Оглядываясь на Прохвоста

Да не по-прежнему ли всхожее солнышко ой землю греет? Да не по-прежнему ли брат с матушкой ой брата-сына любят?

- Ма, так Фабий сегодня поедет с нами в соседнюю деревню узнавать про ведьм? - спросил Игнатий за завтраком. Оладьи с яблочным вареньем отчего-то были нынче особенно вкусны. - Да куда уж ему, пускай проспится сперва, - зевнула Октавия и сонно потянулась. Она примостилась на табурете у рукомойника, достала ручное зеркальце и, распустив гульку, принялась расчёсываться. - Одно и то же от раза до разу. Даром, что день сегодня солнечный, ярмарочный, можно было б потолкаться по базару, многое узнать…Ладно, я одна съезжу, полялякую с добрыми людьми. Душа моя, а ты последишь за Фабием? - Будь осторожна, ма. Я пригляжу за братцем. - Гляди только, чтоб он не похмелялся! Могли бы втроём съездить, если б брат твой ночью не чудил! Так, еды вам хватит, я ещё куриный бульон за ночь сготовила, особенно Фабий пусть его поест. Вдобавок заварила для него кое-каких трав, рассола-то у нас нет. Постирать хотела, да уж времени не хватит на реку бегать, пора на ярмарку отправляться. А как вернусь, принесу тебе твоих любимых булочек-улиток с сахаром. - И Фабию булочек захвати, а то он расстроится, если мы одни всё съедим.       Октавия вздохнула и, отложив расчёску и зеркало, села за стол напротив Игнатия. - Послушный ты какой и добрый…Тебе, мой старшенький, не привыкать следить за братом, - она взяла сына за руки и грустно провела пальцами вдоль рваных линий его заживших шрамов. - Перванец-удалец, ты моя отрада…Несладко тебе приходилось и приходится. Когда тебя мул-то копытом по лбу стукнул, мы от тебя с Фабийчиком ни шагу ни ступали, всё ждали, когда ты очнёшься. Мне всякие умники говорили: «Всё, мамаша, у пацана мозги - тю-тю». А я подумала: это мой сын, и никогда я его не брошу, чего бы там ни было. И вот, погляди, какой ты вырос: красавец, гроза безбожных тварей, спаситель простого люда и очень хороший мальчик! А на рожке-то пастушеском как играешь! Такой у нас ладный ансамбль с моим колокольчатым бубном и Фабиевой лютней! - Мама, да мы ведь все герои! - провозгласил Игги. - Зажёг бы я так, если б ты не решила помогать людям? Сама же говорила: nordlingaen - народ тёмный и несчастный, колдуны его терзают без продыху, вот они и озлобились со страху. А мы южане - у нас в Нильфгаарде ведьмы пуганные, закон и порядок соблюдают, а соседи-nordlingaen сами не справляются, надобно им помочь.       Октавия хотела сказать что-то, но не смогла - ком встал в горле. Уже много лет она обманывает Игнатия, ведь знай он правду, ни за что бы не стал охотиться на этих мнимых «ведьм». Сдал бы всю семью с потрохами и сдался бы сам - не со зла, а потому что так «честно». Но если б Октавия жила «честно», то как бы она вырастила своего бедного, слабоумного сына? А так у него есть дело всей жизни, он сам зарабатывает и его уважают. Много ли больных умом могут похвастаться тем же? «Опять эта твоя жалобная песнь для успокоения сердца», - безжалостно укорила себя Октавия.       Конечно-конечно, это было не лучшее оправдание, но порой оно спасало Гайл от материнской вины перед старшим сыном, которая пожирала её всякий раз, когда она смотрела в его доверчивые глаза. В этих очах она - блюстительница добра, такова одна из главных её ролей в этом театре, которым Гайл грезила с самого детства. Вокруг Октавии - обманутое честолюбие, скорбь, скрытая в глубине сердца, и горе, прорвавшееся наружу, отчего порой она ощущает себя самым трагическим лицом на свете. Но разве она фальшивит? Нет, она говорит естественно: так, как говорил до неё каждый, кто занимал мировую сцену и играл трагедию своей семьи и своей собственной судьбы.       