного сверху. Ждёт вопросов. Или ответов. Да хоть чего-нибудь. — Это не я убивал их…– робко начинает Серёжа, нервно сминая пальцы. Взгляд тусклый прячет, будто провинившийся щенок. — Я знаю. — чтобы не нервничал, он подходит поближе, присаживаясь рядом на табурет, и аккуратно касается обгрызенных пальцев. Серёжа вздрагивает — наверное, из-за того что руки у Олега холодные. –…Я не хотел, чтобы всё так вышло. — Я верю. Серёж, я читал твоё дело. Я помню твои рисунки. — подушечками пальцев он мягко поглаживает чужие руки, успокаивая как умеет. — Мы уже пообщались с ним. Я ему не нравлюсь, но это ничего. Главное, чтобы я Тебе нравился. — Волков улыбается нежно-нежно, а потом сердце ухает куда-то в желудок: Серёжа отнимает руки и прячет ладони под стол. Глядит загнанным зверем. — Ты… не совсем… я не то чтобы…– лепечет милый, самый любимый Серёжа, а Олег чувствует, как улыбка сама сползает с лица. — Почему? — только и может он проговорить. Всё же было хорошо. — Он ведь уже сказал тебе, Олег. — столкнувшись взглядом с чужими глазами, Серёжа испуганно вскакивает из-за стола, как будто Олег когда-нибудь вообще мог бы ему всерьёз навредить. — Я думал, он просто хочет меня позлить. — В ответ Серёжа медленно качает головой. Бровки домиком. Дорогой, хороший Серёжа Разумовский, с которым они были всегда вместе; нежно держались за руки; учились целоваться; Серёжа, в чьи волосы пахнущие шампунем Олег утыкался носом и обнимал с искренней, подростковой влюблённостью. Любовью. — Олег… ты ведь правда бросил меня. Говорил, что уедешь «всего» на два-три года и сразу вернёшься. А потом Гром принёс мне твоё свидетельство о смерти. Кажется, снаружи больше не поют птицы. Только сейчас Олег замечает, что за окнами быстро стало темно, будто не было и не будет никаких белых ночей. — Серёж, так надо было… — Ты даже не написал. — Олег вдруг очень чётко осознаёт, что кишки выпустит ему не плавленое золото, а самый нежный цвет холодного зимнего неба. — Ты пообещал вернуться, и я хотел, чтобы это было правдой. Из-за тебя появился Чумной Доктор. Он воспользовался тем, что тебя не было рядом, несмотря на то, что ты обещал. — Откуда мне было знать, что твой воображаемый друг из детства окажется маньяком-поджигателем?! — Но ты ведь мог хотя бы на секунду задуматься, каково мне было, когда ты решил оставаться там! — Серёжа сжимает кулаки, пытается быть жёстким, но голос у него срывается на плаксивый хрип, и это ощущается как удар поддых. — Серый…– шепчет Олег, встав из-за стола и, подняв ладони в успокаивающем жесте, мягко подходит, в надежде обнять и предотвратить надвигающуюся истерику, или может, хотя бы смягчить её. Серёжа делает шаг назад, и утыкается в стену. Олег опускает руки и не смеет приблизиться больше ни на миллиметр. Ни за что. Он Серёжу пугает. — Когда меня забрали в больницу, у меня даже не было возможности проверить, правда ли это. Действительно ли ты умер в Сирии ещё год назад. Я не мог поверить, что ты бросил меня здесь одного, чтобы умереть чёрт знает где, не оставив после себя даже похоронки, потому что официально мы друг другу никто. — голубые глаза на мокром месте, и, чёрт возьми, несмотря на то, что до пистолета рукой подать, а Серёжа сейчас так дрожит, что едва ли муху сможет обидеть, к Олегу громом среди ясного неба приходит ещё одно осознание: из них двоих безоружен именно он. — Прости. Я хотел представлять из себя Бо́льше, чем твой близкий человек. — И у тебя получилось? Оно того стоило? Выстрел. Плечи болят от того, насколько напряжены. Это всё от стресса… Или от тяжести груза прошлого. — Прости меня. Олег не плачет. Плакал в последний раз чёрт знает когда, ещё в детстве наверное. Вот и сейчас не получается. А очень хочется, вместо Серёжи. Забрать всю его боль и обиду. По крайней мере, Серёжа этого точно не заслужил. Любимый рыжик жмурится, не в силах больше держаться, и оттолкнув Олега, убегает из кухни. Всё внутри лопается как натянутая черезмерно струна, и очень хочется выть. Волков выключает свет на кухне, и некоторое время сидит в сумраке. Свет и тень, как это обычно бывает белыми ночами, поменялись местами — за окном всё это время было довольно светло. Не задался разговор.