Малая Медведица

      Минхо поднимает голову к небу и чувствует кровь, медленно стекающую по виску. Она, кажется, залила всё лицо, густым и непрекращающимся потоком. От неё исходит неприятный запах, так ему знакомый. Запах металла. Запах смерти.       За последние несколько недель он слишком часто встречал этот запах. Порой ему казалось, что он прилип к нему, въелся под кожу, пропитал каждую клетку тела и уже никогда не уйдёт. Он был близок к тому, чтобы стать родным, не будь он таким отвратительным.       Когда Минхо почувствовал этот запах впервые — настолько ярко, что даже сперва подумал, что раньше никогда не чувствовал запахи, — он согнулся, выплёвывая остатки ужина, выходящие с рвотой.       Справедливости (справедливость, тройное «ха») ради стоит сказать, что в условиях войны к запаху крови всегда примешивались и другие, которые и сделали его настолько отвратительным. Запах палёной кожи, гнили — инфекции на поле боя, обычное дело, — пота и прочих не самых приятных вещей. Даже думать-то о них неприятно, что уж говорить про моменты, когда всё это видишь, слышишь и чувствуешь собственными органами чувств.       Минхо медленно моргает. На ресницах грязь вперемешку с частицами пыли. Возможно, это порох или пепел, витающий в свежем воздухе. Глаза слепят лучи восходящего солнца.       Минхо уставше дёргает уголком губ. Он счастлив видеть, что солнце продолжает свой путь на небе, несмотря на ужасы, происходящие на земле. Но это иронично. И несправедливо.       За последние недели он понял, что справедливость — выдумка. Элемент сладких, намеревающихся приободрить и вдохновить на подвиги речей.       Что есть справедливость на войне?       Справедливо ли забирать жизнь солдата, который борется за свою страну? Даже если им всем внушили, что те солдаты, одетые в другую форму, борющиеся против них — против него, — которые и глазом не моргнут, прежде чем забрать твою жизнь, — враги.       Тем солдатам ведь тоже внушили то же самое, только уже про них.       Война — игры богатых, пешками которых являются бедные. Война — место, где нет справедливости.       Минхо медленно выдыхает, подставляя лицо не греющим лучам, и усмехается.       Солдат даже не спрашивают, согласны ли они с идеями, которые являются основой для всех речей политиков. Согласны ли они с идеей умереть за свою страну, защищая её до последнего вздоха?       Минхо не согласен. Это даже не его родная страна.       Но Минхо слишком слаб, чтобы бежать. Тогда его точно запишут в число уклонистов и не посмотрят на все его достижения перед Родиной.       Минхо слишком труслив, чтобы противостоять, поэтому он записался как доброволец один из первых, как только по радио передали, что ведётся набор.       Он просто испугался. Возможно, просто устал бегать. Всю жизнь бегал из страны в страну, а тут получилось осесть и обрасти корнями. Всё же, на поле битвы он может и выживет. В тюрьме бы он сразу же умер. Если не буквально, то морально бы точно, потому что тогда точно осознал бы насколько слаб перед кем-то, стоящим выше по званию, должности, социальному статусу и далее по списку.       Справедливость. Он часто думал об этом и пришёл к выводу, что это не более чем выдумка. Пусть она и существовала когда-то давно, но сейчас ей точно не место среди людей, погрязших в своих грехах и пороках.       Он слышал истории о солдатах, идейных, согласных с целями, с которыми и развязалась война, готовых отдать свою жизнь, он даже встречал их изредка. Минхо тоже готов отдать свою жизнь, но точно не за идею, но от страха.       Утренний воздух и зыбкая тишина всегда наводили его на не радужные размышления. Порой он мечтал о контузии, чтобы перестать слышать постоянные взрывы, выстрелы и крики, полные боли и ужаса. Но эти моменты тишины кажутся ему слишком ценными, чтобы отмахнуться от желания и продолжать терпеть боль в барабанных перепонках.       Он достаёт единственную фотографию из нагрудного кармана и переводит взгляд от неба, окрашенного в оттенки красного, на карточку. За долгие годы фотография успела выцвести и пожелтеть, покрывшись слоем грязи и жира, но Минхо всё ещё помнит, что там изображено, хоть глаза уже почти и не разбирают деталей.       Мама. Единственное её фото, имеющееся у Минхо. Единственное, что не позволяет её образу в памяти покрыться слоем пыли.       Интересно, что бы она сказала, чтобы утешить Минхо после всех ужасов, которые он увидел? Жаль, что он уже никогда не узнает.       Кора дерева, на которое он облокотился спиной, неприятно корябает кожу, покрытую ссадинами, даже сквозь плотную ткань формы. Военной. Зелёной. Минхо никогда не любил зелёный цвет.       Он снова смотрит на небо. Оно уже успело стать светлее с поднявшимся выше солнцем. Воздух, наполненный пеплом и тишиной, словно начинает звенеть, будто предупреждая о чём-то. Воздух ли или он всё же получил лёгкую контузию, когда недалеко от него взорвалась мина?       Он убирает фотографию обратно. Нечего смотреть слишком долго в надежде на то, чему никогда не суждено случиться. Опускает руки, касаясь холодной земли, и сводит лопатки, оторвавшись от дерева и перенеся вес на руки.       Минхо закрывает веки, чувствуя, как солнечные лучи начинают согревать кожу, и растворяясь в этом мгновении, пока ещё есть возможность. Пока другие пишут письма родным или переговариваются тихим, еле слышимым шёпотом. Минхо писать просто-напросто некому.       До слуха доносится глухой удар и он лениво поднимает веки, сводя глаза на источник звука. Он не успевает понять, как его отбрасывает ударной волной. Все участки кожи резко нагреваются, словно начиная гореть.       Тишина прервалась очередным звуком взрыва, а после в ушах начинает звенеть, пока тело медленно затапливает боль.