В порыве нежности Октавия принялась целовать руки сына и прижимать их к своим горячим щекам. - Ма, ты чего?.. - Да что-то совсем чувствительной стала, не обращай внимания, сыночек. Caemm a me, me minne - она протянула к нему свои объятия, и, когда Игги нагнулся, Октавия расцеловала его израненную макушку, особенно шрам на лбу. - Ладно, пойду-ка я собираться. Достану из сундука чёрную юбку атласную, рубашку шёлковую, золотой нитью расшитую. Поверх надену чёрный кабат со шнуровкой и медной застёжкой, кораллы на шею - местные бабы-северянки такого с роду не видали! На ярмарку распустёхой ехать негоже!       Уходя, Октавия вспоминала, как она так же, до первых петухов, отправлялась батрачить в поле, пока Игги её провожал, а Фабийчик ещё спал, уткнувшись носом в подушку. Потом Игги шёл пасти овец и брал заспанного братишку с собой. До вечера дети бродили сами по себе, будто ничейные, безнадзорные. Октавия очень старалась не давать мальчикам повода чувствовать себя кукушатами, малышами, лишёнными опоры, голодными, разгуливающими в потрёпанной одежде и босоногими. Она хотела, чтобы Игнатий и Фабий не сомневались: когда им отчаянно нужна помощь матери, Октавия всегда рядом.       Гайл попросила знакомого возницу подвезти её до ярмарки, и таким образом присоединилась к гурту других попутчиков. - Окташа! - ямщик галантно подал ей руку и помог забраться в повозку. - Вам в этой юбке больше 25-ти не дашь! - Ох, какие любезности! Я научу сыновей кадрить женщин Вашими фразами!       Другие пассажирки едва слышно хмыкнули. - Вспомнила бабка как девкой была, а сынки её закадрят разве что распутных шинкарочек, - цедила сквозь зубы одна из попутчиц, пока возница интересовался у Гайл: - А ребят своих чего дома оставили?       Но не успела Октавия весело ответить, как в разговор вмешалась язвительная попутчица. - А я знаю! Не Ваш ли младшенький, Окташа, вчера, пьяный в драбадан, под забором корчмы летал? Чуть было не заночевал там же! Ему сегодня, поди, не до поездок - спит без памяти?       Улыбка вмиг ускользнула с губ Октавии. Она заносчиво выгнула брови и приподняла подбородок. - Вам-то откуда знать, милая cuach aep arse? Вы у нас женщина целомудренная, по корчмам не ходите. - Так уж пол города языками чешет, интересуются, кто там по корчме рогатых гонял! - Ну вот и пусть чешут, коли они у них зудят. Ишь, допытываются, что да кто! Ну пускай утешатся! Не знаю, чего там вашим извещателям с пьяных глаз померещилось, но Фабий вместе с Игнатием сегодня отправились чинить крышу в деревню на той стороне долины, не могли отказать в помощи. Чародеев не каждый день ловить приходится, а шабашка ко времени пришлась. -Ой, да, Окташа, - поддержал её возница. - Парни у тебя дюже рукастые! Так хорошо в борделе стены отштукатурили, одно загляденье!       Тем временем Фабий лежал в постели, свернувшись калачиком и уткнувшись в стенку, ужасно взлохмаченный и вялый. Таким был Прохвостик, когда ранним утром о нём хлопотала Октавия. Но стоило матери присесть рядом, он кое-как перевернулся к ней и, к удивлению Гайл, приютил голову на её коленях. - Conas esseath aelaedde? - спросила Октавия и печально добавила: - Ne tuv’en que’ss, mac. - Не знаю, жутко мне как-то…N’aenn ae…аэ-э…aedwiim. Побудь leis me…ещё немного.       Прохвостик пролежал так недолго, пока мама гладила его макушку и худые плечи. А как Октавия ушла, Фабий вновь уткнулся в стенку, сцепив на груди руки, и таким его спустя время застал Игнатий. - Ну что, живой? Головушка бо-бо, денежки тю-тю? - О-ой…а я ничем и не дорожу. Отрубят голову - привяжу полено…И н-нечего мои денежки считать! На свои я пил, мне никто не подавал! А могу вообще не пить, ты меня знаешь. В гробу видал тех, к-кто меня пьяницей считает! - Пóнято. Силён. Ты б хоть поглядел на меня: я тебе тут принёс бульон и отвар из мяты и ромашки, мама заварила. Ещё по соседям прошёлся, рассолу тебе достал…Тебе бы