Инквизитор любви

Клеймо

Палач, услышав приближающиеся шаги, резко отпустил Шарлотту, его грубые руки скользнули по её дрожащей коже, оставив после себя ощущение липкой угрозы. Не теряя ни секунды, он выпрыгнул в окно, словно тень, растворившаяся в ночи, оставив после себя лишь запах железа и страха. Он сделал своё чёрное дело — клеймо на её плече пылало, как раскалённый уголь, жгло не только плоть, но и душу, выжигая позор глубоко внутри. Шарлотта стиснула зубы, её лицо исказила гримаса боли, но слёз не было. Она давно разучилась плакать — ещё с тех пор, как отец избивал её, превращая каждый удар в урок бесчувственности. «Сволочи…» — прошептала она, её голос дрожал от ярости и бессилия. Она лила холодную святую воду из кувшина на рану, раз за разом, с отчаянной надеждой, что лепестки этого позорного цветка, выжженного на коже, затянутся, растворятся, как дурной сон, и она сможет забыть о проклятых братьях, чьи тени всё ещё преследовали её. Но небеса молчали. Бог, казалось, отвернулся от неё, оставив её наедине с болью и мраком. В этот момент дверь задрожала под неистовыми ударами. Виконт, явно встревоженный звуком выстрела, ломился внутрь, его голос, полный беспокойства, пробивался сквозь дерево. Шарлотта знала, как щепетилен он в вопросах чести и закона — хуже инквизитора, с его холодной, непреклонной праведностью, и представить было невозможно. Но кто бы мог подумать, глядя на него? Высокий, статный, он воплощал собой идеал вельможи. Алебастровая кожа с лёгким румянцем на щеках подчёркивала угольную черноту его вьющихся волос, густые брови вразлёт над глубокими карими глазами искрились умом и страстью, а тонкие усы и острая бородка придавали ему опасное очарование. Богат, знатен, из древнего рода, на хорошем счету при Дворе — за этой маской непринуждённости и остроумия Шарлотта с первого взгляда разглядела тщеславного тирана. Ещё юного, обманчиво-нежного, но с той же мужской надменностью, которую она познала на своём горьком опыте. Её жизнь, такая короткая, но полная боли, научила её видеть подлинную суть за красивыми фасадами. И теперь всё это — его расположение, его защита, его богатство — она могла потерять в один миг, если бы правда вырвалась наружу. Стиснув зубы, Шарлотта накинула шаль, скрывая рану, и, собрав остатки воли в кулак, пошла открывать дверь, каждый шаг отдавался болью в плече. Когда дверь распахнулась, виконт ворвался внутрь, его лицо было искажено тревогой. Не дав ей и слова сказать, он крепко, почти игриво, обхватил её, приподняв её над полом. Шарлотта болезненно поморщилась, когда его сильные руки сжали её, невольно задев рану, но она скрыла гримасу за слабой улыбкой. Его тепло, его запах — смесь дорогого табака и тонкого одеколона — окутали её, и на миг она почувствовала себя хрупкой, почти защищённой, но тут же одёрнула себя. Она не могла позволить себе слабость. — Боже, я думал, с тобой что-то случилось! — воскликнул он, его голос был мягким, почти воркующим, но в нём сквозила тревога. — Ты… что с тобой? Ты больна? И кто-то стрелял неподалёку. И, милая, чем это пахнет? — он наклонился ближе, его дыхание коснулось её щеки, а глаза, полные беспокойства, искали ответ в её лице. Шарлотта лишь грустно улыбнулась, натянув шаль повыше, чтобы скрыть следы ужаса, запечатлённые на её теле. — Мигрень… — солгала она, её голос был едва слышен, но она надеялась, что он не заметит дрожи в нём. — А, понимаю. Это от волнения, — он улыбнулся, его тон стал теплее, почти ласковым. — Я тоже горю нетерпением соединиться с тобой брачными узами. Ни минуты не могу оставаться дома… без тебя, — он нежно поправил выбившийся светло-русый локон с её лица, его пальцы задержались чуть дольше, чем нужно, а взгляд скользнул к её коралловым губам и тонкой, пульсирующей жилке на шее. В его глазах загорелся голод, едва скрываемое вожделение, и Шарлотта почувствовала, как её кожа покрывается мурашками. — Анна, скажи, ты же не передумаешь? Моё сердце будет разбито, я честно, я застрелюсь, если ты сбежишь из-под венца. Его слова, такие страстные, такие театральные, пронзили её ледяным ознобом. Воспоминание о Жорже, о том, как он покончил с собой, о том, что его тело лежит где-то там, на заднем дворе, сдавило её грудь. Она невольно вздрогнула, и виконт тут же заметил это. — Ты озябла? — не дожидаясь ответа, он бросился к окну, чтобы закрыть его, и вскоре вернулся, продолжая весело болтать, словно не замечая её отстранённости. — Я знаю точно, нас призовут ко двору короля. Ты станешь придворной дамой. У нас будет куча ребятишек. Боже, это как в сказке. Шарлотта молча кивала, но каждое его слово резало её, как нож. Плечо ныло от жжения, тепло тонкой шали только усиливало боль, но она не могла показать слабость. Она должна была играть свою роль. — Милый, я благодарна за подарки, но очень устала сегодня. Прошу, оставь меня, я обещаю, что стану твоей, я сама этого жажду, — её голос был мягким, почти умилённым, когда она коснулась его щеки своей маленькой, холодной рукой, скрывая внутреннюю бурю. Виконт улыбнулся, его глаза загорелись теплом. Он наклонился и прильнул к её губам в нежном, почти невинном поцелуе, но Шарлотта почувствовала, как его дыхание участилось, как его руки чуть крепче сжали её талию. Он отстранился с явным усилием, поклонился с галантной учтивостью. — Прости, я нетерпелив, я просто не нахожу себе места. Завтра мы будем мужем и женой. Это так восхитительно. Она снисходительно улыбнулась в ответ на его ребяческое возбуждение, кивнула, стараясь выглядеть спокойной. Дверь за виконтом закрылась, и в тот же миг её силы иссякли. Сдавленный вскрик вырвался из её груди, и она рухнула на пол, шаль сползла, обнажив клеймо, которое пульсировало, как живое напоминание о её позоре. Клодетта, её преданная служанка, тут же подбежала к госпоже. Увидев рану, она ахнула, но без лишних слов бросилась к ларцу с мазями и настоями. Она знала, что её госпожа сама варила зелья, которые могли бы поспорить с мастерством любой повитухи, знала о её тайных ритуалах — гаданиях на Таро, танцах при полной луне у пруда, где Шарлотта, обнажённая, казалась лесной нимфой, а может, и ведьмой, что летает на метле в обнимку с самим дьяволом. Но Клодетта не судила. Она знала, что за хрупкой внешностью её госпожи скрываются стальные нервы и мужской рассудок, знала, что Шарлотта ненавидит мужчин и использует их, и знала, что на то у неё есть веские причины. За это Клодетта и любила её всей своей простой, искренней душой. — Спасибо, дорогая, — прошептала Шарлотта, поднимаясь с кушетки, куда её уложила служанка. Её голос был слабым, но в нём звучала благодарность. Рана, обработанная заботливыми руками Клодетты, уже не так сильно жгла, но боль в душе осталась. — Мне нужно выпить очень крепкого вина. Поди поищи в подвале. Субретка кивнула и поспешно удалилась исполнять указание. Шарлотта, собрав остатки сил, взяла фонарь, его тусклый свет дрожал в её руках, и направилась во двор. Найти Жоржа не составило труда. Он покончил с собой в её любимой повозке, купленной на деньги, вырученные от продажи церковной утвари — грех, который она совершала без зазрения совести. Внутри всё было залито кровью, осколки его жизни, его боли, его отчаяния покрывали стены и сиденья. Запах смерти ударил в ноздри, но Шарлотта не дрогнула. К счастью, повозка стояла чуть выше небольшого, но глубокого пруда. Стиснув зубы, она толкнула её раненым плечом, игнорируя вспышку боли, раз, другой, пока лёгкая карета не покатилась вниз, погружаясь в тёмную воду, унося с собой следы её кровавого секрета.

