Оглядываясь на Прохвоста

Чёрный человек

Водит пальцем по мерзкой книге

И, гнусавя надо мной,

Как над усопшим монах,

Читает мне жизнь

Какого-то прохвоста и забулдыги,

Нагоняя на душу тоску и страх.

«Не знаю, не помню,

В одном селе,

Жил мальчик

В простой крестьянской семье,

Темноволосый,

С золотыми глазами…

      Лето было в самом разгаре, но юным Игнатию и Фабию было некогда бездельничать и лениво нежиться под тёплыми лучами солнца. С самого утра восьмилетний Игги снарядился в помощь пастуху и там же, на лугу, учился косить траву. Мальчику нравилось быть подпаском, с животными он управлялся на диво лихо, так что ни одно соседское поле не страдало от непрошенных копыт. Пятилетний Фабийчик был пока ещё мал для этих дел, но он всегда ходил хвостом за старшим братом. В конце концов, и для него, смышлёного, находилась работёнка: Фабию особенно нравилось сидеть на ярме и погонять быков.       Поутру мальчики снедали хлебом, а в обед поклевали кашки, которую им вынес в плошечках господарь. За труды братья получили от него ещё немного ржаника и разных овощей. Ржаные краюшки были съедены тут же, и спустя время, когда наигравшиеся вместе с пастушьей собакой Ветерком и нагулявшиеся Гайлы пошлёпали домой, в животах у них вновь стало пусто.       Если бы тот скупой хозяйский паёк увидала Октавия, она бы забранилась: – Чтоб ему в пекле так водичку подавали, как он нам – еду!       Впрочем она с пяти часов утра ушла работать в поле и воротится лишь к ужину – сельская страда в самом разгаре. Но и наймиткам платили мало, чего уж говорить о пареньках-подпасках! В Ымлаке у Октавии было зажиточное детство: на столе часто бывали и масло, и сметана, и даже мясо. А теперь Гайлы собирали с бору по сосенке, но это было лучше, чем ничего. Когда мальчишки подрастут, можно будет перебраться за Яругу, на Север, и подумать о более доходной и затейной работе. К несчастью, театр не только не помог Октавии прокормить детей, но и послужил причиной её спешного побега в Этолию с двумя маленькими сыновьями на руках.       Щурясь от ярких дневных лучей, Игнатий вёл Фабия за ручку, пока тот весело подпрыгивал и мечтательно напевал себе под нос. Путь к дому лежал мимо цветущего виноградного садочка – жаркое этолийское лето радовало разнообразием плодов и ягод. – Игги, давай сорвём по кисточке! – жалобно заканючил Фабий, облизываясь на крупные спелые виноградинки. - Нет, теперь ни одной гроздочки с чужого сада. Бросаем, пока не влопались, а то маме кто-нибудь нажалуется, и ей за нас попадёт, – веско предупредил Игнатий, на что Прохвостик грустно понурил голову и прижался к брату. – В тот раз уж очень хотелось кушать...       Игги ласково потрепал густые волосы братца. Месяц назад, в прошлом селе, с едой у Гайлов было совсем худо: Фабий сильно недоедал и всё время плакал, отчего Игнатий решился вместе с ним лазать в чужие огороды за ранней картошкой и яблоками - такими вкусными и манящими. Паломничество за спиной у матери было очень сытное, но длилось недолго. Хозяин оказался дюже свирепый: насыпал воришкам в три шеи, а затем привёл их к родительнице с требованием обуздать детей. Дома состоялся очень строгий разговор, но Октавия понимала, что угрозами сыт не будешь, и голодных пронырливых малышей так просто не удержать. Вскоре они втроём отправились в другое село, где, как надеялась Гайл, хлеб будет понажористей. Инатий же почему-то крепко уверился, что новый маетный переезд случился не из недостатка еды, а из-за их с Фабием воровства, и с той минуты решил больше не пускаться в промысел.       