поесть чего-нибудь. Мне вот с детства кушать завсегда охота. - Вот ещё, стану я вашими харчами рот драть, когда меня наизнанку выворачивает! - огрызнулся Фабий, так и не развернувшись к брату, на что Игнатий тяжело вздохнул. Эх, надо было приходить пораньше, пока хмель и ласковость ещё не до конца покинули братца! - На себя злой, а меня кусаешь. - Так поутру после гульбы какие ещё думки-то? Ступай-ступай, братик, не торчи над душой, я болею… - «Ступай-ступай»…разошёлся. Как это болеешь? Насморком что ли? Лекаря звать? - Напёрсток наливочки без всяких лекарей все болезни лечит, - хохотнул Фабий, но тут же вновь помрачнел: - Думы у меня тяжкие…в коски плетутся… - Не думать надо, а делать! Дрова наколоть, воды набрать, с печкой повозиться, колесо у телеги починить и оружие наточить…Думки у него поутру! Уж полдень давно прошёл, такая теплынь на дворе! А если б тебе сказали: «Фабий! Тебя колдун проклянёт, если ты сию минуту не встанешь!»?       Фабий поднял осоловелые глаза на брата и ответил раздражённым, настойчивым голосом: - Да ты, бодун-колдун, хоть вешай! Делай со мною, что хочешь, но я не встану!       Встать? Да Фабию и глаза-то открыть было в тягость, ибо под тяжёлыми веками гуляли серые пятна с огненным ободком и сверкали молнии, голова гудела не хуже соборного колокола, а в довершение всего тошнило и потряхивало! Словом, оклематься Фабий не мог ещё долго. Прохвост кое-как поел и попил то, что ему принёс Игги, а как маленько полегчало, он спустился во двор за водой, чтоб ополоснуться и побриться. - Топором танцуешь по полену, да не попади по колену! - пропел он, проходя мимо Игнатия, пока тот рубил дрова. - Что, братец, пролежал весь день на печи - нагрел добела кирпичи? - не помедлил ответить Игнатий, утирая пот со лба. Для удобства он заплёл разлохматившуюся бороду в косу, а волосы - в гульку. Вслед Игги прибавил: - Не утони там в лоханке! - Рано мне ещё тонуть, побриться надо. Тебе тоже, а то вроде мужик молодой, а зарос до ушей бородой! - Бороду мою видывал, так хоть бы не завидовал.       Пока Фабий приводил себя в порядок, аппетит у него немного разгулялся, а уж к этому времени брат успел собрать семье на стол к ужину. Глиняные горшочки с кушаньями были заботливо прикрыты расшитыми рушниками. - О, картошечка, - обрадовался Фабий, перебрасывая горяченькую картошку из ладони в ладонь. Вдруг ему смутно припомнился материн укоризненный шлепок по руке, когда он этой ночью спьяну потянулся к горшочку. Прохвост почесал затылок и спросил чуть слышно: - Игги, а я вчера сильно пьяный был, да?       Игнатий усмехнулся и отодвинул в сторонку тарелку с ароматной гречкой, овощами и грибочками. - Да уж немало. Не помнишь? - Говорят, я пьяный, а я такой румяный! Говорят: «Напился!», а я такой родился! - и Фабий беспечно плохлопал себе по выбритой макушке то с одной стороны, то с другой. - Тут помню, а тут не помню. Как ты меня водой окатил - помню. Как вы меня с матерью песочили - помню. Как она меня хлестанула по руке - помню. Ещё маленько - и оставшиеся волосá повыдергала бы! Остальное не помню! - Эх ты, мы тебе с мамой помогли, а на уме у тебя этого не сбереглось? - немного обиженно пробасил Игнатий. - Даже как мама тебя гладила и лелеяла? - Ну ла-а-адно, из этого тоже кое-что помню, не померещилось, значит, - Фабий потёр правую ладонь и улыбнулся, будто бы заново ощутил заботливые прикосновения материнских рук. - Только я не тело́к, чтоб меня гладить. Матуля-то сама где? - Утром одна уехала на ярмарку, хотя должны были бы втроём, - отозвался Игнатий и заметил, как нервно вдруг Фабий перестал вечерять и нахмурился, а взгляд его виновато забегал. - Да скоро уж вернётся. Она на тебя не шибко сердится. На младших обиду держать сложно. - Это она на старшего, любимчика своего, обид не держит, - Фабий шутливо