Венчание

Их свидетелями стали Гримо и Клодетта, молчаливые тени, что наблюдали за таинством в гулкой тишине полуразрушенного храма. Новый кюре, давний друг виконта, с благоговейной торжественностью благословил молодую чету, скрепляя их союз перед Богом, и аккуратно вписал их имена в потёртую книгу записей венчаний. В холодных стенах храма, где эхо шагов звучало, как шепот прошлого, молодожёны обменялись поцелуем — робким, но полным скрытой страсти. Щёки виконта пылали румянцем, а свидетели потупили взор, словно не смея нарушить интимность момента, когда любовь, казалось, витала в воздухе, смешиваясь с запахом старого камня и ладана. Шарлотта была бледна, как утренний туман, но её умные голубые глаза сияли притворным счастьем, скрывая бурю внутри. Какое облегчение, что на ней было глухое платье, без намёка на декольте, укрывающее её тайну. Но как быть с первой брачной ночью, которая пройдёт в её доме? Ведь старый граф де Ля Фер, чья болезнь не позволила виконту представить Шарлотту Высшему Свету как свою супругу, всё ещё жив. Мысль о предстоящей близости с виконтом, о том, как его руки будут исследовать её тело, заставляла сердце сжиматься от страха. Она не могла допустить, чтобы он увидел позорное клеймо на её плече. Виконтесса не питала иллюзий. Она прекрасно понимала, что друг виконта, этот кюре, может с лёгкостью вычеркнуть их имена из церковной книги, если Оливье того пожелает. Свидетели — не преграда для человека его положения. Гримо, верный слуга, будет молчать, а Клодетту, как и её хозяйку, можно стереть из памяти одним движением руки. Всё это казалось фарсом, жестокой игрой мужчины, одержимого желанием обладать ею. Но Шарлотта не была беззащитной. Если кюре окажется не священником, а таким же повесой, как юный виконт, у неё в рукаве припасены козыри. Её холодный ум и тёмные тайны могли в два счёта сбросить его с небес на грешную землю. Влюблённые наслаждались обществом друг друга в полумраке гостиной, где мягкий свет свечей едва очерчивал их силуэты. Клодетта, по просьбе госпожи, устроила всё так, чтобы лица и утварь на столе, накрытом для двоих, растворялись в тени. Виконт списал это на невинную стеснительность юной леди, не подозревая, что за этим скрывается расчёт. Тёплый воздух был пропитан ароматом вина и тонким запахом её духов, который дразнил его чувства. — Ты грустишь, я же вижу, — прошептал он, нежно касаясь губами её виска, где лёгкий кудрявый завиток щекотал его кожу. Его голос был мягким, как бархат, а тёплое дыхание заставило её кожу покрыться мурашками. — Нет, милый, — ответила она, её тон был сладким, почти медовым, но с ноткой меланхолии. — Я хочу, чтобы то, что сейчас между нами, длилось вечно. Хочу, чтобы ты всегда оставался таким нежным, доверял мне. Хочу быть твоей женой и другом. — Она сидела рядом с ним на подлокотнике кресла, её тело чуть прижималось к его плечу, а руки чередовали лёгкие прикосновения с глотками вина из хрустального бокала. Её губы, тёплые и мягкие, касались его щеки, шеи, оставляя за собой шлейф томительного желания. Оливье зевнул, часто заморгал, не понимая, почему усталость так быстро накатывает на него. Его веки тяжелели, мысли путались, но он не мог оторваться от её близости. Однако сон оказался сильнее. Брачная ночь осталась под вопросом, и Шарлотта, глядя на его расслабленное лицо, лишь слегка улыбнулась, пряча в этой улыбке свои истинные чувства.

