601

      Сидеть на своей кровати и упираться взглядом в голый матрас напротив — некомфортно. Точно так же, как и игнорировать пустые полки в чужом шкафу или стараться не замечать отсутствие половины посуды. Непривычно смотреть на стену и не находить там Бритни Спирс, подмигивающую с плаката. Ново′ не видеть ни одной вещи, принадлежащей Аллану. И грустно. Очень, черт возьми, грустно.       — Я отнес последнюю коробку вниз, — с облегчением произносит друг, возвращаясь в комнату. — Надеюсь эти придурки ничего не разобьют. — Он проходит мимо полупустого кухонного шкафчика. — Не доверяю Эрику — у него руки из жопы; Каин какой-то затупыш сегодня, а Итан, ну, он как всегда, обезьяна. — Останавливается перед своей голой кроватью. — Короче, там щас командуют девчонки. – И опирается о шкаф, из которого еще недавно валились его вещи. — Кстати, Мария очень недовольна твоим отсутствием. Дама требует своего ухажера! Эй, ну чего сопли развел?       Дилан натянуто улыбается и отнекивается:       — Ничего я не разводил. Сижу вот.       — Я вижу, что не танцуешь, — огрызается друг, но сразу же смягчается, заметив, как Дилан отводит глаза к окну. — Мужик, мы же уже это обсуждали, помнишь? Ты мне все мозги проел: «Как я без тебя?», «Ы-ы-ы», «Бе-бе-бе», «Шесть сот первая без тебя не шесть сот первая» и все такое прочее…       — Боже, ты отвратительно парадируешь, — перебивает того Дилан, - я не разговариваю так. И никогда такого не говорил, между прочим. Не выдумывай.       Аллан хмыкает и садится на свою пустую кровать.       — А надо было.       — Да что ты, — Дилан закатывает глаза и прижимается спиной к стене, — а что еще нужно было сделать?       — Сказать, как сильно меня любишь, поцеловать и перемыть всю мою посуду.       Короткий смешок пролетает по комнате, прежде чем Аллан продолжает:       — Нет, реально, я чуть не психанул и не выкинул ее к херам собачьим.       Дилан пожимает плечами.       — Нечего было столько копить. Тебе весь этаж предупреждения делал и студсовет, к твоему сведению, тоже. Даже выговор дали и на комиссию позвали, но ты не пришел.       — Пошли они в жопу потому что! — просто отвечает Аллан, и оба вновь заливисто смеются.       Правда, веселится Дилан не долго. Все-таки он все еще видит за широкой спиной друга самую обыкновенную, ничем не выделяющуюся стену. Видит, как тот сидит на пустом потертом матрасе; как вместо домашних сланцев на чужих ногах кроссовки и как возле Аллана больше нет ничего его.       От этого смех быстро прекращается, и Дилан тяжело вздыхает. Он не хочет грустить и не собирается портить другу настроение в дорогу — все-таки тому еще ехать с Каином, но не может заставить себя улыбнуться и сделать вид, будто все хорошо, ведь это не так. Уезжает его друг. Его самый лучший и крутой друг. Человек, с которым Дилан много ссорился и конфликтовал. Человек, который помогал ему, который подставлялся вместо него, который решал многие его проблемы. Человек, который шутил, грубил, смеялся, защищал, поддерживал, критиковал, верил, опускал на землю и любил. Человек, которого Дилан безумно уважает и тоже любит. И он, этот многогранный и сложный человек, уезжает через каких-то пятнадцать минут.       Дилан Эванс не умеет притворяться и врать, да и в студенческих постановках играет просто отвратительно, поэтому не удивительно, что Аллан читает его как открытую книгу.       — Ну хорош уже, — ворчит тот, хмуря темные брови, — будто в последний раз провожаешь. Это всего лишь выезд с общаги. Мы же будем дальше общаться, ты ко мне на Рождество приедешь… Ну давай, прекращай уже, у тебя страшная морда, когда ты ноешь.       