ткнул Игнатия в локоть. - А младший родился непослушным и вечно должен из шкуры лезть, чтобы его воспринимали всерьёз. Распекала меня мать с утра на чём свет стоит? Я же ей весь план испортил, вся работа теперь - псу под хвост. - Ты, Фабий, думаешь хуже, чем есть на самом деле, и сам по себе очень острый. Вот недаром большинство твоих наколок - это мечи, ножи и виселицы. Тебе татуировки хоть два кольщика колоть могут - а ты и доволен, потому что у них иглы и они тебя ранят. - Да на твоей коже живого места нет, шрамы тут и там - тоже можно подумать, что боль тебе всего милее! - воскликнул Фабий и вдруг заметил довольно свежую рану, проходящую сквозь правую ладонь старшего брата. - А это кто тебя так? - Сам руку подставил собаке, я ж тебе рассказывал. Запамятовал? Иду, значицца, на базар. Только перешёл дорогу - слышу писк, оглядываюсь, а там сбоку собака лежит, белая, скулит. Все смотрят, все проходят мимо, никому до неё нет дела. Ей, видать, хребтину перебило, может телегой, может ещё чем. Мне так её жалко стало, я и вернулся, решил помочь. Я-то подошёл к ней, но спереди, а надо бы сзади. Я ей руку-то вперёд, говорю «пойдём», а она меня и хвать клыками от сих до сих. Я руку-то рванул, ну мне и распахало слегка, да уж заживает. Ну я бедолагу эту перенёс в более тихое место, перевязал себе рану кое-как холстиной и воды собаке принёс. Ухожу, она было за мной, а я говорю: «Нет, дорогая, давай-ка сама дальше выкарабкивайся». Пошёл домой лечить руку, ну мама-то, конечно, разволновалась. Поэтому мне шрамы мимо воли достались, не сам я их себе понаставил, - Игги добродушно поглядел на брата, а Фабий покривил губы. - Вроде большой и сильный Изувер, из ведьм всю дурь выбивает и костёр им разжигает, а со зверьём носится, как с детьми малыми…А я бы стороной прошёл!       Игнатий закатил глаза и тяжело вздохнул. - Что же ты, Фабий, злючий-то такой, всё кривишься? Уж как кобель цепной стал. - А там, где хорошо - мне нож по сердцу, а где arse - я как дома. И вообще, может, мне тоже мимо воли шрамы достались, просто ты их не видишь, скажу я слегка ходульно, - с долей иронии заметил Фабий и вновь с аппетитом откусил картошину.       Игнатий крепко задумался над словами брата. - Из-за меня достались, да? - Да почему из-за тебя-то? - Царапнул тебя тогда утопец, а? У тебя все щёки были в грязи и локти разодраны. - Да не царапал меня никто. Про шрамы я образно говорил… - сказав это, Фабий отыскал в памяти самые болезненные образы: чудовищные синяки, рассечённую бровь и хрипы матери - избитой, едва не задушенной отцом; отцовскую руку, которая дала ему, маленькому, пощёчину (лица он не помнил); блеск ножа, которым мать навсегда защитила их с Игги от отцовских кулаков; омерзительно-звонкий свист задир, которые донимали больного Игнатия; каждое слово из прощального письма той, которую когда-то любил…       Прохвост зажмурился и сжал пальцами переносицу, стараясь оторвать свой ум от этого каскада страшных воспоминаний. - Так о каких утопцах толкуешь, Игги?       А Игнатий медлил и не мог собраться с силами. Его воспоминание было не менее болезненным. - Помнишь, я что-то загуляться решил после того, как овец пригнал господарю, и оставил тебя, пятилетнего, дома одного? Ты, видать, устал дожидаться: выбрался наружу, звал меня по улицам и плакал. А я, спохватившись, насилу отыскал тебя у какого-то болота с утопцами. До сих пор не могу забыть, внутри всё сжимается, - и Игнатий сокрушённо стиснул кулак на груди.       