Ароматный цветущий сад остался позади, и мальчики наконец добрались до своей курной избёнки. Уклад в ней был очень незатейлив: печка, стол, два топчана, две лавки, стоящие кругом по стене, да всякая утварь вроде кадки, ухвата и глиняной посуды. Игги подошёл к жбану и несколько раз зачерпнул ковшиком воды себе и Фабию. – Ничего нет, – Прохвостик разочарованно водил пальцем по пустующей сковородке, в которой ещё вчера утром были румяные пышки. Сырые овощи надо было поберечь до прихода матули. – Мама обещала картошку принести, твою любимую. М-м-м, запечь бы её, да в бульон – и тогда до завтрашнего полудня сыты будем, – Игнатий мечтательно сёрбал воду из ковшика. – Попробую достать нам ржаника до вечера. – Так мы ещё гулять пойдём? – золотистые очата Фабия заблестели, и он тут же позабыл про урчание в животике. – Братик, давай сходим к речке? Полазаем по зарослям и посмотрим лягушек, они там огромные и мычат! – Э, не-ет! Мы с тобой и так каждый день вдвоём, на реке на днях были! А я хотел с ребятами. Вдруг мы решим перетягивать канат на пеньках или «срывать шапку» с «торговца», пока он раскручивает вокруг себя мешок? Мне же опять придётся следить, чтоб тебя не ушибли! – запротестовал Игги, но Фабийка и не думал отступать: – Не зашибут, я юркий! И мама велела тебе не оставлять меня одного! – Посидишь тихонько дома, – Игнатий отложил ковшик и подбоченился. – Другие мальчишки - мои ровесники, и младших никто с собой не возьмёт! За коротышками обычно сёстры следят, вот тебе бы с пятилетними и подружиться. Или так и будешь всегда за мной и за мамой хвостом бегать?       Но Фабийчик обхватил Игги руками за пояс и накрепко прижался, как он это очень хорошо умел. - Не уходи, – жалобно запищал Фабий, уткнувшись лицом в рубашку старшего брата, – я не хочу без тебя ни с кем играть. Мне почти шесть, я не коротышка! Однако мыслями Игнатий уже озоровал с товарищами, а убеждать Фабия ему было некогда. – Раз не коротышка, то отцепись, Фабийка! Ведь только коротышки так липнут и плаксиво пискают!– рассердившись, Игги грубовато оттолкнул младшего брата, на что тот огорошенно заморгал глазами. – Ну и иди, – придя в себя, буркнул Фабий и сжал кулачки. – Можешь хоть совсем не приходить! – А может и не приду! – дразнящим голосом ответил Игги и высунул язык.       Прохвостик дёрнулся, как от испуга, но тут же обиженно поджал губы. Усевшись на полу, он отвернулся и принялся делать вид, будто играет соломенной лошадкой, которую ему смастерила мама. Осознав, что переборщил, Гайл-старший добавил куда мягче: - Я правда ненадолго. А ты из дома – ни ногой, ладно?       Но братец даже не шелохнулся. Раздосадованному Игги ничего не оставалось, как молчаливо отправиться к приятелям.       Как только дверь захлопнулась, Фабий во всю зашмыгал носом. Никогда ещё Игнатий не отталкивал его во время объятий! От досады Прохвостику больше не хотелось ничем заниматься, и он лёг на лавку, надеясь, что за время его сна Игги уже вернётся домой.       Но вот Фабий проснулся и первым делом позвал брата: – Игги!       Тишина. Похоже, Игги всё ещё не воротился. Фабий не знал, сколько прошло времени, но малышу казалось, что едва ли не полдня. Он страшно перепугался: а вдруг Игнатий и правда решил не возвращаться? А вдруг бросил его, прилипалу-коротышку, насовсем? Позабыв о велении брата никуда не выходить из дома, Фабий выбежал на улицу и бросился на поиски Игги.       А Игнатий уже успел с ребятами потолкаться мимо суетливых лоточников, подраться мешками с сеном и искупаться в речке. Весело блестел нагретый солнцем песок, а юные ухорезы, вдоволь накупавшись, лузгали семечки и делились историями. Вдруг Игги опомнился: дома его совсем заждался Фабий! Паренёк нехотя попрощался с товарищами, но заметил, как приятель его, Савка, выгребая из карманов всякую стыренную из лотков мелочь, равнодушно покрутил в руках два ломтя хлеба, завёрнутых в платок. – Ты чего хлеб-то не ешь? – спросил Игнатий, с большой охотой поглядывая на две четвертинки. – Да не хочется, сыт, – Савка уже запихивал хлеб обратно в карман. – Дома наверну чего-нибудь.       