Оглядываясь на Прохвоста

Да я пошёл, я пошёл, добрый молодец, ой сам заплакал, Да я напьюсь, я напьюсь, добрый молодец, ой сам просплюсь.

      Едва ли не в каждой корчме Гайлы - желанные гости. Не только лишь потому, что Игнатий и Фабий щедро сорят деньгами, но и потому, что благодушные от успешного дельца, Гайлы охотно делятся разными историями, поют песни и пускаются в пляс, раззадоренные легким приятным хмелем, который бодрит, но не клонит в сон.       Можно подивиться, как ловко в свои годы скачет и подмигивает Октавия, танцуя в паре с Игнатием, который с размашистым пылом кружится в вихре своих богатых локонов, пока Фабий подыгрывает им на лютне и приплясывает вокруг, иногда находчиво собирая у слушателей за «гастроли» кое-какую денежку. Словом, семейство наслаждается отдыхом и ночными кабацкими посиделками, но сильнее других в пору таких «именин души и сердца» проявляет себя Гайл-младший. Подвыпивший Фабий, такой обыкновенно холодный и будто бы совсем лишённый всякой мягкости, становился куда говорливее, веселее и даже немножечко добрее, однако крепко выпивший Фабий терял и голову, и приличие.       Начиналось-то всё в тот день с остатков прикарманенной у самогонщицы наливки и с «пол капли, для запаха» бальзамовой настойки, подлитой в пиво, но закончилось тем же, чем и обычно. Пошатываясь, Фабий уже который раз отхлебнул бальзам, сунул кабацким музыкантам, не глядя, пару десятков крон и протяжно запел, протанцовывая каждую строчку: - Отлюбил - и бегу. Отлетал - сплю на снегу. Отходил - снова на во-о-о-оле!       Он красочно изображал то бег, то сон на морозе, то вольное хождение беззаботного человека, пока голос его подрагивал на каждом последнем слове строки. - Перекати-тело, - пропел Фабий, стукнув себя в гулкую, разрисованную татуировками грудь (рубашку он успел где-то бросить).       Дело едва не дошло до кувырка, но Октавия с ужасом схватила сына за руку и потянула к себе. Тот рассеянно развернулся к матери и проголосил чуть тише: - …Перекати-поле.       Но тут же задор и пьяная удаль воротились к нему с новой силой. - О-о-ой ли мне-е-е! Там, где я не был! На-надейся…- Прохвост резко дёрнул плечом, вырываясь из цепкой хватки Октавии, вскинул руки к потолку и закружился: -…на небо!!! Летай-летай, та-да-ру-дай!       Посетители с интересом смотрели за этим маленьким спектаклем, а Октавия не знала, куда прятать глаза от стыда. Она дала Игнатию знак, чтобы он как-то остановил брата и вывел из корчмы. Игги подошёл к младшему Гайлу немного сбоку и несколько раз попытался ухватить его за плечи. -Ну всё, братец, с тебя хватит…       Но тот умудрялся уворачиваться, грозиться и издевательски пропевать оставшиеся строчки песни, разухабисто приплясывая. Это напоминало, как они в детстве играли в догонялки: Игги хоть и был сильным, но юркости Прохвостику было не занимать. И только когда Фабий разошёлся так, что уже, казалось, совсем потерял связь с реальностью, Игнатию удалось ухватить его со спины и вывести наружу, в ночную прохладу. Там он усадил Фабия на лавку возле колодца и плеснул на него водой из ведра. - Ты…ты чего-о-о?? А ну мотай отсюлева, братик, а то получишь, - разозлился Прохвост и попытался встать, но ноги его совсем не держали.       Игнатий покачал головой и крепким, но аккуратным движением ладони пресёк очередную попытку Фабия устроить разборку со старшим братом. - Сиди уж.       Сквозь мутный рассудок Прохвост расслышал какие-то заботливые увещевания Игнатия: - ...Нерохошо, арбтец, ов сём жуна рема!..       Но Фабий лишь закатил на это глаза. Воистину, прям как в детстве. Вечно Игнатий почти по-отечески переживает за младшего брата, особенно, когда в ночи Прохвост задерживается по поручениям матери час-другой. В ответ Фабий почти изобразил кудахтанье, но закашлялся.       Тут уж подоспела с полотенцем и рубашкой мать, собравшая в кошель остатки крон, которые младший сынок не успел пропить. Она поблагодарила Игнатия, села подле Фабия и принялась причитать: - Ну сколько можно, а? Мне твои пьяные выходки уже вот где, а трезвые - и того хуже! Ты зачем, паскудник, позоришь нас? То ни капли в рот, а то надрался как ханыга! - Ну вот, начина-а-ается! Я, может, тебе хотел плат купить, шёлковый, или новые краги на сапоги, а тебе, Игги, перчатки кожаные или ремень с клёпками серебряными. Теперь не куплю-ю-ю, и не просите! Ни ху-хустку, ни…ни квушак…Три мешка получки золотом - так и выпить нельзя? Н…*ик*…чему монету в кошельке душить! - Знаю я твою получку! А работать завтра нам как? Ты опять хмельной будешь по кольщикам шляться-валяться, а мы с Игги свою шею подставлять? Это ж бульон из-под яиц! Забыл что ли, как нам приходилось ушками-то шевелить, чтобы и кусок хлеба иметь, и хоть как-то выглядеть? - Да пóлно тебе-е-е на меня браниться… - Пóлно - так отбавь! И когда только успел бальзаму себе подлить? Где его взял? А наливку? Какой же ты прохвост, и уши у тебя холодные!       