Смерть

Рано утром виконт проснулся от тонкого солнечного луча, пробившегося сквозь тяжёлые шторы в спальне Шарлотты. Потирая глаза, он огляделся. Рядом лежала она, в бежевом пеньюаре, тонкая ткань которого мягко обрисовывала её хрупкие формы. Сам он был в одной рубашке, смутно понимая, что либо слишком много выпил, либо усталость взяла своё, раз он ничего не помнит. Тихо, чтобы не разбудить жену, он поднялся и прошёл на половину слуг. Гримо уже ждал его, одетый, с хмурым выражением лица, сидя на грубой деревянной лавке. Виконт сразу почувствовал неладное и вопросительно посмотрел на слугу, его сердце сжалось от дурного предчувствия. — Батюшка ваш, господин граф, сегодня скончались… в тот самый час, когда вы венчались, господин, — произнёс Гримо скорбящим голосом, низко опустив голову. Новый граф де Ля Фер замер, словно громом поражённый. Он был морально готов к этой вести, но теперь, когда она стала реальностью, слёзы хлынули из глаз любящего сына. Он вдруг осознал, что больше никогда не услышит ворчливого, но родного голоса отца, не увидит его редкой, тёплой улыбки, не почувствует прикосновения его мягких, дрожащих от старости рук. С этим осознанием пришёл и стыд, острый, как нож. Пока отец корчился в предсмертных муках, его единственный наследник, нарушив волю родителя, без благословения, пьяный, нежился в объятиях возлюбленной простолюдинки. И даже не помнит, как прошёл их первый вечер как мужа и жены. — Немедля готовь лошадь… — произнёс он, с трудом взяв себя в руки, хотя голос его дрожал. В груди, словно жаба, сидела угрызающая совесть, сжимая сердце. — Да, и не одну. Графиня едет в замок со мной. Гримо молча кивнул и поспешил выполнять приказ графа. — Анна, — нежно прильнув к уху жены, прошептал Оливье, его голос был полон боли. — Отец преставился. Нам нужно собираться домой. Девушка резко вскочила, её синие глаза, полные притворной печали, встретились с его взглядом. — Как? Так скоро? Ты страдаешь, милый? — она прижала его голову к своей груди, обнимая его с такой нежностью, что он почувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань. Её слёзы, искренние или нет, смешались с его рыданиями, и в этот момент Оливье ощутил, как его любовь к ней вспыхнула с новой силой, вознося её в его глазах до ранга ангела-спасителя. Подданные приняли новую госпожу с почтением, не смея оспаривать выбор сюзерена. Молодая графиня с деловитостью и уверенностью погрузилась в суету похорон старого графа, полностью освобождая любимого супруга от необходимости думать о чём-либо, кроме скорби по отцу. Её присутствие было как мягкий бальзам на его раненую душу. Прислуга умилялась избраннице молодого графа. Нежная, чувственная, с миловидным личиком и почти детской наивностью в добродушном взгляде, она казалась воплощением невинности. Маленькая, хрупкая, лёгкая, как пушинка, рядом с высоким, статным супругом, она умудрялась быть везде одновременно, отдавая распоряжения ловко и чётко, без лишней суеты. Со всеми, будь то конюх или паж, лакей или повариха, она говорила вежливо, с мягкой улыбкой, от которой даже самые суровые сердца смягчались. Отпевание проводил тот же новый кюре, старый друг Оливье, который венчал их накануне. Графиня, как и граф, была облачена в траур, её бледное лицо под чёрной вуалью казалось ещё более утончённым, почти призрачным. Так случилось, что одно событие наложилось на другое, и королю отправили две депеши — о смерти его верного вассала и о женитьбе его сына. Граф, хоть и был подавлен, жаждал близости супруги, как воздуха. После изматывающей церемонии похорон они остались наедине в графских покоях. Служанка помогла госпоже раздеться за ширмой, а граф, осушив два фужера вина, чтобы заглушить боль утраты, вошёл чуть позже. Его ангел стоял перед ним, с распущенными светло-русыми волосами, струящимися по плечам, в белом пеньюаре, украшенном вышитыми незабудками. Ткань была почти прозрачной, и мягкий свет свечей играл на её коже, делая её похожей на видение. Граф подошёл, его дыхание участилось, он склонился над ней, нежно приподнял её лицо за подбородок и поцеловал в губы. Поцелуй был сначала робким, но с каждым мгновением становился всё жарче, всё глубже, словно он пытался утопить свою скорбь в её тепле. Графиня отвечала с покорной нежностью, её руки скользили по его плечам, но внутри она оставалась настороже. Он подхватил её на руки, лёгкую, почти невесомую, и отнёс на свою большую кровать с балдахином, где в детстве терялся среди подушек. Его руки, жадные, вездесущие, исследовали её тело, заставляя Шарлотту на миг забыть об осторожности. Но она помнила о позорной метке, о ярко-красном, едва затянувшемся рубце, который мог разрушить всё. — Тише-тише, милый, мне очень неловко оказаться совсем голой, позволь мне прикрыться хоть слегка, — прошептала она, задыхаясь в его жарких поцелуях, её голос дрожал, но в нём была мольба. Граф лишь умилился её целомудрию, его взгляд смягчился, и он продолжил ласкать её, но уже нежнее, с трепетной заботой, словно боясь спугнуть это хрупкое создание, которое он считал своим ангелом.

Охота

Прошло три месяца с того дня, как граф и Шарлотта стали единым целым перед Богом и людьми. Оливье, новый граф де Ля Фер, не отходил от своей возлюбленной ни на шаг, его взгляд, полный обожания, следовал за ней, словно она была солнцем, а он — тенью, жаждущей её тепла. Шарлотта, в свою очередь, казалась воплощением счастья: её улыбка сияла, как утренний свет, а лёгкие прикосновения к руке мужа были наполнены нежностью. Окружающие с трепетом ждали вестей о пополнении в их семье, шептались о будущем наследнике, но Шарлотта не торопилась. В её тайниках хранились снадобья, горькие, как её прошлое, которые она тайком принимала, чтобы не допустить нежеланной беременности. Она не могла позволить себе утратить контроль над своей судьбой — не теперь, когда всё висело на тонкой нити. Граф страстно любил соколиную охоту, и в этот раз они решили отправиться на травлю зверя вдвоём, оставив за спиной суету замка. Под ясным небом, среди шелеста осенних листьев, Шарлотта, облачённая в тёмно-зелёный костюм для верховой езды, выглядела как лесная нимфа. Она опередила мужа в скачке, её смех, звонкий и дразнящий, разносился над полем. Оборачиваясь, она бросала на него лукавые взгляды, подстёгивая лошадь хлыстом, словно играла с огнём. Граф, с горящими глазами, принимал вызов, его сердце билось чаще не только от гонки, но и от первобытного желания догнать её, прижать к себе, вдохнуть аромат её волос, смешанный с запахом свежей травы и ветра. Его тяжёлый жеребец, чувствуя азарт хозяина, вырывал копытами клочья земли, но лёгкая кобыла графини оставалась недосягаемой, будто сама природа была на её стороне. Заигравшись в догонялки, они ускакали далеко от свиты и егерей, затерявшись среди густых лесных троп. Граф, с улыбкой на губах, истолковал это как намёк: он был уверен, что Шарлотта ведёт его к их заброшенному охотничьему домику, где они могли бы уединиться, забыв о мире. Мысль о её теле, о том, как он будет срывать с неё одежду, касаться её кожи, горячей от скачки, заставляла кровь кипеть в жилах. Но внезапно её лошадь, словно почуяв опасность, встала на дыбы, яростно забивая копытами по земле. Шарлотта, не удержавшись, сорвалась с седла, её нога запуталась в стремени. Лошадь, убив выползшую на тропу змею, утихомирилась, но было поздно. Графиня висела в стремени, безжизненная, словно сломанная кукла. Граф, с сердцем, готовым вырваться из груди, спешился в одно мгновение. Подбежав к гарцующей лошади, он кинжалом обрезал кожаные ремешки упряжи, бережно, но с дрожью в руках, опустил любимую на землю. Его пальцы, ещё хранящие тепло её недавних прикосновений, гладили её бледное лицо. «Анна, пожалуйста, очнись», — шептал он, его голос дрожал от отчаяния. Он вытер струйку крови, сочившуюся из маленькой ранки на её лбу, своим батистовым платком с вышитыми вензелями, но она не приходила в себя. В панике он решил, что её костюм для верховой езды, с тугой шнуровкой и корсетом, сдавливает грудь, не давая дышать. Его руки, всё ещё дрожащие, разрезали кинжалом шнуровку, пытаясь распахнуть воротник, чтобы дать ей воздуха. Но в этот момент его взгляд зацепился за красную отметину на её бледном, как фарфор, плече. Сердце замерло. Он разрезал рукав, надеясь, что это не перелом, но увидел огненную лилию — знак позора, свежий, словно выжженный только вчера. Это клеймо мог поставить только палач, по приговору суда. Его жена — преступница? Воздух вырвался из его груди с хриплым стоном, переходящим в крик. Лошади, топтавшиеся рядом, отпрянули, напуганные гневом хозяина. В голове графа вихрем закружились вопросы: как, почему, за что? Мир, который он считал своим, рушился на глазах. Он поднял её безвольное тело, уложил на коня и направился к заброшенному охотничьему домику, о котором знали лишь немногие, словно это место могло укрыть его от правды.