Игги сглотнул слюну. Мама только вечером запечёт картошку с овощами, а до того надо было чем-то перебиться. – Дай оба кусманчика, а? – робко попросил Игнатий. - А где свой-то? – Савка насторожился. - Ну нету, съеден, – расстроенно забормотал в ответ Гайл. Изменившийся тон Савки явно намекал на обмен. – Давай я за тебя завтра немного прополю огородик, как с выпаса вернусь. – Ладно, кушай, не забудь только, – Савка протянул товарищу четвертинку, но тот запротестовал. – Обе давай. У меня ещё младший брат. – Грядку прополешь и ягоды на варенье переберёшь, – холодно предупредил мальчик и отдал оставшийся кусманчик. Игги сморщился: обмен был невыгодный, но делать нечего. – Ишь ты, чурбашка! Столько харчей у вас тут в Этолии, а тебе двух четвертинок жалко. Ладно, отработаю. Не плачь.       Савка удивился в душе, как можно так жадно глядеть на хлеб, пока Игнатий торопливо прятал мякиши по карманам. Доставать пропитание таким способом было немного стыдно, но голод укрощал гордость. А завтра из негодных на варенье ягод можно прихватить что-нибудь с собой.       Но когда Игги примчался домой, Фабийчика там уже не было: и комната, и двор были пусты, а на зов никто не откликался. – Да куда он мог подеваться-то! – рассердился Гайл-старший, запрятывая хлебную добычу в печку, а на сердце ему становилось не по себе.       Кажется, непослушный братец выбрался наружу. Но обежав улицу вдоль и поперёк, Игнатий так и не обнаружил никаких следов Фабия. – Меня что ли отправился искать? Но я же не сказал, где буду гулять... Страх всё сильнее овладевал им – теперь Игги понимал, что всё это не пройдёт даром. Вдобавок зачем-то вспомнил, как недавно местная девочка двух лет, оставшись без присмотра, утонула в яме, раззявившей западню после дождя.       Потеряв счёт времени, побледневший и напуганный Игнатий беспросветно носился между бревенчатыми домами да плетнями, во всё горло звал брата – но без толку. В голове у него пронеслись мысли одна ужаснее другой. С оцепенением Игнатий то и дело вглядывался в дно колодца, дважды проверил чей-то незапертый половень с косами и вилами. Казалось, что в поисках прошла целая вечность, но в голове наконец родилась идея: поспрашивать про Фабия у кого-то из местных. На окраине села Игнатий наугад обратился к двум бабам, развешивающим бельё. Глядишь, может приметили мальчонку, растерянно слоняющегося без догляда? - Вы...вы н-не видели моего братца Фабия? – голос Игги дрожал.       Женщины, кажется, даже не поняли вопроса. Не поворачиваясь, одна из них кинула: - Кого? Не знаем такого.       Игнатий охнул и вдруг отчаянно крикнул, едва не расплакавшись: – Фабия! Мальчика ростом мне по плечо, с короткими, чуть вьющимися волосами такого же как у меня цвета! Одет в белую рубашку и тёмно-коричневые штаны! Бабы бросили развешивать простыни и встревоженно переглянулись. Им стало жаль парнишку. – Ну-ка давай сызнова. Ростом по твоё плечо, с тёмными кучеряшками, в сорочке...Нет, не видала. Ты, кажется, сын той вдовой молодухи из Ымлака, которая искала, куда бы наймиткой податься? Ах, ну да, за вами же ещё маленький таскался...Как же ты так за дитём поглядеть не сумел? – затужила старшая баба, а младшая её перебила: – Да сама что ли не знаешь, как оно с ребятишками суетливо? Пока проканителишься, пока готовьё, то-сё...А! Онадысь маялся тут один, как раз из не нашинских. Звал кого-то и та-а-ак горько плакал... – Плакал? – Игнатий вцепился в плетень и навис сверху. – Может он ещё и поранился? – Вроде нет, разве что был голодный. Я ему яблоко протянула, а он поглядел недоверчиво – очата у него дюже сурьёзные для такой-то крохи, – взял гостинчик и, вцепившись в него зубами, убежал. Ну прямо маленький волчонок...       Игги выдохнул и убрал со лба длинные растрепавшиеся локоны. – Очень на него похоже! Так куда побежал-то? – Да кажется на большак, за село...в сторону пашни. – За село?! – у Игнатия перехватило дыхание. – Так ведь это ещё хуже! Может он за мамой пошёл?..Ладно, спасибо!       