Эти страшные северные сказки...

      Встречали Его ещё на подъезде.       Сани, украшенные лентами, с трудом проехали по затоптанным сугробам, то и дело останавливаясь, чтобы их вытолкнули из снега несколько крепких рук. Дорога хоть и была наезженной, но даже так колею постоянно засыпало, и она превращалась в снежную кашу, тронутую льдом, который с трудом ломали копыта и полозья. Только то, что до них тут проехало множество других, и спасало, иначе маленькая черная точка саней рисковала бы навсегда застрять среди бескрайних снегов. Куда лучше большой тяжёлой повозки, что проваливалась сквозь снег, подошли бы маленькие и юркие нарты. Но для слишком долгого путешествия они не годились. Он бы этого не вынес.       Но, когда по пути начали возникать сначала одиночные маленькие чумы, а потом целые их кучки, ютящиеся рядом друг с другом, ехать стало намного легче. Тяжело всхрапывающая упряжка поднажала под крик возчика. И, взбивая искрящую на солнце снежную пыль, потянула бодрее, предчувствуя долгожданный отдых и тепло, которым веяло от юрт. Но до центральной ещё следовало добраться - повозка остановилась за несколько жилищ от неё, и к саням моментально подбежали, спешно распрягая нервных от усталости оленей, чья шкура покрылась капельками выпота, рискующего вызвать простуду у животных. Сглотнув, Он осторожно встал, оставляя немногочисленные вещи в санях, где их немного припорошило снегом. И подал кому-то руку, обернутую мягкой перчаткой - по сравнению с грубыми холодными пальцами она показалась слишком тонкой, хоть и была мужской.       Но ничего, Он всё равно не должен был быть тут своим. Эта холодная зимняя сказка окутывала Его дрожью даже через меха, в которых хотелось спрятаться от промозглого ветра с острыми льдинками.       Олени пахли мускусом, шерстью и ягелем, когда Он подошёл к ним, уже свободным, ожидающим, когда их отведут в чум. Они окружили Его, ткнулись холодными носами в руки и дали погладить жёсткую шерсть, под которой пальцы практически утопали в густом мягком подшёрстке. Но долго стоять так было нельзя - солнце и так висело в зените, собираясь клониться на другую сторону небосвода. Весна только-только начинала входить в свои права, и пусть сейчас даже ночью было светло, заставлять хозяев ждать гостя было слишком невежливо. Пусть гость и был очень дорогим. Практически бесценным. Отступив от оленей, Он передернул плечами и потер руки друг о друга, чувствуя, как без одеял, лежавших в повозке, у Него немеют пальцы. Сейчас Он бы не отказался посидеть с теми же оленями, мычавшими и трясущимися пушистыми головами - они будто не испытывали холода, как и местные жители.       Но долго мёрзнуть Ему не дали, заметив эти топтания в попытке согреться. Едва ли не под белы рученьки потянули в один из чумов, стоящих вокруг центрального, и внезапный шум и гомон незнакомой речи закончился, когда за ним задернули полог. Задернули, оставляя Его в жарком влажном воздухе, где на краю большой лохани с водой сидела Она. Видимо, это было каким-то правилом, да и Он чувствовал себя грязным и усталым с дороги, но увидеть наконец-то Её, спустя долгий перерыв в почти полгода, когда только письма доходили через множество чужих рук, остро пахнущие морозом и полынью, в изобилии растущей тут летом...       О, сколько Он был готов отдать, чтобы увидеть Её. И отдаст. Но позже. Сейчас Она болтала ногами, голыми и покрытыми капельками испарины - тут было по-настоящему жарко, совсем не так, как на улице. И улыбалась, остро, белозубо, словно хотела откусить от него кусочек. Она всегда так смотрела на Него.       - Ты похудел. - Голова с длинными русыми волосами склонилась, словно Ей трудно было признать Его, когда Он наконец-то справился с застёжками на тяжелой меховой шубе и стянул с ног пропахшие потом сапоги. Да, действительно, тело Его выглядело тощее обычного - время пути прошло в строгом воздержании и диете, а последние несколько дней... Желудок иногда подводило, но Он мог это вытерпеть.       - Ничего. Ты скоро это исправишь. - Он улыбнулся Ей в ответ и оголился окончательно, отчего на Её и без того румяных щеках будто загорелось закатное розовое солнце. Вода была в меру горячая, Она была абсолютно податливая, скользнув вслед за ним в воду и обвив руками. Его же руки вплелись в Её волосы, прикоснулись к лицу, нежно погладив пухлые губы. - У нас же всего час?       Она что-то быстро пробормотала на своём языке, кажется, это было тихое "да", но может быть и что-то другое. В любом случае, времени было мало. Ладошки Её уперлись Ему в грудь, когда он потянул Её к себе для поцелуя и опустил одну из рук под воду. Но тело напряглось, сопротивляясь, и Он тут же отпустил.       - Не надо, я не могу. - Тонкие пальцы опустились в горячую воду и сжались вокруг Его руки, поднимая выше, прикладывая к груди, где суматошно билось сердце. - Нельзя, мой драгоценный, нельзя. Ты не мне обещан, а я тебе не для этого нужна.       - Я потерплю. - Он послушно кивнул и терпкий кусающийся поцелуй запечатлел прямо на этой распаренной смуглой коже. Странно, солнца по полгода не видят, но лёгкая темнота на коже тут у всех была.       После идти не хотелось. То ли от неги, то ли от долгожданного тепла, окутавшего распаренное тело после мороза. В чум Он практически ковылял, в последний раз мужаясь и слушая тихий голос, нашептывающий ему, что жалеть не придется. Лишь перетерпеть, пока новое, весеннее солнце не осветит землю утром. Но сейчас оно лишь начало тускнеть, затянувшись серыми облаками, и только белый вечер говорил о том, что оно ещё тут. Зато Её солнце уже было в руках. И послушно вошло в центральный чум - праздник должен был начаться, и лишь самого главного гостя там не хватало. В конце концов, откуда тут новые лица.       Оттого посмотреть на гостя пришли все.       Меха были теплые, пламя было рыжее, слова, знакомые Ему, были ласковые. Он сам пришёл, и это было невероятно ценно. Люди были весёлые, танцы были красивые, хоть и абсолютно чужие, да и варган звучал непохоже на все, что приходилось слушать до этого. А потом всё началось. Кто-то подсел поближе, чтобы видеть это, детей же наоборот, вывели из чума, хотя какое-то время они вполне могли бы присутствовать. И Ему понесли еду.       - Мой ласковый, садись ближе. - Она улыбнулась - маняще, хитро, и привлекла его к себе, на шкуры, чтобы он достался только Ей. - Солнце драгоценное моё, ты же хочешь этого?       Её руки легли на Его пока ещё впалый живот, огладили, и Она заглянула Ему в лицо, последний раз убеждаясь, что всё происходящее не причудливый сон затерянного в снегах, когда видения и миражи мелькают во вьюге и путают реальность с фантазией. Но нет, Он уверенно кивнул, чуть позвонки не заскрипели, и сам подал Ей блюдо с жирным солёным сыром, чтобы Она могла его подавать. За что моментально поплатился - сзади кто-то потянул за рукав, опрокинул на мех, а Она села к Его голове и заткнула рот едой, ласково проурчав на ухо:       - Гостю самому есть не положено, позволь, я о тебе позабочусь. - Её пальцы защекотали живот, забираясь под одежду, закатали подол рубахи, и нырнули прямо в пупок. Пока ещё тот был впадиной, но к концу пира это должно было измениться. Десятки глаз смотрели на это, Ей подали в руку маленький бурдюк жира, чтобы можно было обмазать и согреть пока ещё не эластичную кожу. Жаль, нельзя было так же промассировать желудок изнутри, пока Он жевал, давясь и не смея оторвать взгляда от кормящей руки. И не только из-за стыда перед толпой, о, нет. Ему было страшно, что стоит хотя бы одному Его взгляду упасть мимо этих длинных пальцев, аккуратно берущих капающий маслом кусок мяса, чьи подушечки хотелось облизать от жирного блеска - и они с силой проникнут в рот, пропихивая пищу, совсем не женственно, а напористо и настойчиво. Смотрел Он и на вторую руку, чей массаж был каким-то волшебным - никогда ещё Ему не казалось, что в его теле столько мышц, и всё они настолько напряжены.       