Суд совести

Когда Шарлотта пришла в себя, её обнажённое тело было перетянуто грубыми верёвками, руки подвешены к разделочному крюку в потолке старого домика. Холодный воздух кусал кожу, а перед ней, на тяжёлом дубовом стуле, сидел граф. Его взгляд, некогда полный любви, теперь был холоден, как зимняя стужа. В руках он сжимал бокал с остатками вина, которое с презрением выплёскивал на неё, словно желая смыть с неё свои иллюзии. Адреналин сжал её диафрагму, сердце заколотилось, как пойманная птица. Она поняла, что он увидел клеймо, и её разум заработал с лихорадочной скоростью, выстраивая защиту, придумывая слова, которые могли бы смягчить его ярость. Но прежде чем она успела заговорить, граф резко прервал её молчание: «Начни не с себя. Ты ведьма? Где твой брат? Брат ли он тебе? Ты точно Анна? И когда ты успела стать шлюхой? Чем ты опоила меня, что я пошёл против воли отца?» Её губы дрогнули. — Ты же любил меня, разве нет, Олив? — голос её был мягким, почти умоляющим, но в нём сквозила скрытая боль. — Твои чары больше не действуют, паршивая британская сучка! — рявкнул он, швырнув в неё раздавленную ягоду дикой вишни, сорванную по пути. Его голос дрожал от ярости и обиды. — У меня новость: мы домой не вернёмся. Это наш с тобой последний приют. Говори, кто ты, откуда, и за что тебя клеймили? — Мне нечего сказать. Ты всё равно мне не поверишь, — устало ответила она, в её глазах блеснула чертовщина, и впервые он увидел её истинную суть, скрытую за маской ангельской невинности. Граф схватил хлыст, его рука дрогнула, но он размахнулся и со свистом ударил по её хрупкому телу. — Скажешь! — Нет! — выкрикнула она, стиснув зубы, её голос был полон вызова, несмотря на боль, пронзившую кожу. Удар следовал за ударом, её тело вздрагивало, глаза темнели от боли, но она держалась. — Если ты намерен убить меня, нет смысла оправдываться. Может, ты и граф, но по сути такой же неотёсанный мужлан, как все вы. Ангела вам подавай, а сам-то ты ангел?! — её слова, как яд, жалили его сердце. — Гори в аду, ведьма! — граф неожиданно разрыдался, его голос сломался. — Почему ты обольщала меня, зная, что я ненавижу ложь? Ты понимаешь, что я сейчас чувствую? Я лечу в пропасть. Я знаю, что всё было лишь игрой ради выгоды. Отвечай, что ты натворила? — Ничего! — упрямо повторила она, теряя сознание, но холодная вода, которой он окатил её, вернула её в реальность. — Ненавижу вас всех, богатеев. Хочешь сдохнуть — сдыхай, а я не собираюсь. — Да, я вижу, тебе нравится дразнить меня. Спалить тебя вместе с этой избой или скинуть с обрыва? — его взгляд, несмотря на выпитое вино, оставался ледяным, полным бесконечной боли. И в этот момент ей вдруг захотелось сделать ему ещё больнее, словно её собственная боль искала выхода. — Я росла в нищете, побиралась на рынке. В десять лет отец отправил меня ублажать таких уродов, как ты. Я быстро училась, особенно ненавидеть вас, похотливых выродков, не знающих, что такое голод. Жорж — не брат мне, он приютил меня, потому что Бог велел помогать страждущим. Но он не был чист перед своим Богом. Он нарушил все его заповеди, Оливье. Он прелюбодействовал со мной, крал, убивал, врал, а потом убил себя… Помнишь тот выстрел? Я сказала, что не люблю его. Теперь он кормит рыб на дне пруда, где цветут лилии. А его брат в отместку прижёг мне это клеймо, мразь. С каждым её словом взгляд графа становился всё холоднее. Он больше не плакал, не метался, не топил горе в вине. Он судил. Его молчание было тяжелее любых слов. — Доволен? — прорычала она, её голос дрожал от боли и ярости, словно демон, вырвавшийся из клетки. Граф медленно кивнул, встал, снял её с крюка и вывел, всё ещё связанную, из домика в лунную ночь леса. Его верный конь ждал снаружи, кобыла графини давно сбежала в замок. Не говоря ни слова, он усадил её в седло, сам сел позади, обхватив её талию с холодной решимостью. Её тело, дрожащее от холода, было чужим, но он чувствовал каждый её вздох, каждый удар её сердца, и это разрывало его душу. — Что ты задумал? Я жена твоя перед Богом. Хотел правду — получил. Что ещё? — её голос, продрогший и хриплый, пытался пробиться сквозь его молчание. Даже если она была ведьмой, она не могла предугадать, что сделает человек, у которого в одно мгновение отняли всё, во что он верил, особенно веру в любовь. Граф молчал. Ни звёзды, сияющие над головой, ни уханье ночных птиц не трогали его. Он направил коня к обрыву реки, где надеялся найти забвение. Спешившись на самом краю, он впервые за долгое время взглянул на неё по-настоящему. Её некогда прекрасные волосы слиплись от воды, словно змеи Медузы Горгоны, лицо, когда-то милое, теперь излучало упрямую злобу, губы кривились в презрительной усмешке. Её тело, холодное и чужое, больше не вызывало в нём желания. Он обнял её в последний раз, чувствуя, как его собственное сердце превращается в лёд, и шагнул с обрыва вниз, увлекая её за собой. Утром люди нашли тело графа в корягах ниже по течению. Он едва дышал, но был жив. Тело графини не обнаружили. Все решили, что кони понесли, сорвались с обрыва, но выплыли, а Шарлотта погибла. Её искали ещё долго, но граф, придя в себя через неделю и узнав, что её так и не нашли, произнёс лишь одно слово, полное горечи и страха: «Ведьма».