А Фабий, не надеясь отыскать старшего брата, выбрался на большак. Память о прошлых днях подсказывала ему, что скоро по этой дороге должна воротиться матуля. Стоя на обочье, Прохвостик доедал зелёное яблоко и со всех сил вглядывался в далёкое поле. Вдруг показалась телега и отчетливо зазвучали весёлые женские голоса: – Туман яром при долине! Да широкий лист на калине! Ещё ширше на дубочку! Да поня́л голубь голубочку! «У мамы другой голос», - расстроился Фабий, но всё равно встал на цыпочки, стараясь получше разглядеть кметок. Но возница промчался мимо малыша с таким свистом, что тот плюхнулся прямо в пыль. - Дитёнка едва не зашиб, дурень! – эхом донеслось до ушей Прохвостика, пока он старался откашляться и проморгаться от пыли. В тот миг Фабий впервые почувствовал себя всеми позабытым кукушонком и снова горько заплакал.       Со стороны поля также показались два кмета: от них воняло как от бутылки со спиртом и сами они были очень неприятные. Один из них свирепо гуторил другому: - А я ей говорю: «Я этих снопов не косил, я их не вязал, а значит и складывать не буду! А ну отцепись, задрипанная, а то ка-а-ак вмажу...».       Здоровенный кулачище блеснул на солнце. Фабий весь съёжился от страха, а слёзинки одна за другой покатились по его измазюканным пылью щекам. Он уже не помнил отцовского лица, но у того, кажется, был такой же грохочущий голос и такой же дюжий кулак! Мальчик прижал ладошку к правой щеке – она горела, как после оплеухи, которую папаша всыпал ему за то, что он заступился за маму. Следующий удар по рукам отхватил Игги, когда бросился защищать братишку, а потом... «Так не бывает! Тятьки больше нет, он напоролся на мамин кинжал, которым она защищала нас с Игги!».       Но необоримый страх перед собственным родителем, поднявшийся из глубины памяти, с грозовой силой обрушился на мальчика. И в такую-то бурю он оказался один-одинёшенек!       Стоило мужчинам поравняться с Фабием, тот вскочил на ноги и закричал, что есть силы: – Ма-а-ама-а-а!!!       Немало напугав кметов, Прохвостик бросился бежать, куда глядят очата. Октавия, которая в это время была с товаркой на поле, сердцем услышала зов и взволнованно подняла голову. – Ты чего, Окташа? – Да вроде кричал кто-то... – Я ничего не слышала. Давай, скоро уж заканчиваем. Не забудь гостинцы, которые я тебе дала! – весело напомнила приятельница, а потом вдруг как-то замялась: – Слушай, Окташа, не моё это дело...но тебе с мальчишками было бы гораздо легче, если б ты пригляделась к кому-то из наших мужиков. Тебе же всего 25!       Октавия потёрла шрам, проходящий сквозь левую бровь, и смерила товарку ледяным взором. – Ты права, что это не твоё дело. Лучше думай о снопах, – она отрезала эту тему, словно ножом.       Замужней жизни Октавии хватило по горло, да так, что на горле, кажется, не до конца сошёл след от рук, которые душили её как верёвкой. Такова память о семи годах бытья с контрабандистом, четыре из которых он был «в промысле». Странно теперь вспоминать, но когда-то и этот зверь носил величественное имя и был ей так же дорог, как и дети. Ради него ли, буяна и чужеземца, она - 16-летняя девчонка, тяжёлая их первым сыном, - решилась на позорное изгнание из собственной семьи? Ради нескольких ли счастливых лет жизни в странствующей театральной труппе, её давней девичьей мечте? Или ради того, чтобы бок о бок с двумя малышами идти трудной дорогой, но больше никогда не чувствовать себя одинокой?..       А Фабий тем временем с отчаянной решимостью добежал до заболоченной поймы реки и юркнул под мостик. Лозы изодрали ему рукава рубашонки и до боли поцарапали ручки, но Прохвостик был доволен своей прытью. Нутром он чувствовал за собой погоню и хорошенько притаился. Здесь мальчик надеялся пересидеть некоторое время, а затем вновь вернуться на дорогу, как вдруг...       Из воды показались чьи-то острые сизые когти и огромная голова, покрытая дурно пахнущей слизью. Фабий тут же припомнил мамину страшилку, рассказанную для того, чтобы они с Игги не заплывали далеко от берега и не блуждали по болотистым тропинкам. - Утопец! – взвизгнул мальчик и ураганом выскочил из-под моста.       