***

      Боль.       Как-то, когда после первого боя его соратник в температурном бреду жаловался на боль, лёжа на носилках, командир их батальона сказал, что боль это хорошо. Если чувствуешь боль, значит ещё точно жив.       Минхо хочется смеяться в голос, потому что он не чувствует. Ни боли, ни своего тела, ничего абсолютно.       Почему-то он ещё может мыслить.       Сквозь непрекращающийся звон в ушах он слышит быструю речь на знакомом, но таком далёком, почти забытом языке, чьи-то мельтешащие шаги и ветер, завывающий где-то вдалеке.       Он медленно, превозмогая тяжесть словно налившихся свинцом век, открывает глаза. Морщится от яркого солнечного света, ударившего в глаза, моргает и смотрит уже немного сфокусировавшимся взглядом прямо перед собой.       Первое, что он видит перед собой, — лицо незнакомого, но такого красивого и чистого парня, обрамлённое лучами солнца. На войне всё было грязным, кожа каждого была покрыта слоем грязи и земли. Видеть кого-то чистым непривычно.       — Как себя чувствуешь? — спрашивает он его на японском. Голос мягкий, как и его обладатель, даже отодвигает звон в ушах на мгновение.       Минхо оглядывает пространство глазами и вновь переводит взгляд на парня.       — Я умер? — также на японском задаёт он встречный вопрос.       Военный госпиталь. Медбрат почему-то говорит на японском, которого Минхо не слышал уже несколько лет. Солнечные лучи подсвечивают редкие пылинки, парящие в воздухе. Он не чувствует боли. Всё указывает на то, что это какая-то странная форма загробного мира.       — Жив-живёхонек, — улыбнувшись, убеждает его парень.       — Я не чувствую боли. И своего тела. Разве я не должен чувствовать, если я всё ещё жив?       — Тебя только недавно закончили оперировать. Это остаточное. Правда, ты не должен был так рано очнуться. — Минхо чувствует укол иголки, входящей в вену, словно в подтверждение, что он не умер, и хмурится. — Это капельница. Видишь, чувствительность потихоньку возвращается. Ты жив. Всё в порядке.       Минхо, всё ещё не уверенный, лишь слабо кивает.       — Помнишь, как тебя зовут?       Минхо цепляет взглядом пакет, который медбрат вешает рядом с койкой, и спустя мгновение мыслительного процесса отвечает:       — Ли Минхо.       — Отлично. Ты молодец, Минхо, отдыхай.       Наклонившись и похлопав его по плечу, парень улыбается и направляется к другой койке.       — Подожди, — прикрикивает Минхо, останавливая его.       — М?       — Тебя-то как зовут?       — Хан Джисон. Будем знакомы, — кивает Джисон и разворачивается, уходя дальше.       Минхо повторяет имя медбрата шёпотом, перекатывая на языке слоги, привыкая, и в голову приходит неожиданная мысль. Если он не умер, то как он оказался здесь, вновь окружённый родными людьми, и в языковой среде, в которой не был несколько лет?