Его заполняло, словно бурдюк вином на зиму, еду ставили, меняли пустые блюда, кто-то что-то говорил, но Он не мог разобрать незнакомые слова. Она тоже урчала ему на ухо мелодию из любви и каких-то ритуальных речей. Но всё отошло на второй план, когда звук музыки и говора перекрыла оторвавшаяся от штанов пуговица. Лицо покраснело от стыда, но Она успокоительно скользнула рукой по округлившемуся животику и почесала нежную кожу - Его так наполнило, что можно было не беспокоиться о своей чести. Живот выдвинулся вперед, округло изгибаясь от тяжести, и теперь его ничего не сдерживало.       Оставалось лишь наполнять дальше - щеки Его уже болели от набитой в них пищи, а тяжесть постепенно росла. Захотелось дернуться, уйти от кормящей руки, но Ему не дали, крепко прижав к месту. Да и Он бы уже никуда не ушел. В таком состоянии было бы трудно хотя бы встать. Пир становился всё разнузданнее, губы влажно блестели от жира и питья, а лицо и кожа на животе - от пота. Казалось, что внутри словно растет камень, так в какой-то момент надавило, и Он не выдержал - вскрикнул от очередного прикосновения и тут же закусил губу.       - Не надо стесняться, золото моё. - Конечно же Ему не дали так сидеть - одна рука надавила на челюсти, разомкнув рот и вложив туда душистый мягкий хлеб, вымоченный в бульоне. А второй Она с силой нажала прямо на нежную впадинку пупка, что уже не была такой глубокой. И стон повторился громче, острее, сменившись натужной отрыжкой и тихими придыханиями. - Пусть услышат, как ты полон.       Если бы Он мог покраснеть сильнее после такого, но лицо и так было багровым. А ведь он был уже полон, отчего кожа и алела сдерживаемой болью от давления внутри.       Живот резало от натуги, хотелось срочно изменить положение, но в рот уже ткнулся новый кусок чего-то жирного, масляного, заставляя подавиться стоном. Но Она будто мысли Его читала, поспешив встать и пересесть Ему за спину, чтобы можно было откинуться на мягкие груди, облепленные влажной от жары тканью, и выдохнуть, чувствуя облегчение.       - Не противься, мой драгоценный, ты слишком стараешься удержать всё в себе. - Под тихий девичий смех, сливающийся с настойчивой мелодией струн, Её ладонь зачерпнула ещё из стоящего подле бурдюка, скользнула на твердую от растяжения кожу, растерла капельки испарины и блестящий в свете костра жир. Медленно, с усилием, так, что внутри стало ещё больнее от давления пальцев на жесткие мышцы. - Давай, расслабь животик, ты и не представляешь, сколько туда может влезть.       Эти тихие шепчущие слова, от которых губы почти коснулись покрасневших ушей, словно открыли в Нём второе дыхание. Заставили и без того алые уши потемнеть от прилива крови. - Он ведь сам этого хотел. Он знал, что будет трудно, больно, нестерпимо больно, когда Его придется держать под конец, полного до края, до треска, до того, что живот стал бы больше Его самого, распятого под ним своим собственным желанием, которое нельзя будет забрать назад. Сейчас Он и правда чувствовал себя так, словно проглотил солнце, слабо дрожа от боли и сытости. Рука на животе ласково ткнула в пока ещё сомкнутые мышцы, заставляя забыть, что Он там думал. Нашла слабое место и принялась методично массировать, чтобы теплый жир впитался в кожу, а мышцы поддались массажу, сломались под упорными попытками их развести и ослабли. Он мог это сделать. Мог - и живот выкатился сильнее, расслабившийся, преодолевший внутреннее сопротивление.       