Дилан тяжело вздыхает и подбирает ноги к груди, обнимая их. Потом внезапно хмыкает и объясняет вопросительно выгнувшему бровь Аллану:       — Тоже самое ты мне сказал после моего первого контрольного среза у Вебера, помнишь?       — Не-а, — тот широко улыбается, — но я помню этот срез и то, как ты бомбил на этого мудака. — Друг ставит руки чуть позади себя и откидывается на них, задирая голову и смеясь, из-за чего не совсем четко произносит: — Тогда я перестал воспринимать тебя как забитого ботана! Даже захотел подружиться.       Дилан иронично выгибает брови.       — О, так вот почему этот тупой качок так навязчиво звал меня пить пиво!       — Ну, — Аллан пристыженно фыркает, — этот тупой качок не знал, что заучка, дрочащий на домашку, может быть крутым парнем, о’кей? Первый месяц только твое бормотание ночью мешало мне жить. — Он делает паузу. — Ладно, еще Андре мне пиздец как мешал, но Бог с ним, надеюсь он давно сторчался.       — По-моему, его отчислили. И кстати, — с издевкой протягивает Дилан, — забитому ботану очень мешал твой храп, и он тоже подумать не мог, что орущий и матерящийся физрук окажется хорошим другом.       Приятная тишина повисает после этих слов. Каждый задумывается о чем-то своем.       Дилан вспоминает первый год учебы и жизни в общежитии — время, когда у него горели глаза и синдром отличника портил все нервы. Тогда ему казалось, что нет ничего важнее учебы, что придурки-соседи не стоят его внимания, что старание и труд приведут к красному диплому, а не к кабинету психотерапевта. Дилан был маленьким и глупым, только выпустившимся из школы и впервые вставшим на путь самостоятельности. А рядом появился и мельтишил раздражающий во всем Аллан Монтес — парень младше на полгода, но намного взрослее по жизненному опыту; троечник и бездельник, неряха и свинья, мудак, в общем и целом.       Легкая усмешка срывается с губ Дилана, а на вопросительный кивок Аллана он только качает головой.       — И тебе что, — спрашивает Эванс, понимая, как мало времени у них остается на последний разговор в комнате, — совсем не грустно уезжать? Не корчь рожу, я серьезно спрашиваю.       Аллан отползает к стене и прижимается к той спиной. Скрещивает ноги по-турецки, упирается руками в матрас и четко отвечает:       — Мне пиздец как грустно, Дилан. — И, не давая другу ничего сказать, продолжает: — Ну, я стараюсь воспринимать переезд как новый этап в жизни, потому что так легче просто принять это все: окончание вуза, выезд из общаги и так далее. Дальше же самое трудное так-то, да? — Он неловко улыбается. — Взрослая жизнь, настоящая работа, семья и дети. — И наиграно смеется, но быстро смолкает, не увидев в лице Дилана ни капли веселья. Аллан вздыхает, опускает руки на ноги и соединяет пальцы в замок. Продолжает тише, будто стыдясь делиться своими мыслями: — Тут столько всего было: попойки, разборки, конфликты, интрижки… Конечно, мне грустно, блядь. Я тут четыре года жил и со столькими людьми познакомился. И пересрался, кстати, тоже, но не суть. — Он делает паузу. — Я думаю, что за это время поменялся… И мне очень стремно вырываться из этой тусовки студентов-оболдуев, понимаешь? Но я как бы понимаю, что надо, но очень не хочу. Блин, мужик, да я всеми глазными мышцами слезы сдерживал, пока монатки свои вниз таскал! А твоя рожа меня вообще в депрессию вводит! Короче, блин, не знаю. Не умею я чувства объяснять. Ну ты понял в общем, грустно мне, да. Доволен?       Дилан кивает. Закрывает глаза, отсчитывает до трех, выдыхает и поднимается.       К кровати Аллана он подходит решительно и так же решительно протягивает руку, произнося с искренней улыбкой на губах:       — Да уж, навел я тут тоски... Давай, нас уже заждались, друг. Пора провожать тебя в новую жизнь.