***

      Минхо вздрагивает и распахивает глаза, в которых ещё видна тень кошмара, снившегося ему.       Темно. Лишь периодические всполохи грозы освещают помещение, утопающее в тишине. Слышны лишь посапывания больных людей и шорох одежды ходящего между коек медбрата.       — Плохой сон? — улыбается понимающе Джисон, заглянув в глаза Минхо.       Минхо сглатывает слюну сухим горлом, начиная кашлять сразу после этого, и кивает.       — Я видел слишком много того, о чём в мирное время даже и подумать страшно. Так просто это никуда не уйдёт.       Джисон наливает воду в стакан из графина и протягивает тот Минхо, чуть наклонившись. Смотрит пару секунд, как старший жадно глотает жидкость, раздумывает немного и присаживается на край койки, отодвинув одеяло.       — Может, ты хочешь выговориться? Я буду рад выслушать тебя, — накрывает он ладонь Минхо, лежащую поверх одеяла, куда тот переводит свой взгляд. Мягко. Джисон хмурится, поджимая губы, и дёргает головой. — Ну, не то чтобы рад… Это точно не радостный рассказ. Но, в общем, не против.       — Спасибо, — искренне улыбается Минхо, пересекаясь взглядом с Джисоном, а после смотрит в окно, по которому бегут капли дождя. Когда он последний раз искренне улыбался? Сколько времени прошло с того мгновения? — Но я справлюсь. Не уверен, что пока готов рассказывать и вспоминать это.       — Что ж, — поднимается Джисон и, поправив за собой одеяло, делает шаг в сторону, намереваясь пойти дальше. — Я, пожалуй, пойду. Поспи, тебе нужно набираться сил.       — Подожди. — Минхо цепляет его ладонь кончиками пальцев и смотрит почти моляще. — Ты не знаешь, где моя форма? В кармане была фотография.       — Ох, — Джисон молчит какое-то время, переводя взгляд за окно, где дождь лишь набирает силу. — Когда тебя нашли, вся форма была обгоревшей. Это чудо, что ты почти не получил ожогов. От неё ничего не осталось.       Минхо кивает, чувствуя горький ком в горле, пробегается языком по губам, смачивая их от сухости, и снова кивает.       — Понятно.       Выходит как-то даже слишком тоскливо. Он сам от себя не ожидал подобной реакции, но всё же чувствует, как что-то в груди словно резко падает вниз. Фотография помогала ему держаться и не сдаваться во время войны. Фотография оставалась последним пристанищем его рассудка, словно бухта спокойствия, где можно быть собой, не притворяясь. И теперь её нет.       — Извини, — произносит Джисон так, словно собственноручно сжёг фотографию. Но он не виноват. Всего лишь привычка.       — Брось, — отмахивается Минхо, силясь растянуть губы в улыбке. — Нужно меньше привязываться к чему-то материальному, так? Кажется, это было последним, что удерживало меня от такого взгляда на мир.       Джисон мнётся на месте, переступая с ноги на ногу, и всё же подходит ближе. Минхо распахивает глаза, когда парень наклоняется и обнимает его.       — Мне жаль, что ты потерял что-то дорогое сердцу, — еле слышно произносит он рядом с ухом.       Минхо кивает, всё ещё находясь в ступоре, и поднимает руку, которой приобнимает Джисона тоже. Непривычно. Приятно. Тепло. Минхо давно не чувствовал человеческого тепла и сейчас, находясь в объятиях Джисона, он не может сказать, что не скучал по этому. Ему это, кажется, было даже необходимо. Этакая подзарядка, когда жизненные ориентиры терпят крах поочерёдно.       Джисон отрывается, облизывая губы, и кивает на прощание, но звук его шагов снова прерывается, не успевает он ещё и двух метров пройти.       — Может, тебе нужно что-нибудь? Книгу, там, или что-то в этом роде?       — Я буду благодарен, — улыбается Минхо. Снова искренне. Он просто не может противостоять желанию, этот парень что-то затронул внутри него, из-за чего уголки губ самопроизвольно растягиваются.       — Посмотрю, что смогу сделать. Отдыхай.       — Спасибо, — шепчет Минхо, когда звук шагов уже стихает.

***

      Джисон начинает скрашивать бессонные ночи Минхо. Сон приходит только днём, и то ненадолго, всегда оказываясь прерванным кошмаром и удушающим ощущением приближающейся смерти. Ночью уснуть не получается тем более. Минхо просто ворочается на койке, но голову заполняют слишком тревожные разные мысли, что, как бы он не хотел спать, закрыть веки и хотя бы подремать не получается.       — У тебя травматический невроз, — говорит как-то Джисон, оторвавшись от чтения, сидя рядом с койкой Минхо на стуле. Ночные дежурства всегда спокойнее — не прибывает так много пострадавших, а большинство уже лежащих в госпитале забываются беспокойным сном, так что парень может выловить с десяток минут, чтобы посидеть рядом с Ли.       — Что ещё за травматический невроз? — фыркает Минхо в ответ, переведя взгляд от пейзажа за окном на парня. На улице уже распустились почки, и воздух приобрёл ту зыбкую прозрачность и утреннюю свежесть, присущую только ночам в начале лета, потому что позже становится слишком жарко, а ещё позже — слишком холодно.       — Это термин Германа Оппенгейма. Я читал его исследование. Некоторые травмы могут вызвать повреждения мозга и нервной системы, из-за чего приходит эмоциональный шок. Мне кажется, это то, что проживаешь ты сейчас.       — Когда кажется — нужно действовать, чтобы обрести уверенность. А я ничего не могу, потому что даже не знаю, когда меня отсюда выпишут.       — Скоро, — лишь кивает в ответ Джисон, опустив взгляд и продолжив тихое, чтобы не помешать другим, чтение шёпотом, потому что сам Минхо не может различить букв — зрение упало.       Джисон разбавляет почти смертную скуку Минхо ночами, читая ему или заполняя тишину тихими разговорами. Иногда он просто сидит рядом, сохраняя тишину, но в этой тишине Минхо комфортно и уютно. Это не та тишина, которая охватила его сознание после контузии, а действительно спокойная и не напрягающая.       Минхо и не заметил, как Джисон стал заполнять не только его ночное одиночество, но и мысли. Не заметил, как часто стал думать о нём, особенно, когда у младшего был выходной; не заметил, как его желания стали крутиться вокруг парня.       — Эй, Сони, — зовёт Минхо парня, вновь пришедшего на ночное дежурство, и, дождавшись, когда тот подойдёт ближе, протягивает руку, вкладывая в тёплую ладонь пушистый персик.       — Что это? — хмурится Джисон, с непониманием косясь на сочный и большой фрукт, утяжеляющий руку. Он чувствует пушистую кожицу персика и его аромат, приятно щекочущий чувствительное обоняние.       — На ужин раздавали. Я сладкое не очень люблю, подумал, что ты захочешь. Персики здесь бывают не часто.       — Я… Спасибо, — смущённо наклоняет голову Джисон, думая лишь о том, что не ел персиков уже несколько лет, а они являются его любимым фруктом.       — На здоровье, — со смешком отвечает Минхо и чувствует, как его мысли начинают рушить атмосферу, повисшую в тишине, а следующая фраза разбивает её окончательно. — Что со мной будет после выписки?       — Сначала надо её дождаться, — отмахивается Джисон, словно не желая говорить об этом сейчас, потому что это означает лишь одно — скорое прощание друг с другом.       — Джисон, пожалуйста, — заглядывает умоляюще в глаза парня Минхо. — Мне нужно знать, что со мной будет. Ты же… — он сглатывает, начиная бегать взглядом по комнате. — Ты же знаешь, что я не японский солдат. Я коренной кореец, жил долгое время в Японии, да, но воевал я за Америку. Быть сейчас в Японии…       — Это считается военным преступлением. Я не уверен, но это точно как-то наказуемо.       — Да. Если не со стороны Японии, то для Американской армии я буду считаться дезертиром.       — Но…       — Никаких «но».       — Подожди, выслушай сначала, — тараторит Джисон шёпотом, садясь прямо на койку, чтобы не тратить время на поиск стула, и берёт холодные ладони старшего в свои, сжимая чуть влажными пальцами. — Если никто не узнает, то всё будет хорошо. В Америке наверняка посчитают тебя погибшим. Там ничего живого не осталось, сомневаюсь, что они будут искать одного единственного солдата. Документы все сгорели, форма тоже. Когда ты сюда поступил, никто не понял, что ты не японский солдат. Война скоро закончится, Минхо. Не о чем переживать, — мотает он головой, надеясь, что Минхо согласится.       — Разве не будет допроса или суда? — хмурится Минхо, заглядывая в большие и такие тёплые карие глаза.       — Нет, — чуть приподнимает уголки губ Джисон. — Сначала думали проводить, но… слишком много людей, проводить допрос всех просто не хватает времени. Тебя просто выпишут и всё. В армию тебе тоже ближайшее время не нужно будет, с твоими травмами тебе уже выписали отвод.       На какое-то — довольно продолжительное — время повисает тишина, которая разбавляется лишь тихим посапыванием с близстоящих коек. Джисон гладит ладони Минхо большими пальцами, отложив персик, пока Минхо смотрит перед собой, но словно сквозь пространство, пребывая в своих мыслях, стараясь понять, а можно ли — надеяться на, возможно, пусть не лучшую, но хорошую жизнь? В конце концов, он всё ещё живой. Это ли не счастье. Он думает, что он снова пришёл туда, откуда начинал свою самостоятельную жизнь. Оказался там, где умерла его мама и откуда он сбежал, поджав хвост, первым доступным способом. Страна, забравшая у него женщину, которая подарила ему жизнь, сейчас даёт второй шанс на то, чтобы жить.       В какой-то момент его мысли сворачивают к тому, что он успел пережить во время войны. Дыхание Минхо сбивается, а паника заполняет его тело, отчего он начинает дрожать, ненавидя себя за подобную слабость.       — Эй, Минхо, — ласково шепчет Джисон, сжимая пальцы, чтобы обратить внимание ушедшего в мысли Минхо на себя. — Всё хорошо, слышишь? Всё будет хорошо. Ты в безопасности.       Минхо, пребывая в цепких лапах страха, совсем не слышит Джисона, что тот понимает по отстранённому взгляду и непрекращающейся дрожи. Джисон идёт на отчаянный и такой желанный в то же время шаг: он поднимает одной ладонью голову Минхо, чуть опускает лицо, заглядывая в глаза и стараясь найти там хоть каплю спокойствия, но видит лишь панику, затопившую взгляд без остатка, так что прикрывает веки, мысленно прося непонятно кого — в Бога он не верил, — чтобы Минхо не ударил его сразу же, выдыхает тёплый воздух в раскрытые от частых вдохов губы старшего и прижимается к ним в таком отчаянном жесте, дарящем долгожданное спокойствие.       