Боги, Он словно был беременен. И почти услышал ласковую ухмылку в Её голосе: - Вот так, правильно, теперь станет полегче.       Ненадолго - мелькнуло в голове, пока в набитые щеки пихнули ещё, ещё, зажимая рот, толкаясь пальцами внутрь, чтобы заставить скорее проглотить, почти не жуя. На язык надавили, прижимая, заставляя послушно раскрыть рот сильнее. Он выглядел, словно фаршированный толстый гусак, на которого все любовались перед тем, как зарезать к празднику. Им принесли ещё блюд, но Он не видел, что там, лишь чувствовать вкус, терпкий, мясной и густой, тяжестью распирающий изнутри. До того, что хотелось заплакать, но трудно было разобрать в полумраке чума - слезы то или пот, катящийся градом по лицу.       Большой глоток прокатился по горлу, отчего моментально заныл пищевод, а в груди сперло дыхание - тело с трудом справлялось с таким обилием пищи. Ещё немного, и Он бы задохнулся от того, что проглоченное встало бы в глотке. Рот отвис, с трудом глотая воздух, пока на дрожащую в напряжении шею не надавили тонкие, но сильные пальцы, помогая протолкнуть пищу дальше, куда ей и было место. Трахею на секунду сдавило, а потом пришло облегчение, и Он принялся жадно дышать, пока пальцы массировали настрадавшуюся шею, словно не они же только что утрамбовывали в Него кусок за куском, не давая отстраниться или закрыть рот.       И это повторилось, пока Его тискали за круглые, тугие от еды щеки, надавливали и зажимали рукой рот, стоило хотя бы одному полузадушенному хрипу прозвучать в полутьме, заглушаясь музыкой. А, когда до Её ушей долетел сдавленный стон боли - уголки Его рта едва не трескались от натянутости, то Она и вовсе расцвела белозубой улыбкой, похожей на кусочки жемчужин, блестящих в свете костра. Эта раболепная почти послушность напоминала домашних псов, точно так же вылизывающих руки хозяевам, как это делал Он, очищая с руки вкусы мяса и густого растопившегося жира, который стекал по Его подбородку и капал на устланный шкурами пол. Тогда как второй рукой Она не переставала мять и продавливать тугое набитое брюхо дорогого гостя, выдающееся вперед и вверх огромной растянутой кривой.       - Солнце уже весной понесло. - Довольный шёпот впился в ухо, кусаясь смыслом слов на чужом языке, немногие из которых Он знал, и от которых Его мурашки пробрали по позвоночнику. В пупок уперся палец, надавил с силой, вкручиваясь, цепляя узелок внутри, пока от натуги не захотелось закричать, суча ногами по полу. Но не дали, а у Него не было на это сил. Он и так чувствовал, что едва может пошевелиться от тяжести, словно его набили камнями. - Скоро и летом разродится.       И стало сладко - как от неясного трепета в сердце при звуках щелкающего тихого говора. Так и от того, как он обволакивал сердце тугой веревкой обещания. Его никто не отпустит, уже точно нет, не с таким животом, выглядящим будто набитый до отказа бурдюк, который прижал к месту и не давал даже двинуться. Он не мог бы даже встать сейчас без помощи, а, если бы попробовал, то наверняка внутри что-то надорвалось бы, необратимо, заставляя закричать от горячей боли, разлившейся бы по бокам. Его тело чувствовало её подступление - внутри пульсировало от давления, будто накачивали воловий пузырь, распирающий стенки желудка.       - Чувствуешь? - И это большое, твердое, сгребли ладонью, специально надавив, отчего ощущение стало лишь сильнее, до тяжёлого придыхания. Если бы Его рот не был набит в этот момент, Он бы закричал. - Уже не так много осталось, и всё выйдет наружу.       