Жизнь

Шарлотта боролась с течением из последних сил, вдыхая воздух, когда удавалось вынырнуть, отталкиваясь ногами от острых камней. Её руки, всё ещё связанные, ныли от боли, но каким-то чудом узел на запястьях ослаб, и она смогла освободиться. То ли граф плохо затянул верёвку, то ли она растянулась на крюке, но высшие силы даровали ей спасение. Она хорошо плавала, и, несмотря на усталость, заметила в лунном свете тёмный силуэт на воде. Это был он — её мучитель и муж. Его тело мирно дрейфовало на поверхности, словно река приняла его в свои объятия. Из последних сил Шарлотта подплыла к нему, схватила за руку и, напрягая каждый мускул, отволокла к берегу, загромождённому поваленными деревьями. Его профиль в серебристом свете луны был прекрасен, как всегда, но теперь холоден, как мрамор статуи. Она провела пальцами по его лицу, словно пытаясь запомнить каждую черту, затем пошарила в его карманах и нашла несколько монет. — Прощай, глупец. Я любила тебя, а ты… проклятый, подлый аристократишка, — прошептала Шарлотта, её голос дрожал от боли и гнева, но в нём сквозила и тоска, которую она не могла скрыть даже от самой себя. Слёзы, горячие и солёные, скатились по её щекам, падая на его безжизненное лицо. Никто не увидит её слабости, даже он. Она склонилась над ним, её дыхание смешивалось с холодом его кожи, и в последний раз поцеловала его губы, такие знакомые, но теперь чужие, словно принадлежавшие призраку. Этот поцелуй был горьким прощанием с тем, что могло бы быть, с мечтой о любви, которую она позволила себе лишь на миг. Но время не ждало. Холод пробирал до костей, её обнажённое тело дрожало, каждый шаг отдавался болью в избитом теле. Она заставила себя подняться и, спотыкаясь, побежала вдоль берега к рыбацкому посёлку, о котором знала. Там, под покровом ночи, она украла с бельевой верёвки грубую мужскую одежду, спрятала свои длинные, непокорные волосы под потёртую рыбацкую шапку и, стиснув зубы, направилась к замку. Её цель была проста — найти Клодетту, свою единственную верную подругу, и навсегда покинуть это проклятое место, где единственный человек, которого она позволила себе полюбить, был готов отдать свою жизнь, лишь бы забрать её. Каждый шаг отдавался в её теле болью, но ещё сильнее болело сердце. Она вспоминала его взгляд, полный страсти, его руки, которые некогда ласкали её с такой нежностью, что она, привыкшая к грубости, впервые почувствовала себя желанной не как вещь, а как женщина. Теперь всё это превратилось в пепел. Она знала, что больше никогда не позволит себе такой слабости, как любовь. Её душа, закалённая страданиями, становилась всё твёрже, но где-то в глубине, под слоями ненависти и боли, теплилась крошечная искра — память о том, что она могла бы быть другой, если бы мир не был так жесток. Достигнув замка под покровом ночи, Шарлотта пробралась к заднему входу, где её ждала Клодетта. Девушка, увидев её измождённый вид, ахнула, но не стала задавать вопросов. В её глазах читалась тревога, смешанная с решимостью. Они молча собрали самые необходимые вещи, украли двух лошадей из конюшни и, не оглядываясь, помчались прочь. Шарлотта чувствовала, как ветер хлещет по лицу, словно пытаясь смыть с неё прошлое, но она знала, что от самой себя не убежать. Её жизнь теперь принадлежала только ей, и она поклялась, что больше никогда не позволит мужчине — будь то граф или нищий — сломить её дух. Тем временем в замке граф, чудом выживший, приходил в себя. Его тело было изранено, но душа — ещё больше. Он не мог забыть её лицо, её голос, её слова, которые жгли его, как раскалённое железо. Он знал, что она жива — чувствовал это каким-то необъяснимым образом, и это знание терзало его сильнее, чем мысль о её смерти. — Ведьма, — шептал он, но в этом слове было не только презрение, но и тоска, смешанная с ужасом перед тем, что он всё ещё не мог вырвать её из своего сердца. Шарлотта и Клодетта скакали всю ночь, пока не достигли маленькой деревушки на границе графства. Там они нашли приют у старой знахарки, которая, не задавая лишних вопросов, дала им кров и еду. Шарлотта, сидя у очага, смотрела на пляшущие языки пламени, и её мысли возвращались к нему. Она ненавидела его за то, что он сделал, за то, как легко поверил в её грехи, не пытаясь понять её боль. Но в то же время она не могла отрицать, что часть её всё ещё тосковала по его прикосновениям, по тому краткому мгновению, когда она чувствовала себя не изгоем, а любимой. Эта двойственность разрывала её, но она знала, что должна двигаться дальше. Знахарка, заметив её задумчивость, подала ей кружку с горячим травяным отваром. — Прошлое — это якорь, девочка. Если не отрежешь его, он утянет тебя на дно, — сказала старуха, её голос был хриплым, но тёплым. Шарлотта кивнула, сделав глоток. Она знала, что старуха права, но как отрезать то, что выжжено на сердце, как клеймо на её плече? Её будущее было туманным, но одно она знала точно: она выживет, чего бы это ни стоило. Её жизнь — это борьба, и она не сдастся. Гримо с беспокойством наблюдал как спасённый граф сопротивлялся жизни. Не желал есть, не вставал со своей широкой постели. Охотничьи псы лежали у его ног и поскуливали, чувствуя, что хозяин совсем не тот, каким они его знали. Взгляд его казался отрешённым. — Где Клодетта? — спросил он однажды, все же выпив чашку бульона из рук слуги. Гримо пожал плечами, и граф усмехнулся. — Она сбежала. Не так ли? С драгоценностями моей матушки… Гримо согласно кивнул. Утром следующего дня к графу пришел его священник, и Оливье попросил его не причащать, а прочесать с крестьянами пруд у домика кюре в поисках трупа пропавшего брата графини. — Пожалуйста уничтожь все документы, которые найдешь в этом доме, что касаются мадам. И, мне неловко, но вырви прочь запись о нашем венчании. — Но это кощунство, так нельзя! — возмутился падре. — Вся эта история с моей женитьбой кощунство. По закону, пока не найдут труп утопленницы, я не числюсь вдовцом? — Нет. — Значит я обречён быть в браке с мертвецом? — Граф, вам нужно отдохнуть. Но граф вызвал Гримо и приказал запрягать коней. — Карету? — обрадовался слуга. — Нет, двух скакунов. Мы отправляемся в Париж, — устало откинувшись на подушки и поглаживая левретку, произнес Оливье. — И подбери мне камзол попроще. Я хочу чтобы граф в моем лице умер. Теперь я буду зваться Атос. Есть такое селение, отец говорил, его кузен живёт там отшельником, никто не поймёт, что я не он.