Минхо выдыхает рвано спустя несколько секунд, во время которых Джисон просто прижимается губами, не двигаясь, но даже такое простое действие помогает остановить панику. Старший моргает несколько раз непонимающе, пока цепляется непослушными пальцами за ткань на плечах парня, и прижимается своими губами в ответ.       Они не понимают, сколько проходит времени, лишь сидят рядом друг с другом, прижимаясь друг к другу так нуждаясь в поцелуе, даже почти не шевеля губами, но разделяя в ставшем общим кислороде все переживания, страхи и тревоги. И любовь. Минхо не уверен насчёт Джисона, но точно знает, что привязался к этому, порой взбалмошному, парню, и что, кажется, влюбился, впервые в жизни.       — Это… Извини, — опускает взгляд Джисон, пытаясь убрать руки от Минхо, но тот цепляет его ладони пальцами, поглаживая большими и выдыхая рвано, но уже спокойно.       — Всё хорошо. Спасибо.       Джисон кусает губу, цепляя взглядом одиноко лежащий на тумбе персик, и кивает, сглатывая.       — Тебе есть куда идти после выписки?       — Я что-нибудь придумаю, — шепчет Минхо, проводя, едва касаясь, пальцами по мягкой коже на щеке парня, которая так напоминает ему подаренный Джисону фрукт, и убирает ладони, переплетая их в замок поверх одеяла.       — Не надо ничего придумывать. Я живу в квартире, после родителей осталась. Можешь остановиться у меня, пока не найдёшь какой-то вариант, или… — навсегда остаётся неозвученным, а Джисон сжимает плечо Минхо и поднимается, быстро уходя.       Персик остаётся забытым на тумбе около кровати.       Когда Минхо просыпается утром, к нему подходит врач. Минхо удивляется: он впервые за всё время в госпитале, если не считать первые дни, которые он проспал не просыпаясь, потому что организм пытался справиться со стрессом после операции, нормально спал ночью. Он замечает, что персик уже не лежит на тумбе, видимо, Джисон всё-таки вспомнил про него и забрал, пока Минхо спал. Во всяком случае, ему хочется на это надеяться.       Врач говорит, что Минхо выписывают, что ему выписан отвод от службы, в общем, всё то, что он уже услышал от Джисона прошлой ночью. Ему не отдают никаких вещей, потому что их просто не осталось, но выдают одежду, в которую он и переодевается перед выходом.       Куда идти и что делать — непонятно. Как жить — ещё непонятнее. У него нет ни денег, ни работы, ни места, где он может остановиться. У него даже нет сменной одежды, не говоря уже о каких-никаких документах.       Джисон сказал, что Минхо может пожить у него первое время, но где его найти? Его дежурство закончилось несколько часов назад, и он так и не сказал, где Минхо сможет его найти.       Искать, однако, и не приходится. Когда он спускается на первый этаж с одной единственной вещью, которая у него есть, — книгой, зажатой между рукой и телом, — Джисон сам цепляет его крепкими пальцами, улыбаясь поддерживающе.       — Я вернулся, чтобы отвести тебя домой. Ты, наверное, чувствуешь себя сейчас очень потеряно.       — Не то слово, — усмехается Минхо.       Джисон приводит его домой. Совсем небольшая, почти крохотная, но своя квартирка на окраине города, окна которой выходят на просёлочную дорогу, по которой часто ездят единицы военного транспорта.       Минхо не жалуется. Не в его положении следует жаловаться. Джисон оказался его спасением, так что всё, что чувствует Минхо, когда младший даёт ему жёсткое полотенце, комплект сменной одежды, чуть поджимая губы из-за очевидно неподходящего размера, — это благодарность, так отчётливо видимая во взгляде, обращённом на младшего.       — Может, тебе что-то ещё нужно? — хмурится Джисон, пытаясь вспомнить, что может потребоваться.       — Нет-нет, — мотает головой Минхо, посмеиваясь от неловкости. — Я и так очень тебе обязан.       — Брось, — отмахивается Джисон, улыбаясь, наконец, расслабленно. — Пустяки.       После того, как Минхо смывает с себя всю грязь и больничный запах, начинает казаться, что всё хорошо. Относительно, но хорошо. Он жив, будет здоров, у него есть руки и ноги и голова на плечах, значит, всё будет хорошо.       В последующие дни он пропадает на улицах города, стараясь найти хоть какую-то работу и сделать документы, а ночами задыхается от паники, просыпаясь весь в поту от картин взрывов и выстрелов, мёртвых тел, на которые волей-неволей наступаешь, пока пробираешься по полю вперёд по приказу, от ощущения смерти, идущей по пятам. В те немногие ночи, когда Джисон не на дежурстве в госпитале, он будит Минхо и остаётся с ним до рассвета, успокаивая тихим и приятным голосом, возвращая с войны в реальность. Раз за разом, ночь за ночью, кошмар за кошмаром.       Минхо находит работу на радиостанции. Его берут, потому что он владеет несколькими языками, так что посчитали, что он сможет заниматься переводом. Это становится первым достижением на пути к нормальной жизни.       Джисон — вторым. Получив первую зарплату, Минхо выделяет часть средств, чтобы сделать подарок младшему, тем самым стремясь отблагодарить его за всю ту помощь, которую получил.       