Пальцы скользнули по линии апоневроза, и они оба чуть не задохнулись от ощущения того, что мышцы живота поддались этому движению. И без того растянутые до ненормального состояния, подпираемые изнутри желудком, они не выдержали столь тщательного массажа. Под скуление и хриплые вздохи было практически видно, как два бугра мышц чуть подвинулись внутри, расползлись, выпуская между собой растянутый апоневроз, где кожа над ним была особенно красной. И по этой ложбинке Она прошлась особенно тщательно, нанося новую порцию топлёного мягкого жира и размазывая Его самого по грани между неверием и желанием закрыть глаза, лишь бы это было сном.       - Молодец, мой золотой, отпусти себя, не будь таким жадным. - Ему усмехнулись, и в рот лег новый кусок жирного мяса, вымазанного в специях, словно и так было мало. - Ты уже не вернёшься назад, как и солнце не пройдет обратно по небосводу, тебе незачем терпеть. Давай, помоги себе.       И Ему помогли - в рот вставили кончик остроносого пузатого кувшина, на который Он сейчас был особенно похож. Горло обволокло мягкой кремовой текстурой, и Ему стало понятно, что это сливки. Жирные, густые, они потекли внутрь, заполняя свободные щели, пока Он не впился зубами в твердую глину, чтобы не выть от боли. Но Ему не дали заглушить соленые от рыданий всхлипы - рот насильно раскрыли обратно, это были Её пальцы, Он чувствовал. Кто-то третий держал кувшин так, что сливки полились сплошным потоком, не давая вздохнуть, но взгляд даже не фиксировал остальных людей. А ведь глаз, следивших за Его трясущимся, торчащим вперёд, как у беременной кобылы, животом, было немало. Лишь самых младших лишили этого зрелища, и не спроста. Когда кувшин опустел - Его тело дрожало, а в свете костра было видно, как судорожно сокращается выпертая брюшная стенка, посередине которой сквозь кожу явственно проступал круглый бок желудка. В Его теле не было лишнего жира, наоборот, перед праздником голодовка лишь усилила и без того болезненную худобу, сейчас так непохожую на происходящее.       Раздался тихий щелчок - все переговоры замолкли, впиваясь вниманием в зрелище по центру чума. Но это был всего лишь пупок. Всего-то выскочивший вперёд, словно на сносях, пупок, который щёлкнул, когда давление внутри вытолкнуло его наружу, заставив округлиться и перестать быть впадиной. Кто-то огладил его, за что получил по рукам, и Её глаза потемнели, словно эбеновое дерево, а влажные волосы упали на лицо, закрывая этот жуткий взгляд. Только Её руки могли касаться этой драгоценной завязи, сейчас держащейся на грани. Что и сделали, накрыв нежный бугорок, от которого в стороны расходились лучи растяжек, и потёрли.       - Скоро пробку из этого бурдюка совсем выдавит. - Ласково улыбнулась Она Его стонам, которые от таких поглаживаний не могли не раздаться. Самая нежная и уязвимая точка на этом огромном тугом пузе была уязвима, как никогда. Руки так и тянулись ущипнуть, нажать, помассировать... А Он с ума сходил от этого и от боли внутри, толчками вместе с кровью бегущей по венам. Но эта боль того стоила, когда по влажной коже, блестящей от жира, прошлись тонкие пальчики, словно из варгана, вытягивая из Него стоны, слившиеся с гипнотическими звуками музыки.       Он будто плыл, и было так горячо и тесно, что не выходило сдержать слезных всхлипов. Кажется, Он о чем-то молился или молил, сам не зная, прося ли прекратить или продолжать. И Его молитву услышали - в рот снова пихнули гладкий глиняный носик кувшина. Кажется, Он закричал от боли, когда пупок стал размером с добрую сливу, такую же налитую и багровую, как бывают их ещё не созревшие плоды. Но этот плод уже был спел и полон сока.       