Фабий удивился: уж сколько всякого было в их жизни, а Игги всё грызёт себя за тот детский случай. - Я вот, Фабий, тогда извинился перед тобой, хотел обнять, а ты нахмурился сердито и ручки за спиной сцепил крепко-крепко…Уж я пытался тебя прижать к себе, а ты молчал и лапки за спиной не разжимал. Когда мама к нам с поля прибежала, ты соврал, что мы шли её встречать и поссорились дорогой, а мне не хватило духу ей признаться, как я тебя обидел. Ты до ночи со мной не разговаривал, а потом тебе кошмар приснился, и ты сразу ко мне примчался! Притулился сбоку, обнял и попросил рассказать сказку… - Ну вот и на кой ты это сейчас вспоминаешь, а? - резко прервал Игнатия младший брат, нервно крутя в пальцах свой агатовый камушек-подвеску - подарок матери маленькому Прохвостику, оберег от зла и тревоги. - Мучаюсь я, Фабий. Я тебя почти на три года старше, значит должен тебя защищать. А, получается, в тот день чуть было не погубил тебя, но ты даже маме не пожаловался, не то что мне по глазам слова не сказал. Ты вообще про это больше никогда не говорил. Сердце, поди, до сих пор на меня держишь? Извини меня. - Э-это что за новости? До чего договорился! Ну-ка брось эту бессмысленную жалость, - разозлился Фабий, а сам в душе не находил себе места. Игнатий столько лет пытает себя совестью, а Прохвоста за его грехи, казалось, совесть не мучила ни минуты.        Но Игги не унимался: - Вот ты, братец, за меня всегда заступался перед мальчишками, когда они потешались из-за головы моей больной, а сам ты надо мной ни разу не посмеялся, - с благодарностью заметил Гайл-старший. Фабий никогда не шутил над его травмой и никогда не обзывал «тупым» и подобными словами. - Чего уж говорить, мне твоим обидчикам хотелось нож всадить под рёбра. Но дрались мы с ними славно! Ох, да где нас только ни били-колотили - и на дороге, и в корчмах, и на кулачных боях. А мы ничего, здоровее видали, и не таких сшибали! После наших кулаков отползали дюжие молодчики: кто с подбитым глазом, кто с разбитой головой! - припомнил Прохвост не без удовольствия. - Покуда и нас не увели за железную решётку! Ой, ты, братец мой, орёл, до чего меня довёл - довёл до леса тёмного, до домика казённого. Сидели там до утра, частушки-коротушки горланили, пока мама залог собирала. Добрые из нас защитнички порядка! - засмеялся Игнатий и опёрся щекой на ладонь. - Ты в прошлый раз так хорошо сказал этим зашуганным кметам: «Не бойтесь, Гайлы помогут». Им как бальзам на сердце твои слова. Зло-то хоть с нами будет, хоть без нас, но я рад, что мы втроём делаем так, чтобы его стало меньше. - Помощь, бальзам - это всё прекрасно. Особенно, когда бальзаму внутрь тяпнуть. Но я этим кметам так сказал, потому что людям нужны легенды. Дело, может, и гроша не стоит, а всё равно разыгрывай мистерию! Ты многого не знаешь, Игги, а уж про меня, прохвоста, так и подавно! - Фабий на мгновение потерял бдительность, но тут же торопливо осёк себя. Обманывать брата было ужасно, но ещё ужаснее - разоблачиться перед ним и разочаровать. Многое можно пережить, но разочаровываться в близких - страшно и непереносимо. - Да как же не знаю?- Игги весь расплылся в улыбке. - Ты братец мой родной, я тебя хорошенько знаю! У тебя внутри много всего намешано: плохого хватает, но где-то ж обязано быть и светло. Ты человек невыносимый, хотя я тоже невыносимый, но по-другому. Может мы и ругаемся иногда, или под хмельком ты со мной драться лезешь, но это всё ерунда, я от твоего рычания не вздрагиваю. Ведь я знаю, что если мама тебя поднимет в три часа ночи и велит сбегать туда-то - ты сбегаешь. Меня если спросить, хотел бы я другого брата, то я бы ответил: «Нетушки, вот у меня есть братец Фабий, другого не надо».       Фабий ошарашено глядел на старшего брата. У него клокотало в горле, а руки похолодели. Игги находит для него - для бесчеловечного мерзавца! - такие добрые слова, и этого никак не объяснить!       Прохвост встал со стула и нервно прошёлся по кухне. Онемевший от всей этой доброты, он совершенно не знал, чем на неё ответить. Но всё-таки попытался. Щепки детских воспоминаний больно кололи память, но чтобы Игги больше не мучился совестью за тот давний случай, Фабий откровенно рассказал: - Думаешь, я сердце на тебя держу? Неправда это, да и разве мне есть, за что?..