Мыслей, что бы такого подарить Джисону, нет, пока он не замечает продающиеся персики. Тогда сразу становится понятно, так что Минхо покупает несколько, пересчитав сумму, которая у него остаётся, и идёт домой.       Джисон скромно благодарит Минхо и приглашает ужинать, нарезав один фрукт. Минхо рад видеть удовлетворение в глазах младшего, пока сок от персика стекает по его запястьям, из-за чего тот смущённо смеётся.       Минхо поднимается со стула и берёт небольшую ещё влажную салфетку, висящую на ручке шкафа, после чего начинает стирать сок с кожи Джисона, который замер, почти перестав дышать.       Слышны лишь гомон детей с улицы и звук капающих с локтей на стол каплей. Минхо также ясно слышит, как Джисон судорожно сглатывает. У самого в горле появляется внезапная сухость.       Когда Минхо наконец встречается с глазами младшего, мир, кажется, замирает в одном единственном мгновении. Небольшую кухню затапливает льющийся с улицы солнечный свет, по его розоватому оттенку понятно, что близится вечер. Они молчат, лишь смотря друг другу прямо в глаза.       Это момент, когда Минхо, неуверенно и с сомнениями, тянется к губам Джисона первым. Заметив еле заметный кивок, которым младший словно даёт разрешение, Минхо уже уверенно накрывает его губы своими, так идеально подходящими, словно детальки пазлов, потерянные ещё при открытии, что стало ясно лишь к завершению головоломки. Они оба — идеально подходящие друг к другу детали пазлов, наконец найденные и соединённые.       Джисон цепляется всё ещё липкими руками за шею Минхо, словно стараясь влиться в него, приблизиться ещё ближе, чем кожа к коже. В конце концов, он просто пересаживается к нему на колени, потому что расстояние между ними, пока они сидели на разных стульях, было почти убийственным. Минхо старается соблюдать границы, держать руки при себе, но Джисон прижимается к нему так отчаянно, что и ладони Минхо начинают скользить по его телу, силясь закрыть нехватку близости.       — Спасибо, — шепчет Минхо, оторвавшись от сладких губ Джисона. — За всё. Ты… Я… Я в действительности думал, что умер, когда проснулся тогда в госпитале. Ты — моё спасение.       — Я помню, как ты спросил, не умер ли, — улыбается Джисон воспоминаниям. — Ты был таким разбитым и напуганным. Мне хотелось помочь. А потом я привязался к тебе.       — Когда я только увидел тебя, я подумал, что ты ангел, — прошептал Минхо, оставляя почти не чувствующийся поцелуй на лбу младшего.       Время близится к концу лета. Только недавно на Хиросиму и Нагасаки были сброшены атомные бомбы, что дало понять о ничтожности человека перед тем, что он создал. Страну окутал траур и предвидение скорого окончания войны. Но небольшую кухню на окраине Токио заполняет аромат спелых персиков и тихой, но нужной любви.       Кошмары Минхо начали появляться всё чаще и вырываться из них казалось всё невозможнее. Джисон настоял, чтобы Минхо перебрался со старого дивана с продавленными пружинами к нему в комнату. Теперь они спят в одной кровати, деля одно одеяло на двоих и тёплые объятия перед сном, сменяющие нежные поцелуи, которые успокаивают и дарят чувство нужности обоим.       Находясь рядом, буквально под боком, Джисону стало легче отслеживать, нормально ли спит Минхо. Стало легче оберегать его сон и спокойствие, но у самого начали залегать тёмные круги под глазами от постоянного недосыпа. Дневной сон между дежурствами мало чем помогал.       Минхо переживает за Джисона даже больше, чем за самого себя. Он всего лишь в каждом кошмаре вновь на грани смерти, чувствует неприятную тяжесть оружия и холодящий кожу ладоней металл, чувствует запах пороха и крови, но всё это не наяву.       Джисон же переживает кошмар в реальности, каждую ночь либо видя раненных в госпитале, либо стараясь помочь справиться с последствиями войны у одного уже бывшего солдата. Единственного, ради которого Джисон молча терпит все трудности, потому что любит. Он и сам не понял — когда и как, просто в один момент ему стало ясно, что он любит. И всё. Не нужны никакие причины, почему он это чувствует, ему достаточно лишь самого факта.       Кошмары Минхо начинаются обычно около трёх часов ночи, когда до рассвета ещё остаётся немного времени, которое всё обычно уходит на то, чтобы успокоиться и чтобы оба привели мысли в порядок. Сегодня — позднее. Почувствовав, как старший елозит по кровати, стараясь найти покой, и открыв тяжёлые веки, Джисон понимает, что время уже около рассвета.       Он находит ладонью плечо Минхо и начинает успокаивающе гладить по потной коже, шепча что-то ласковое, стараясь разбудить, но не выдернуть резко из кошмара, дабы не напугать ещё больше.       Спустя несколько долгих минут, Минхо распахивает глаза, сразу находя взгляд Джисона и вроде расслабленно выдыхая.       — В меня выстрелили. Вплотную. Я даже не успел ничего сказать, лишь… — он прерывается на полуслове, а его кадык дёргается, принося боль. Джисон, заметив это, тянется к стакану воды, который теперь всегда стоит около кровати. — Я просто почувствовал боль и как умираю. И ничего — совершенно ничего — не мог сделать.       