Когда внутри что-то надорвалось, Она впилась поцелуем в Его дрожащие, мокрые от слёз и ниточек слюны губы, и он разрыдался прямо в поцелуй. А потом послушно разжал сведенные судорогой зубы, которые стучали друг о друга так же, как и ритм крови в Его голове. Тяжёлый отвисший живот постепенно расцветал синюшным оттенком кровоизлияния, в противовес начавшему бледнеть лицу. Ей не нужно было гадать, чтобы понять - их время подходит к концу. Жертвенная душа держалась на тонкой ниточке, с каждой секундой все сильнее отдаляясь, и оставалось совсем немного того, что ещё можно было вместить в исстрадавшееся тело, заходящееся стонами и плачем. Живот подводило судорогами, но разошедшиеся в диастазе мышцы не могли даже сократиться, подпертые изнутри съеденным. Каждый сантиметр свободного пространства был занят, набит до края, и даже кожа растянулась из последних сил - растяжки из линий стали полосами, за которыми было видно багровость трепещущих мышц.       - Драгоценный мой, время пришло. - Последнюю чашу с молоком и оленьей кровью Она взяла сама и ткнула её в искривленный красный рот, поощряя пить. А рука, массирующая живот, внезапно исчезла, заменившись ощущением холода и остроты, которое Она принесла с собой вместо ласки. О, нет, это было ласково. Любовь на острие ножа, который уперся кончиком прямо в готовый развязаться пупок и пустил по наблюдающим блик кровавого отсвета. В голову ударил пьянящий шепот: - Ты сможешь. Всего пара глотков - и станет легко, как никогда, моё солнце.       И пусть хотелось попросить, умолять остановиться, Он переступил этот страх, из последних сил припав к чашке, из-за чего рот заполнило густым железным вкусом и мягкостью молока. А потом железный привкус стал сильнее. Солнечный зайчик от лезвия мигнул и исчез в тот момент, когда нож с глухим натужным хлюпом вошел в растянутый живот, словно влитой.       Съеденное хлынуло наружу, стоило навалиться и, сжав рукоять, провести разрез до самого низа. Плоть не желала поддаваться, по виску Её покатилась капелька пота от натуги, а ноги сжались, удерживая коленями дрожащее метающееся тело до тех пор, пока поток полупереваренной еды не сменили вылезшие из отверстия петли бледного кишечника в пленках и редком жире. Её руки тряслись от усилий, а грудь - вздымалась, очерченная мокрой тканью, с торчащими горошинами сосков, пока Она не вздохнула, рвано и хрипло. И не выронила нож, дав окровавленным пальцам разжаться.       - Мой Бог... - Размазав багровое пятно по Его бледной щеке, она наклонилась к нему, прижимаясь к сведенной судорогой спине. Сжала пальцами шею, очерчивая по ней кровавое ожерелье из Его собственной крови.       Пока Он сам не захрипел, силясь вздохнуть сквозь давящий на кадык капкан Её рук. Последней милостью, которую Она подарила своему Богу, был застывший вдох, который так и не смог случиться. Какое-то время тело в Её руках ещё двигалось, по инерции, светя закатившимися, залитыми кровью глазами. Но это движение не было долгим, покуда не затихло вовсе, и лишь блестящие в разрезанном чреве внутренности ещё трепетали, не успев умереть окончательно. Она запустила туда пальцы - в горячее, щиплющее, мокрое, и слизала с них кровь, когда кишечник перестал сокращаться и широкими кольцами улёгся отдельно от всего остального, весь в кусочках еды и желудочном соке.       Подняв дрожащую руку, Она повернулась и улыбнулась Им, ища лица отца или матери. Эта кровь была куда дороже той девственной, что могла пролить Она, выбери путь обычного замужества. Но сегодня Её Бог подарил ей нечто большее, чем мог подарить кто-либо ещё.       Всего себя, полностью и абсолютно.