Мушкетёры

Оставив графство в распоряжение своего лучшего друга кюре, юный Атос направился в Париж верхом со своим верным слугой Гримо. По дороге господин Атос не раз ввязывался в пьяные стычки, но оставался целехоньким. Вина перепил немерено. Но плохо пьянел. Спать не мог, снилась жена в образе русалки, тянувшая его на каменистое дно реки. И так он подобно Дон Кихоту, понурив от бессонницы голову в широкополой шляпе со страусиным пером по тогдашней моде, въехал в Париж, в котором частенько бывал со своим отцом. Де Тревиль долго смотрел на новобранца, пытаясь вспомнить где он видел этого дворянчика? — Вас точно не было при Дворе? Атос отрицательно помотал головой, скрестив на груди руки. — Но я вас там видел! — Нет, мсье. Я из обедневшего рода из далёкого селения под названием Атос, — не моргнув врал бывший граф. — Однако… лицо ваше, оно мне кого-то напоминает. О, вспомнил! С покойным графом де Ля Фер был мелкий такой долговязый парнишка. Фрейлины от него уже тогда таяли как мороженное на солнце, — прищурился капитан-лейтенант французских королевских мушкетёров. Атос ни на секунду не отвёл взгляда от проницательных серых глаз гасконца. — Малыш виконт очаровал даже королеву, — продолжал капитан. Атос улыбнулся, нагло закинув ногу на ногу, сидя напротив мушкетёра. — Вот, я же говорю, улыбка такая же. — Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне? Вам нравятся мальчики? — дерзил Оливье. — Хочешь скрестить шпагу со мной? Нет? Значит не хами. Я не позволю себя дурачить! Молоко на губах не обсохло, чтобы врать мне в лицо, — вспылил де Тревиль. — Так берёте меня или нет? В мушкетёры. — не сдержался в ответ де Ля Фер. — Графа в мушкетёры? Нет, не беру, лжеца и подавно. Просись к королю в свиту, там твоё место, горшки выносить! Рука Оливье потянулась к шпаге. — Не горячись, сынок, думаешь не знаю о твоей утрате? Сначала отец, потом жена. То что все говорят о твоей смерти, чушь. У меня память на лица очень хорошая. Отец твой был моим лучшим другом. Возьми себя в руки и ступай, обретёшь еще свою любовь, — мягко уговаривал де Тревиль. — Жена утонула, я не похоронить ее не смогу, не развестись, не жениться снова. Какие женщины? Зачем? Мое сословие отныне солдат, — граф истерично рассмеялся. Де Тревиль пристально посмотрел на юношу, заметив у него серебристую прядь сильно контрастирующую с иссиня-черным цветом волос Атоса. — Хорошо, я сохраню твою тайну. Но поверь, у нас вельмож не любят, и придется тебе самому заставить себя уважать. Снять жильё граф доверил слуге, а сам с нетерпением ждал первого же боя, в котором рассчитывал погибнуть. В казарме ему выдали форму, но шпагу он оставил свою, отцовскую. Не слишком богатые рядовые обитатели с завистью посматривали на его инкрустированный драгоценностями эфес. — Эй, приятель, не боишься попасть бретёрам на зубок в первой же подворотне с таким-то роскошным оружием? — Спросил его огромный здоровяк с добродушной усмешкой. Атос повернулся и непонимающе уставился на него снизу вверх. И это при его-то критическом росте, он смотрит на румяного громилу снизу вверх? — Как тебя зовут? — невозмутимо продолжал мушкетёр, катая во рту леденец. — Атос, — коротко ответил граф и отвернулся. — Ну, тогда меня Портос, — здоровяк протянул Оливье руку, которую тому пришлось сухо пожать. «Ну почему, почему им обязательно нужно со мной дружить, я умереть хочу!!!» — звенело у графа в голове. — А вон тот, похожий на лиса, он хочет молиться, а не охранять короля, его можешь называть… Эй, как тебя там, д’Эрбле? Он Атос, я Портос, а ты кем назовёшься? Нам сегодня на усилении в патруль всем троим, ну так какой позывной у тебя, д’Эрбле? — Мне кажется Арамис звучит элегантно, не находите? — и этот юркий, как хорёк в рясе, мушкетёр протянул нахмуренному Атосу руку для пожатия. — Команда в сборе. Атос, Портос и Арамис, — громко хохотнул Портос едва не подавившись конфеткой. Молчаливый Атос слушал псалмы Арамиса, и казалось, что тут, на посту у стены королевского дворца, его вот-вот от этого бормотания вырубит. Портос уже храпел, ни чуть своей слабости не стесняясь, присев на какой-то мешок. Хорошее дежурство обещало быть, если бы не кучка гвардейцев, рыскающая по городу, в ожидании найти шпиона. — О, их поставили королевский зад охранять, а они дрыхнут, — из темноты узкой улочки выплыли четыре фигуры с белыми крестами на пузе. — По виду новенькие. Зелень пузатая. Глаза графа от такого обращения к его компании удивленно округлились. Арамис невозмутимо продолжил читать стихи себе под нос, а Портос даже не проснулся. — Господа, вы наверно обознались, ваши друзья, за которых вы нас приняли наверняка сейчас в кабаке напротив, — вальяжно выступая вперёд, спокойно произнёс Атос, придерживая эфес шпаги. — Ого, шелупонь умеет говорить? — оскалился наглый гвардеец. — Гасконские отродья де Тревиля годятся только на удобрение. Мальчик, ты считаешь себя бессмертным? Это было последним, что он смог сказать. Никто не заметил, как шпага Атоса молниеносно, будто жало кобры, проткнуло его кадык насквозь. Остальные трое рванули на Атоса, путаясь в ножнах и плащах, но Арамис успел ранить одного из них. Портос от шума очнулся, поднялся как огромный медведь, и у третьего гвардейца от страха живот скрутило, он просто бросился наутёк в ту тёмную улочку, откуда так картинно вышел. Естественно, своего второго оппонента граф не пощадил. Ударом шпаги под ребро слева, он смертельно его пригвоздил к дереву. — Атос, я бы не подумал, что вы такой яростный. Они мертвы. — Озадаченно потёр подбородок Арамис, разглядывая два трупа. — Это плохо, — вздохнул Портос. — Де Тревилю не понравится. — Они нас оскорбляли. Похоже тут никто не желает постоять за свою честь? А? Один бормочет, другой храпит, — с укором посмотрел на одного и второго граф де Ля Фер. — Эй, очнитесь, вы дворяне! А они самонадеянные идиоты. Быть глупым тоже грешно, Арамис, кому как ни вам знать заповеди? — Ну вот завтра, это и скажете де Тревилю, господин Атос. А мы послушаем как он будет орать на вас, — недовольно ответил Портос. — Пошли отсюда, сейчас их караул набежит. С ними ещё драться… — А я бы подрался, — возразил Атос. Два его сослуживца посмотрели и промолчали, похоже весёлое времяпрепровождение с ним им обеспечено.

В кабинете де Тревиля

Де Тревиль вызвал мушкетёров в свой кабинет. Его взгляд, строгий и пронизывающий, скользнул по каждому из троих, задержавшись на Атосе, чья фигура излучала сдержанную гордость. — Вас отправили всего лишь в караул. Неужели вы не отличаете солдат от лазутчиков? — голос капитана-лейтенанта гремел, словно надвигающаяся буря. — Что могло такого произойти, что пришлось убить трёх гвардейцев, Атос? — Двух, — спокойно поправил Арамис, стоявший чуть поодаль. — Трёх! Один скончался по дороге от потери крови! — рявкнул де Тревиль, его лицо побагровело от гнева. — Они сказали что-то дурное о вас лично и о ваших гасконцах, — ответил Атос, гордо вскинув гладко выбритый подбородок, который в мирное время казался особенно упрямым. — Не помню точно, что именно, но меня это задело. Де Тревиль прищурился, словно пытаясь разглядеть правду в глазах мушкетёра. Арамис, в свою очередь, опустил взгляд, демонстрируя молчаливую солидарность с товарищем, будто другого выхода и не было. — Да? — капитан перевёл взгляд на Арамиса, но тот лишь молчал. — Совсем оборзели. Однако уцелевший утверждает, что это вы с цепи сорвались. Ладно, поверю вам, Атос. Но в следующий раз… — Я поступлю так же, — твёрдо перебил граф, его голос звенел от решимости. — Ненавижу пустую болтовню о личных преимуществах. Сказал — доказывай слова шпагой! С этими словами Атос поклонился с изяществом, присущим истинному аристократу, и добавил: — Полагаю, вопрос исчерпан? Мы не спали всю ночь. Я удаляюсь. Де Тревиль лишь хмыкнул, провожая мушкетёра взглядом, полным раздражения и невольного уважения.