Минхо забирает стакан из рук Джисона, начиная жадно глотать воду, не обращая внимания на капли, стекающие по шее, — те лишь приятно остужают разгорячённую кожу.       — Мне жаль, что тебе приходится проходить через это, — говорит тяжело Джисон, забрав стакан из рук старшего и сидя на кровати, смотря в сложенные на стекле ладони. — Война это ужасно. Столько разрушений…       — Сони, — сглатывает горечь Минхо, всё ещё чувствуя эфемерное ощущение разорванных внутренностей. Он пробегает ладонью по животу, лишь на всякий случай проверяя, и после берёт ладони младшего в свои, не находя в себе сил, чтобы взглянуть в всегда добрые и уже родные карие глаза, — мне жаль, что тебе тоже приходится проходить это со мной. Если бы я только мог что-то сде-       — Мы уже говорили, Хо. Даже не думай сейчас снова говорить о том, чтобы жить отдельно. Я тут с ума сойду от переживаний за тебя. Вдвоём трудности всегда легче переносить, — улыбается Джисон, сам перехватывая виноватый взгляд старшего. — Я не скажу, что мне совсем ничего не стоят эти ночные кошмары, потому что это будет очевидной ложью, но меня это напрягает не настолько сильно, как тебе кажется. Так что не вини себя. Уж хотя бы за это.       Джисон сидит ещё какое-то время, вслушиваясь в тихое дыхание старшего, чтобы хотя бы по дыханию понять — в порядке ли тот, как вдруг слышит всхлип, который Минхо так сильно желает скрыть.       Джисон в тот же момент внутри словно леденеет. За всё время, что он знает Минхо — уже несколько месяцев, — он ещё ни разу не видел, чтобы тот плакал. Он и не спрашивал, лишь надеялся, что старший как-то выпускает эмоции, хотя бы когда остаётся один. И видеть сейчас его плачущим — странно. У Джисона ощущение, что он стал свидетелем чего-то, что не должен был видеть, стал свидетелем чего-то слишком личного и интимного, чтобы разделять это с кем-то. Видеть Минхо плачущим, видеть его слёзы, скатывающиеся всё с большей скоростью по ровным щекам, ощущается как шаг ближе. Словно Минхо наконец впускает его в свою зону доверия, показывая момент такой слабости.       Джисон двигается на кровати ближе и осторожно прикасается к вздрагивающему Минхо. Тот поднимает покрасневшие глаза и сразу же опускает их обратно на свои ладони, которыми перебирает ткань лёгкого одеяла.       — Прости, — шепчет он, качая головой и сжимаясь, начиная плакать ещё сильнее.       Джисон уже увереннее обхватывает руками Минхо, утягивая в свои объятия, и медленно поглаживает его по спине.       — Тебе не за что извиняться, — отвечает он, оставляя невесомые, но такие нужные поцелуи в волосах, на лице, на всех местах, до которых может дотянуться. — Всё хорошо, Хо. Ты молодец. Я рядом.       — Я чувствую, что подвожу тебя своими слезами.       — Глупости. Это не так. Я не… — Джисон сглатывает, опешив от слов Минхо, и мотает головой, отрицая его предположение. — Я не считаю тебя слабым из-за слёз. Это правильно. Я верю, что слёзы очищают душу. И я рад, что ты хоть немного восстанавливаешься. Даже если тебе кажется, что это слишком медленно, я знаю, что всё происходит в своём темпе.       Джисон ещё долго что-то говорит старшему, сам не понимая — что, но надеясь, что это помогает Минхо. Он держит его в своих руках, сцеловывает периодически слёзы и вытирает мокрые щёки своими тёплыми ладонями, а Минхо находится у него в руках, чувствуя с каждой минутой всё больше, что объятия Джисона — это самое безопасное место, где не будет боли, где нет места смерти, место, в котором даже кошмары отступают, сдавшись под силой любви, которой одаривает его младший.       Слёзы не бесконечные. Минхо, кажется, выплакал всю душу в руках любимого человека, отпуская все страхи и боль, терзающие его последние месяца. Минхо становится легче с каждой каплей солёной влаги, подхватываемой мягкими губами. Минхо чувствует, что сил почти не осталось. Они покинули его со слезами, тревогами и кошмарами.       — Ты как? — тихо спрашивает его Джисон, когда комната уже начинает заполняться предрассветными сумерками.       Минхо пожимает плечами, оттягивая волосы пальцами и шмыгая носом.       — Легче.       Джисон кивает, поглаживая по плечу, и хочет подняться с кровати, но Минхо останавливает его, цепляя ладонь мокрыми пальцами.       — Я не ухожу. Просто принесу воды, чтобы ты мог попить, — спокойно объясняет явно испуганному и ничего непонимающему сейчас Минхо.       Он возвращается через пару минут и протягивает стакан с холодной водой и платочек. Минхо выдавливает улыбку, благодаря, и забирает предметы из рук младшего.       — Спасибо, что был рядом и помог, — говорит он, возвращая с уже искренней улыбкой пустой стакан.       — Не за что, — пожимает плечами Джисон, отставляя стакан, и забирается в кровать. — Это не самый тёплый момент, но я благодарен, что ты позволил разделить его с тобой.       Минхо опускает голову и посмеивается неловко.       — Ты невозможный.       — Э-э… Мне принять это за комплимент?       — За самый лучший и искренний комплимент, — кивает Минхо.       На этот раз очередь Джисона быть утянутым в тёплые объятия.       — Я буду в порядке. А… А мы? — шепчет Минхо Джисону на ухо, целуя за ушком, но просто прижимается к коже, боясь оторваться в ожидании ответа от младшего.       — Мы, — сглатывает Джисон, — думаю, м-м, тоже будем. Не знаю, в порядке или нет, это слишком меняющееся обстоятельство, чтобы загадывать, но уверен, что точно будем. Вместе, — выдыхает Джисон последнее слово, переплетая пальцы с пальцами Минхо.       Минхо упирается лбом в плечо Джисона, улыбается, прикрыв глаза, и вдыхает такой знакомый запах.       — Что бы не случилось, ты всегда будешь моим ангелом. Знаешь, будь я моряком, сказал бы, что ты моя Малая Медведица. В это созвездие входит полярная звезда, всегда указывающая на север, и это не раз спасало жизнь моряков. Компас может сломаться, но звёзды на небе будут всегда. Как и солнце. Я понял это лишь в этом году.       — Ты моя Большая Медведица. Я не что бы много знаю об астрономии, но знаю, что Большая и Малая Медведица всегда рядом на небе. Так что ты моя Большая Медведица, — Джисон смеётся неловко и находит губы старшего своими.       Они целуются медленно, но долго. Стену из небольшого пыльного окна начинают освещать скромные лучи солнца.       Минхо притягивает Джисона ещё ближе, помогая тому перелезть на свои колени, а сам облокачивается спиной на стену. Джисон запускает пальцы в тёмные отросшие волосы, начиная елозить бёдрами в поисках хоть какого-то трения, так необходимого ему, и роняет несдержанный стон, почувствовав возбуждение Минхо.       Джисон разрывает поцелуй, касаясь лба Минхо своим, и старается восстановить дыхание.       — Это плохо, что я хочу чего-то большего, чем просто поцелуи? — спрашивает он, пряча взгляд.       — Я тоже хочу, — отвечает Минхо, пожав плечами, и снова растворяется в поцелуе с Джисоном.       Неумело, неуверенно и явно стесняясь, Джисон накрывает ладонью член Минхо, поглаживая через тонкую ткань пижамных штанов вверх-вниз, и выдыхает в его губы, чувствуя чужую ладонь и на своём органе.       Движения ладонями не прекращаются, поцелуи становятся всё менее насыщенными, словно им не хватает друг друга, словно оба хотя раствориться друг в друге, но заходить дальше того, что они себе позволили сейчас, боятся. Когда-нибудь они обязательно исследуют тела друг друга вплоть до каждого миллиметра, до каждой родинки и неровности кожи, но пока они уже делают шаг навстречу друг друга, доводя ладонями до края.       Джисон заканчивает первым, оторвавшись от губ Минхо, он стонет тихо и обмякает на коленях старшего, утыкаясь лицом в изгиб шеи. Джисон забывает водить ладонью, пока приходит в себя. Минхо уже хочет переложить его на кровать, чтобы поймать несколько часов дремоты, но Джисон настырно мотает головой, начиная мокро целовать шею и ключицы, продолжая водить ладонью по члену Минхо, который закидывает голову, негромко ударяясь затылком о стену. Джисон старается держать темп ровным, возвращается к губам старшего и целует его, стараясь передать все свои чувства губами.       Он почти начинает плакать, чувствуя, что этого недостаточно, так что шепчет отчаянно:       — Я люблю тебя. Я не хочу терять тебя.       — Я тоже, Хани, — отвечает Минхо, оторвав голову от стены и поймав взгляд младшего.       Джисон раскрывает губы и выдыхает, чувствуя, как член в его руке начинает дёргаться и пульсировать. Минхо притягивает Джисона, целуя его, и младший чувствует горячую жидкость на ладони.       Они быстро обтираются, намочив ткань водой, и ложатся перед тем, как солнце затапливает комнату. Они успевают поймать драгоценные часы сна перед работой и желанием жить дальше.       Минхо действительно становится легче. Будто до этой ночи что-то сковывало его грудную клетку, не позволяя наполнить лёгкие кислородом полностью, а сейчас фантомное ощущение этого сковывающего обруча не пропадает полностью, но ослабевает, из-за чего становится легче дышать, жить и любить. И Джисон определённо чувствует всю любовь Минхо к нему, когда тёмными и холодными ночами они делят постель на двоих, согреваясь под одним одеялом, согреваясь в объятиях друг друга, тело к телу, кожа к коже, дыша одним воздухом и друг другом, когда разговаривают холодными осенними вечерами или когда гуляют по городу, пока в воздухе витают лепестки сакуры.       Через неделю после ночи, когда обоим всё стало чуточку яснее и прозрачнее, по радио объявили об окончании войны, закончившейся с капитуляцией Японии. И это забило последний гвоздь в гробу страхов и кошмаров Минхо. Он справится. Даже с остаточными явлениями справится. Джисон будет рядом и поможет ему в этом.       Японцы, возможно, и были огорчены проигрышем, но окончание мировой войны, унёсшей миллионы жизней, точно стало радостным событием по крайней мере в жизни двух парней, решивших поделить всё отведённое им время на двоих. В жизни двоих, являющихся друг для друга Большой и Малой медведицами. Особенно в жизни одного, которого из ямы войны смог спасти только его ангел.