Но тогда я и впрямь обиделся на тебя и не хотел больше с тобой обниматься. Я решил, что надоел тебе и ты меня бросил. На улице расцветают черешни и вишни, чернеет виноград, река теплеет и приятно шумит, ты пошёл играть с друзьями, мать в поле на весь день…а я никому не нужный и лишний, вроде кукушонка, и что с собой делать, не знаю, только слёзы катятся, - Прохвостик ткнул себя в щёку, по каждой из трёх вытатуированных капель. - Сперва тебя по улицам кликал, а потом, как на дорогу за село пошёл, матулю звал, да без толку: бабы на телеге проезжали весёлые, песни пели, а я только пыли от лошадиных копыт наглотался. - Фабий, веришь, я не со зла тебя оставил, а потому что ума и без всяких копыт мула не хватило. Но ненужным ты для меня никогда не был, - выпалил Игги с такой силой, будто бы именно эти слова он долгие годы берёг для младшего брата. - Отчего бы не верить? Ты, братик, никогда не врёшь… Ну, потом-то я тоже осознал, особенно когда себя за милую душу губить начал, что вам-то с матерью всегда есть до меня дело. Что до того мелкого плаксы, что до этого, прохвоста - лживого, жестокого, падкого на девок и выпивку, - которого от пустоты в сердце спасает только боль, - Фабий обогнул пальцами свою шею, обвитую мечами-татуировками, словно петлёй, и высунул язык набок. - Но, братец, я не понимаю…почему только боль? - растерянно спросил Игнатий.       Фабий пожал плечами и улыбнулся. - Ну может и не только боль...Чужая боль пьянит меня не хуже вина. Кровь вскипает, всё нутро наполняется жаром. А от вашей с матерью любви у меня сердце слабеет, становится мягким - и вот я снова тот мальчик, который от вас не отлипал. Но к прошлому возврата нет: я знаю, каким стал, и вы знаете. А вам двоим хоть кол на голове теши! Спасу от вас нету! Ночами не спите, дожидаетесь моего возвращения, отводите меня домой из кабаков, заботитесь и угощаете, продолжаете пытаться обнимать меня и гладить, несмотря на мои «лезвия». Ну где это видано: искать свет в том, кто стал нечист на всю душу? Вот и получается, что без вас я бы уже умер. - Знаешь, братец, мы с мамой за тебя даже жизнь отдали бы, - искренне воскликнул Игги. - Чего?… - Фабий тут же изменился в лице. Он взял Игнатия за плечи и с тревогой поглядел ему прямо в глаза. - Ты…ты это, братик, так не говори! Нечего за меня шею подставлять! - Ну можно и не шею…а что тогда? - А может все втроём поживём ещё на белом свете, а? Лет 150? - и Фабий дружески похлопал брата по спине.       Вдруг дверь с шумом распахнулась, и в дом вошла Октавия. - Ма, чего такая взволнованная? - всполошился Игги. - Плохо дело, мальчики. Ходит по округе курва-чародейка, про нас вынюхивает. Алисса Хенсон зовут. - Чародейка? - удивился Фабий. - Имеешь в виду настоя… - Да, Прохвостик, - перебила его Октавия, - из тех, с кем мы дело не имеем. - Ма, вроде тех могучих, на которых двимерит нужен? - Именно, Игги. Да и двимерита будет мало. В общем, пока сидим тихо, ясно вам? У меня в банке Вивальди кое-что отложено, да и при нас суммы имеются. Этой же ночью уходим…- задумчиво отозвалась Октавия.       Но заметив, как поникли и встревожились сыновья, Гайл обняла их за плечи и, притулив к себе, ободряюще провозгласила: - Выше нос, мальчики, сдюжим! Легко только злыдни живут, как эта Хенсон, у них и вовсе заботы нету. Но если припрёт, то и она станет прахом одним махом. Будет знать, кто такие Гайлы!

Это чьи там пареньки выдают коленца? Ну-ка дайте им «по шапке»! По спине - поленцем!

А они как зарычат! Как ногами застучат! Да как вскочат со скамейки, По-нильфгардски закричат: «Вир-вир-вир-вир бум-бум-бум-бум Трррррр-ра-са-са, риласа, раласа, джумлай руды ра-ла-ла»