Путь графини

Графиня де Ля Фер, Шарлотта, без труда добыла документ о смерти графа, о которой он сам распорядился уведомить всех причастных. Её верная служанка Клодетта, обученная хитростям своей госпожи, сумела очаровать священника и вынудила его выписать грамоту о кончине хозяина. Как только на бумаге появилась заветная графская печать с гербом и подпись пастора, Клодетта исчезла, оставив священника в лёгком недоумении. Официально став вдовой, графиня не пожелала ни выдавать себя за наследницу, ни удостовериться в смерти мужа. Вместо этого она отправилась в Британию. Уже на корабле её начало сильно укачивать, хотя раньше подобных недомоганий за ней не водилось. Тошнота не отпускала, и лишь по прибытии в Эдинбург Шарлотта поняла, что все её отвары оказались бесполезны — она была беременна. Ей предстояло пережить несколько месяцев в уединении, и она решила залечь на дно. Непритязательная в быту, графиня сняла скромный домик на окраине города, где наслаждалась видом на море. С каждым днём чувство материнства всё сильнее окутывало её, наполняя сердце теплом. Внутри неё зарождалась новая жизнь, но Шарлотта знала, что не сможет оставить ребёнка при себе. Когда родилась девочка, её окрестили в церкви Клариссой де Ля Фер. Графиня передала малышку вместе с необходимыми документами на воспитание семье местного католического священника, а сама уехала в Лондон, чтобы найти временного супруга и замести следы своего исчезновения.

Неожиданное открытие

Клэр было десять лет, когда граф де Ля Фер внезапно узнал о существовании дочери. Это произошло в то время, когда в их сплочённой компании трёх лучших друзей появился юный Д’Артаньян. Граф, закалённый боями двадцативосьмилетний воин, был старше всех. Каждый раз, встречаясь взглядом с горячим гасконцем, он невольно вспоминал себя в его возрасте. От Д’Артаньяна Атос узнал о перстне графини и едва оправился от шока, осознав, что его жена жива и он не виновен в её смерти. А затем пришло нотариальное письмо, извещающее о существовании законной дочери, носящей его имя. Решение ехать за подвесками или за дочерью решилось само собой в пользу последнего. Атос скрыл правду даже от верного Гримо. Когда в пути случилась заварушка и ему пришлось отстать от Д’Артаньяна, граф всё же пересёк Ла-Манш на лодке, нанятой у местного рыбака, щедро заплатив за услугу. Встреча с дочерью в доме пастора всколыхнула старые душевные раны, но при первом же взгляде на девочку Атос обомлел. Клэр была точной копией его матери: высокая для своих лет, с огромными карими глазами, обрамлёнными длинными чёрными ресницами, с бледным благородным лицом и локонами цвета воронова крыла. Она стояла в белом чепце и переднике поверх простого шерстяного платья серого цвета. Несмотря на титул, указанный графиней, пастор воспитывал её наравне со своими детьми — в строгости, но с любовью. Граф шагнул к девочке и, сдерживая волнение, произнёс по-английски: — Милая, ты знаешь, кто я для тебя? — Вы мой отец, сэр, — ответила Клэр, приседая в изящном реверансе. Сердце Атоса заколотилось от нежности — настолько она была мила. — Да, сходство не оставляет сомнений, мсье, но графиня утверждала, что вы погибли. Как это возможно? Мы посылали письмо адвокату семьи де Ля Фер, — изумился священник. — Его передал мне человек, следящий за поместьем. Официально мы с женой числимся пропавшими, но, как видите, политика вынуждает… — начал объяснять граф. — Надеюсь, вы не шпион? — с тревогой спросил пастор. — Я — нет. А вот жена — по другую сторону баррикад. Мы враги. Хорошо, что вы уведомили меня об этом сокровище. Она могла узнать, что я жив, и использовать это. Но, видимо, жадность взяла верх — через дочь она хотела завладеть моим имуществом. Я забираю Клэр с собой и прошу никому о ней не рассказывать. Это вопрос её жизни. Священник кивнул, получил плату и отпустил девочку с отцом. Граф тайно устроил дочь в один из лучших монастырей до её совершеннолетия. Тревога за честь и будущее единственного уцелевшего доказательства его любви к Миледи не отпускала мушкетёра ни на миг. Скрыв этот факт даже от друзей, он написал письмо смотрителю поместья, предупреждая, что леди Винтер может появиться, и велел никому не говорить о маленькой наследнице. Атос не знал, как ему поступить. Объявить о дочери, когда они с женой числятся то ли мёртвыми, то ли пропавшими, означало вызвать вопросы о матери Клэр. Вскроется её неблагородное происхождение, обман, а если он признается, что она жива, и расскажет следствию о Миледи, её казнят за двоемужество, ведь она вновь считается вдовой. К тому же конфронтация Д’Артаньяна с Миледи вызывала у Атоса тревогу за жизнь друга, за которого он не раз был готов отдать свою. А ещё ранение после последнего задания то и дело лишало его сознания. Граф решил во что бы то ни стало скрывать дочь от скандала, а затем как можно скорее выдать её замуж, передав часть имений, принадлежавших его матери.

Встреча в таверне

Для Миледи появление Атоса в таверне после отъезда Ришелье стало настоящим потрясением. Знакомый силуэт в плаще, тот самый надтреснутый голос… Он наводит на неё пистолет, требуя бумаги, а рядом, кажется, его друг Д’Артаньян. И вот она слышит слова, ранящие её сердце: — Ты бросила ребёнка чужим людям, как котёнка. Понимаю, ты слишком занята своей кровавой карьерой. Слышал, последнего тоже похоронила? — Ты топил меня и свою дочь ещё в утробе, как котёнка, даже не выслушав, не попытавшись понять, — парировала Миледи, её голос дрожал от сдерживаемой боли. — Что тут понимать? Тебе было плевать на моего предшественника только потому, что я оказался родовит и богат. Рассчитывала, что я поддержу твой обман? Так ведь и меня ждала бы та же участь, что и твоего «брата». — Нет, тебя я любила… — тихо произнесла она, но в её словах звучала тень былой страсти. — Старая песня потомственной шлюхи, — криво усмехнулся Атос, его усы дрогнули от презрения. — К девочке носа не суй, так же как и к Д’Артаньяну. Я сделаю всё, чтобы она избежала позора своей матери. Клэр слишком напоминала Миледи её отца, но девочка не была разменной монетой в их противостоянии. Миледи уже жалела, что граф получил требование на наследство. Опрометчиво было заявлять права, но раз он принял дочь, груз с её плеч спал. Она кивнула и отдала ему бумагу, подписанную Ришелье. Граф на миг задержал взгляд на бывшей жене. Она всё ещё была так же мила, неудивительно, что гасконец позабыл о Констанции. Её взгляд, то ли испуганный, то ли расчётливый, изучал его, словно пёс, следящий за малейшим жестом человека перед тем, как вцепиться в глотку. На мгновение под её магнетическим взором Атос забылся, отвёл дуло пистолета, шагнул к ней. Она не отступила. Он обхватил её затылок и прижался к её губам. Долго, сладостно впитывал её покорность, но резко отшатнулся, поморщился, словно от дикой боли, пронзившей сердце, и с усилием воли вырвался из комнаты. Ноги не шли, в голове роились коварные мысли, оправдывающие её поступки. Они шептали: «Вернись, она твоя не только по закону, она всегда была твоей, и не важно, что она убивает, как Чёрная Вдова, ты её раб навеки, смирись…» — Я не раб! — пробормотал он себе под нос, но, заметив Портоса, осёкся. — Ты, поди, выхлестал всё моё вино? — бросил он, стараясь скрыть смятение. — Да мы устали ждать тебя! Эй, а что это у тебя на губах? Ха! Наш Атос не такой уж благородный! Зажал где-то здесь девицу? Сознавайся! — хохотал здоровяк, хлопая графа по плечу. — Ненависть к девицам не мешает ими пользоваться, — весело отозвался Атос, вытирая губы тыльной стороной руки. Друзья — единственное, что могло вернуть ему душевное равновесие. — У меня есть новости о Миледи, Д’Артаньян. Все уселись слушать рассказ Атоса о сговоре Ришелье с Миледи.