Но кто-то большим прыжком подскочил к нему и, крепко ухватив за локти, потащил в сторону от поймы. Фабий яростно замахал кулачками. - Ай! Больно же, братец, прекрати! – заверещал знакомый голос.       И тут Прохвостик осознал, что находится в объятиях своего брата. Прижимая одну руку к покрасневшей щеке, Игги схватил другой рукой присмиревшего Фабийку за ладонь. Тот покорно помчался за страшим обратно на большак. - Фабийчик, как же я рад! – Игги был вне себя от счастья и широко распахнул объятия. – Да ты чуть было не угодил в лапы к чудищу! Прости меня, я больше никогда-никогда тебя не брошу!       Фабий ничего не ответил. Лишь сердито нахмурился и накрепко сцепил ладошки за спиной. – Братец...братец, ты чего?..       Игнатий попытался прижать братишку к себе и разомкнуть его руки, но тот ещё сильнее сцепил их и, по-прежнему не говоря ни слова, принялся толкаться плечами. – Братец, не пугай меня, лучше давай скорее обнимемся, как прежде! Я ведь...Я ведь не хотел, чтобы так получилось! Фабий, ну почему ты молчишь?       Но Прохвостик продолжал мерить Игги сердитым взором, и у того от бессилия по щекам покатились две слезинки. Ещё чуть-чуть – и Игнатий бы совсем разрыдался, если бы не оклик, раздавшийся из ниоткуда: - Игги, Фабийка, ну кого мать зовёт? Чего не отзываетесь? Вы почему не дома? – к удивлённым мальчикам подбежала всполошённая Октавия. Подол её юбки слева был подоткнут под пояс и спадал каскадом крупных треугольных складок, а в руке она держала косынку, завязанную в узел. – Мы...ну...мы шли и... – неопределённо промямлил Игнатий, утирая глаза, но вдруг Фабий твёрдо изрёк: – Мы устали ждать дома и пошли к тебе навстречу.       Мама недоверчиво усмехнулась и хорошенько оглядела младшего сына, с ног до головы испачканного в пыли и влажной земле, с красными и влажными от слёз щеками. – Что стряслось, птенчик? Ты снова плакал? – Октавия ласково взяла младшего сына за ладошки. – Зачумазился где-то...Да у тебя локти разодраны, мне теперь рубашку штопать!       Гайл перевела взор на старшего сына – тот выглядел не лучше. - Огонёчек, а у тебя почему глаза на мокром месте и синяк на щеке? – Октавия аккуратно провела рукой по покрасневшей отметине на лице Игнатия и погладила его по плечам. – Только с утра дала вам обоим чистенькие сорочки и штаны, а они у вас уже все серые от глины! Вы что, дрались?       Игнатий покраснел до ушей, стыдясь сказать правду. Вместо него вновь отозвался Фабийчик: – Поругались дорогой. Я немного убежал вперёд и упал. – Ну смотрите, каков у Прохвостика голос – за двоих сегодня молвит! Скрытничаете, братцы? Ну-ну! Если снова будете бузить – пеняйте на себя, – строго пригрозила Октавия. – Не бузили мы, – робко пробубнил Игнатий, пока Фабий, обиженно насупившись, зашагал в сторону села. Но прошёл он немного: босые ноги, уставшие и исцарапанные об острые камушки, возвратили его обратно. Октавия вздохнула и предложила мальчику залезть к ней на спину. Тот, нарочно помедлив, кивнул. – Давай-ка. Ух ты, какой тяжёленький, вырос за год! – засмеялась Октавия, весело поглядев на растерявшегося Фабийчика. На самом деле мальчик был всё такой же тонкий и поправился разве что на самую малость, но за этот месяц с него наконец-то спала болезненная худоба, а на щёчках зарозовел румянец.       Дома Октавия сперва хорошенько искупала и переодела обоих сыновей ко сну, но перед тем, как уложить их спать, позвала на середину комнатушки: – Мальчики, картошки я сегодня не принесла...Но у моей приятельницы остались булочки-жаворонки с изюмом, и она решила нас угостить, – сказав это, Октавия развернула платок, и на ладонях у неё оказались три забавные птички с изюмовыми глазками. Радости мальчиков не было предела. Самозабвенно, затаив дыхание, они вдоволь налюбовались «жаворонками» и с удовольствием их съели. - А у меня тут две четвертинки хлеба, – вспомнил сияющий Игги и, вытащив из печки спрятанные кусманчики, протянул их матери и младшему брату. Он надеялся, что Фабий перестал на него дуться, но не тут-то было. Прохвостик гордо отвернул голову и вместо ответа сурово объявил: – Я иду спать!       