Оглядываясь на Прохвоста

Уж ты пей-ко, моя буйна головушка, ой не спивайся, Да во пропое, моя буйна головушка, ой не печалься.

      В делах тени Фабию не было равных. Когда требовалось бесшумно куда-то проникнуть, подстроить «место преступления» или осторожно подложить «улики», а затем скрыться в объятиях ночи, Прохвост хоть и позволял себе временами импровизировать, но в основном исполнял задания точно и аккуратно. Каменный дом старой карги-самогонщицы, отравившей по глупости и жадности половину гостей на свадьбе, не был для Гайла препятствием, а лишь очередной рядовой задачей. Но надо пошевеливаться: в эту ночь старуха пошла торговать и могла вернуться в любой момент. На этот случай мать караулила улицу, и Фабий не смел пропустить её сигнала.       Итак, эликсиры в чулане разложены, «магические» куклы развешены. Но чуйка велит проверить неприметный запертый ящик в простенке. Фабий присел перед ним на корточки, достал изогнутый нож и отточенным движением вскрыл крышку. На дне оказалась бутыль, вестимо, с каким-то спиртным. Со знанием дела Гайл откупорил пробку, принюхался и тут же уловил приятный аромат доброй такой вишнёво-медовой наливки.       Фабий строго прищурил глаза, а тонкие губы его недовольно изогнулись. Он не был из тех любителей прикладываться к бутылке совсем уж без повода, тем более на работе. Как раз-таки на работе его ум был кристалльно ясен (и в такие часы Гайл становился особенно опасен). Можно, конечно, рискнуть и опрокинуть напёрсток…А если потом зашатает как пшеничный колос на ветру? Так ведь и выдать себя недолго!       А наверху спала девушка. Фабий успел присмотреться к её чертам со стороны, но не тронул её. Не тронул, даже если бы время его не поджимало и Гайл не рисковал разоблачиться. Вместо этого он подумал о двух женщинах. Затем об одной. А вдруг дочь старухи-хозяйки была той, что когда-то его любила и нашла возможность вернуться к нему в новом образе? Может, она решит убить его, а может, опять попытается полюбить, только теперь не знает, как?       Какое-то безумие. А что было, то умерло. У неё уже давно другая жизнь, в которой ему нет места. Забыть бы всё - и ладно.       Дело было не в смерти, дело было в сожалении. В нескольких хороших людях, что плачут по нему, Фабию, ночами.       В затылок подул ночной ветер, пробивающийся сквозь трещину в стене. Фабий покрутил в руках бутыль с наливкой. Мать грозилась, что если во время дела он будет валять дурака, то она лишит его причитающейся доли. Но это Прохвост уже проверял. А то, что мать там казáла-мазáла - это пока разговорчики.       Он отпил глоток. Ничего не почувствовал. - Пьёшь? - поинтересовался женский голос. - Иногда, - равнодушно ответил Фабий, но тут же резко развернулся и ухватился за свой изогнутый нож. Никого не было, но кто-то же говорил с ним?       На мгновение в зеркале мелькнула старуха-хозяйка и грустно качнула головой. Фабий ухмыльнулся. - Меня слезой не прошибёшь, я мужик-то битый, в дураках ходить не привык. Для меня ваши бабьи сказочки - тьфу.       И залпом отпил ещё раз. В груди заполыхал костер, ой как хорошо заполыхал: алый, яркий, как все молодые новиградские колдуньи, как всякая любовь на свете - а Фабию не было хорошо на свете. Во всём он устроился средне, ничего себе не воображал. Не стремился прославиться или сильно разбогатеть. Не помышлял больше о женитьбе. Как и всякого рыцаря с большой дороги его много мотало по свету, и сколько-нибудь долгим приютом для него могла быть лишь тюрьма. Так вот и жил.       Душу заморозил на этом Севере. А сердце - сжёг.        Гайл нахмурился и задумчиво опустил голову. «Совесть заела? Нет, совесть мне не по карману».       И стало Фабию что-то шибко обидно. Вот гулял мужик тридцать лет с малым, а что сделал, что узнал, что видел? Чуть да маленько, да и то хорошего - с гулькин нос… «Мама…Вот ты всегда жила не для себя, а для нас с Игги, и была счастлива. Я ведь твой сын, почему же я не такой? Почему же я мучаюсь, почему я не знаю, куда деться, мама? Помоги мне. Можешь ли ты понять, как душа болит у человека? Я вот раньше не понимал».       Говорят, какой получился к тридцати годам - такой и потом будешь, не переделать, а Фабию уж несколько лет как минуло тридцать. Пропащему мать родная не поможет, но вот Октавия своему сыну бы помогла. Выбранила бы, упрекнула, мол, "нет бы мать послушал, коли своего умишка-то не хватает!", но всё равно помогла бы.       Фабий чувствовал, как подступают слёзы: ещё немного, и они бы потекли одинокой дорожкой поверх ненастоящих, вытатуированных капель. Но к счастью, с улицы послышался свист - это был сигнал. Гайл встряхнулся, отогнал прочь ненужные мысли и аккуратно убрал бутыль в сумку. У него есть работа, можно сказать, дело всей жизни - это главное. И эта работа ему очень нравится. Да и в конце концов…он не был один. «Неужели и правда эта самогонщица - настоящая ведьма? Да вряд ли…На свадьбе гостям какую-то бурду подсунула, а за пазухой сокровище сберегла. Весёлые у них тут кружева плетутся».       Его самого не шибко-то кружило, а значит мать, тем более в темноте, ничего не заметит. И на этом Фабий покинул дом тем же путём, которым проник.

Ох, иду, а слёзы катятся по белому лицу! Ох, невесело на сердце разудалу молодцу!