Бетюнский монастырь

Они опоздали. В Бетюнском монастыре, где содержалась Констанция и, по совпадению, дочь графа, царил траур. Бонасье была отравлена той, которую Атос едва не простил. Сжав эфес шпаги, он быстро прошёл в глубь монастыря, пока друзья скорбели над бездыханным телом подруги королевы. В его мыслях было только одно: «Где Клэр, и что знает о её местонахождении Миледи?» — Простите, — обратился он к пожилой монашке, — у вас на попечении благородная девица, виконтесса де Ля Фер. Где я могу её найти? — Боюсь, вас не пустят… — начала она, но граф перебил. — Я её отец. — Вы граф? — Только тише. Я бы не хотел, чтобы об этом знали. Есть причины. — У всех, кто прячет своих детей, одна причина — распутство. В той стороне, вторая дверь слева, — отмахнулась старушка. Граф рванулся к указанному месту, не вступая в споры. Постучав, он вошёл без приглашения. За столом в скромной келье, в белом чепце и переднике, сидела его дочь. Большие глаза Клэр радостно вспыхнули, и, забыв о реверансах, она подбежала к отцу. Атос подхватил её на руки, обнимая крепко. — Как я рад, что ты в порядке, — бормотал он, щекоча девочку усами и целуя её розовые щёчки. — Как тебе здесь, скучно? — Нет, мне позволяют рисовать. Смотри, — она указала на холст, где были изображены точные портреты Миледи и самого Атоса. — Нравится? — Ого, да ты у меня дьявольски одарённая! — Папа, тут так нельзя говорить, — строго заметила девочка. — Ясно-понятно, забыл… Так, я ненадолго. Здесь произошла трагедия, погибла монашка. Пожалуйста, никому и никогда не говори своё имя. Это… папе могут отомстить, выкрав тебя отсюда. Понимаешь? — Да, и поэтому наш замок пуст, а тебя с мамой все считают мёртвыми. — Да, это всё догмы. Замешана честь семьи. Но главное — ты. Не высовывайся. Даже мои друзья не должны тебя видеть. — А когда ты заберёшь меня отсюда? Сердце графа замерло, он едва не покачнулся от боли в её вопросе. — Когда… устраню опасность. Когда её не станет. Всё будет хорошо. Я вернусь. Граф ещё раз поцеловал дочь и скрылся за дверью, бросив на неё последний, полный сожаления взгляд. Если бы не тепло, которое она дарила ему при каждой встрече, он бы давно перестал цепляться за жизнь. Миледи перешла все границы, и Атос твёрдо решил покончить с ней, но на этот раз — при свидетелях. Нужно было найти палача, и он незамедлительно занялся этим.

Казнь и её последствия

Миледи не везло. Её сын остался без наследства отца, будучи законным. Снова этот граф вмешался, разрушив её планы. Шурин был уверен, что она отравила его брата. Почему ей никто не верит? Потому что она запуталась в своих интригах. Бекингем убит, но Ришелье не спешит на помощь. Ещё один мужчина, предавший её. В конце концов, лорд Винтер выдаёт её шайке Атоса. Миледи устала бороться, устала страдать. Если он так хочет её смерти, пусть убивает. Сила женщины — в её слабости. Они боятся её, значит, уважают. И плевать на позорное клеймо, поставленное трусом в спешке… Но Небеса вправе были отвернуться от неё. «И палач опустил труп в глубину вод, которые тотчас сомкнулись над ним… Три дня спустя четыре мушкетёра вернулись в Париж; они не просрочили своего отпуска и в тот же вечер сделали обычный визит г-ну де Тревилю. — Ну что, господа, — спросил их храбрый капитан, — хорошо вы веселились, пока были в отлучке? — Бесподобно! — ответил Атос за себя и за товарищей.» © Дюма. Но это была лишь бравада. В глубине души графа черти рвали сердце на части. Труп на дне реки манил его к себе. Честь, которую он так рьяно защищал, и возмездие, которое он так легко вершил, не принесли облегчения. Они лишь усугубили страдания и окончательно сломили его. Надеясь погибнуть в бою, Атос с друзьями лишь побеждал, благодаря своему отчаянию. Вернувшись в родовой замок, он забрал дочь из монастыря. Всё ещё скрывая её происхождение даже от короля, он воспитывал Клэр, как если бы она была сыном. Это отвлекало от жутких воспоминаний о казни её матери. Вскоре ему подкинули ещё и мальчика — странный способ его женщин вынуждать признать отцовство. Атос усмехнулся, глядя в корзинку с младенцем, и велел нотариусу подготовить документы об усыновлении.

Новая жизнь

Шло время, дети взрослели. Клэр, благодаря неустанному вниманию отца, обладала множеством талантов. Она увлекалась не рыцарскими или любовными романами, а географическими альманахами путешественников, жадно впитывая знания о мире. Молодой лекарь графа, лечивший его многочисленные раны и обостряющиеся с годами недуги, стал проводить с виконтессой всё больше времени за умными беседами. Атос косился на красивую пару, но молчал. Однажды лекарь сделал Клэр предложение, и она согласилась. Графу не пришло в голову цепляться за титулы и заставлять дочь искать партию среди равных. Он благословил молодых, и вскоре они тихо обвенчались в церкви графства. Атос видел, как интересно его дочери с избранником, и закрыл глаза на его купеческое происхождение. Молодожёны не остались в родительском доме. Они покинули Францию, отплыв за океан, на север Нового Света. Оливье, как звали графа в узком кругу, не беспокоился — его дочь была в надёжных руках.