Сказав это, он сразу же улёгся на свой топчан и отвернулся к стенке. – Мне не нужно, Огонёчек, скушай сам, – шепнула Октавия старшему сыну и, крепко обняв, поцеловала его в щёку. – Прохвостик, я гляжу, сегодня вредный как никогда. Да на тебе самом опять лица нет! Это всё из-за вашей ссоры? Я заметила, как он яро отталкивал тебя...       Игнатий кивнул. – Я извинялся перед братцем, но не помогает! Он со мной не разговаривает и не обнимается больше! – Пока оставь его, Игги. Уж не знаю, о чём вы там повздорили, но к утру Фабий наверняка остынет, и вы помиритесь. Вторую краюшку всё равно прибереги ему и угости завтра.       Не прошло и пары минут, а младший Гайл уже засопел носом. Когда Октавия нагнулась, чтобы подоткнуть Фабию одеяло, она почувствовала, как из-за её спины тянет шею Игнатий, стараясь рассмотреть брата. Мама взяла старшего сына за руку и тихонько потянула к изголовью топчанчика. Игги не стал упираться и с испугом принялся разглядывать Прохвостика, даже слегка приоткрыв рот. Затем поднял над макушкой братца руку, но сразу же виновато опустил назад. – Ты можешь погладить его, Огонёчек, он же спит, – шёпотом объяснила Октавия, прижавшись щекой к щёчке сына. – Вот если б не спал, ни за что бы сейчас не разрешил.       Ладошка Игнатия вновь нерешительно замерла над головой младшего брата. – Ничего-ничего, Игги, не бойся. Он спит.       Игги тихонько погладил Фабийчика по кучерявой макушке, а свободной рукой крепко сжал мамины пальцы. – Вот так, хорошо, сыночек. – Жаль только, что во сне братец этого не запомнит. - Фабийка-то? Фабийка всё запомнит, тем более твоё прикосновение! Ты же знаешь, как ему важно с нами обниматься и держаться за руки, – ободряюще заметила Октавия. – Ну а теперь пойдём, я и тебя уложу спать. Пора-пора.       Когда Игнатий уснул, Октавия у приглушённого отсвета свечки наскоро подштопала рукава Фабиевой рубашки. Затем она и сама легла спать, на печку, а стирку решено было отложить до утра. Но ночь для Прохвостика выдалась беспокойной: его одолел кошмар, в котором он пытался убежать от отца по большаку. Слабо вскрикнув, Фабий испуганно заворочался, а потом вскинул голову. Нет, он всё-таки не на дороге, а в родной избёнке, но успокоиться мальчик уже не мог.       Кувыркнувшись со своего топчана, Фабий подскочил к Игнатию и, притулившись к нему рядышком, дрожащим голосом прошептал: – Братик, ты спишь? Мне так боязно, совсем не уснуть!       Игги пробудился в тот же миг и принялся сонно потирать глаза: – Кошмар приснился? Давненько не бывало. Неужели опять про... – Угу.       Гайл-старший подобрал одеяло и отодвинулся ближе к стенке, освобождая Прохвостику как можно больше места на топчане. Фабий, трусясь как заячий хвост, мигом уткнулся носом в плечо старшего брата и обнял его своей холодной ладошкой. - Игги, расскажи сказку какую-нибудь. Только не про утопца. – Сказку? – спросонья Игнатий едва мог складывать слова в историю, но губы его расплывались в улыбке, а в уголках глаз выступили слёзы. Он был безмерно счастлив, что Фабий не нарушил их давнего правила: когда ночами становится страшно, надо прижаться друг к дружке и рассказать что-нибудь хорошее. – Дай-ка подумать... – Игги держал братца за руку, стараясь её согреть. Он перебирал в голове все известные ему сюжеты, но в конце концов решил сообразить свой собственный: – Ну, слушай. Жила-была семья: мама и два сына, очень сильные и очень смелые. И вот как-то раз решили они защищать простой народ от злых колдуний...

...И вот стал он взрослым,

Тридцати двух лет,

С разъярённой,

ухватистой силою.

Фабий Гайл!

Ты прескверный гость!

Это слава давно

Про тебя разносится».

Я взбешён, разъярён,

И летит материнская трость

Прямо к морде его,

В переносицу…

…Месяц умер,

Синеет в окошко рассвет.

Ах ты, ночь!

Что ты, ночь, наковеркала?

Я в кафтане стою.

Никого со мной нет.

Я один…

И — разбитое зеркало…