Голос Октавии был грозен, а руки её между тем ласково и заботливо накидывали Прохвостику на плечи рубашку. Заметив это, Игги спросил: - Ма, а ты сильно злишься на братца? - Очень сильно, Игги! Страшно злюсь! - отозвалась мать, мягко поглаживая пьяного Фабия по плечам. - И деньги бы его у себя держала? - Ох, держала бы, чтоб он, вредитель, не позорил семью! - сокрушалась Октавия, утирая Фабию лицо рушником и поправляя ему сбившуюся на лбу чёлку.       Игнатий добродушно улыбнулся при виде этой умилительной картины. - Так почему тогда, раз ты злишься, ты его гладишь, умываешь? - Так ведь когда брат твой вдрызг пьяный, только тогда он и ласковый! - воскликнула Гайл и приобняла Прохвостика. - Ишь какой сидит, притих, ничего не возражает больше. Поди попробуй в другие минуты его также приголубить и душу унежить, не подступишься ведь! Да и жалко мне его, дурного! Его часть работы самая заковыристая и небезопасная, нам-то с тобой крохотку попроще…       И Октавия поцеловала Фабия в щёку, прямо поверх второго лезвия, вытатуированного у левого уха, а тот лишь заморгал глазами. Трезвый он бы давно уже уклонился от материнской ласки, но по пьяной лавочке почему-то принимал всё это. И хотя сам Гайл-младший обычно не распалялся ответной нежностью, мать всё равно в такие минуты считала его ласковым, по его меркам.       Потрёпанный видок Фабия не внушал никакой радости. Октавия вновь нахмурилась и встала. - Скоро уж петухи запоют. Веди его, Игги, готовенького.       Игнатий подхватил младшего брата, и тот, тяжело опираясь на старшего, поплёлся за матерью. Уже дома, проходя через кухню-столовую, Фабий по привычке потянулся к горшочку с картошкой. Но Октавия больно шлёпнула сыну по руке. - Не для тебя сготовлено!       Разве не для него? Такой-то горшочек с золотистой картошечкой, соленьями и беконом, или же тарелку яблочных оладьев и глечик с молоком Октавия привычно берегла для Фабия, пока он глубокой ночью не воротится с её заданий.       На лестнице ноги Фабия вновь подкосились, и Игнатию пришлось преодолевать расстояние до постели с братом на плечах. В домике, который снимали Гайлы, были только две спальни, поэтому одну из них братья делили между собой. - Спасибо, Игги, дорогой, ты у меня такой молодец, - Октавия ласково обняла старшего сына и слегка поворошила его мягкие густые локоны, а тот, зарумянившись, заключил маму в ответных объятиях. - Иди отдыхай. Поспи сегодня в моей комнате, а я уж тут… - Понял, мама. Спокойной ночи, - пожелал Игнатий и развернулся к брату. - Спокойной ночи, Фабий.       Тот, неловко улёгшись, что-то проворчал в полудрёме.       Проводив старшего сына, Октавия устало поглядела на младшего. Так до конца и не раздевшись, Фабий раскинулся на постели и тотчас крепко уснул, вытянув левую руку вдоль стены, а правую положив на живот. Мать села рядышком и, слегка накинув на Фабия одеяло, потихоньку взяла его ладонь - ту самую, по которой пару минут назад хлестанула.       Она начала её гладить, тихо-тихо и очень заботливо, поднимаясь от покрасневшей отметины на коже всё выше, вдоль худой руки, по голубоватым очертаниям наколок. Октавия подумала о том, как много на худощавом теле Фабия пронзающих его мечей да ножей, и вдруг заплакала, без единого звука. Она наклонила голову вбок и закрыла лицо левой рукой, а правой продолжила держать ладонь сына.       Нынешнюю Октавию практически невозможно было застать ни сокрушённой, ни сломленной, ни тем более плачущей. Но её сердце уж в который раз раздирало осознание: в том, что Фабий временами вусмерть напивается, что жестокость приносит ему удовольствие и что он бесчестит, а затем губит некоторых приговоренных к костру женщин вместо того, чтобы отдать их на волю пламени - во всём этом есть и её вина. Сын у неё такой, каким она его воспитала. Растила-растила кроху - такого худенького и чуть кучерявенького, умненького, но вредного хитрюжку с серьёзными глазёнками, вечно липнущего то к ней, то к старшему брату, - а все труды да на такую тяжкую жизнь…       Вдруг пальцы Фабия сквозь сон ухватились за ладонь матери и легонько сжали. Октавия встрепенулась, а потом поглядела на Прохвостика, и уголки её губ дрогнули. Она ещё какое-то время, не шелохнувшись, просидела рядом с сыном, держа его холодную ладонь в своей тёплой ладони.       На утро, отоспавшись, Фабий нутром припомнил это дивное ощущение, и отчего-то на душе ему стало очень тепло и приятно.

Но, пока он есть, я всегда рядом с ним. Мне с ним радостно, мне с ним больно. Мне кажется, что это мой мир. Мне кажется, что это мой сын.