Handle With Care

Циклоны Бейкон-Хиллз разгромили Devenford Prep с 66 очками против 34. Сид Циклон не присутствовал, как было объявлено. Лиам злится, Дженна в ужасе, а оборотни реальны. Но все это имеет гораздо больше смысла, если рассказать об этом с самого начала. Итак. * Алек:   - Эй! хочешь поесть сегодня после игры? (12:52) - Я думаю о гамбургерах... или о чили-догах (12:53) Лиам:  - эй (13:07) - Я позвонил Дитону. ты не работаешь сегдня? (13:07) -перезвони мне, пожалуйста (13:10) -по крайней мере, я пойму, что с тобой всё в порядке (13:11) Дженна: -Привет дорогой. Ли не уверен, что ты сегодня ходил на работу. Мы обеспокоены, пожалуйста, позвони, как только получишь это сообщение. (13:19) * Дрожащие, мокрые волосы Тео прилипли ко лбу, глаза полупризраки, промокшая одежда свисает с его тела и он свернулся на берегу реки, когда приближается шериф Стилински.  На этот раз это не стук в окно, или, вы знаете, вы припарковались незаконно, верно, а вместо этого осторожные приближающиеся шаги, далекий, потрескивающий гул слов, сказанных по двусторонней полицейской рации, и...  — Господи. Тео? Мокрый мальчик на земле не отвечает.  — Ты в порядке, сынок? — хрипит вопросительный голос шерифа, но ответ заключается в том, что этот человек вообще спрашивает. Стилински делает еще один тяжелый шаг вперед в своих ботинках, сохраняя приличную дистанцию ​​между собой и химерой. — Что, черт возьми, с тобой случилось, малыш?  Это совсем не выглядит грубым или насмешливым. Взгляд шерифа Стилински скользит по заляпанным грязью ногтям Тео, заляпанному грязью лицу, мокрой одежде, виду погруженного в воду тела. Он обеспокоен.  Тео не замечает происходящего, не отводит взгляда от реки с тех пор, как почти час назад ему пришлось выбираться из нее, — эта кашеобразная земля, выстилающая кромку воды, и то, как она упорно заставляла его соскальзывать, заставляя его карабкаться по земле, а куски влажной почвы падали у него из-под кончиков пальцев.  Единственным признаком того, что химера услышала вопрос Стилински, является то, как он еще сильнее сжимается при словах, словно держит ответ внутри, не давая ему выскользнуть куда-нибудь. Обхватив руками колени, прижав их к груди, Тео выглядит меньше и менее угрожающим, чем шериф видел его с тех пор, как он был ребенком.  — Ты ранен? Это… связано со сверхъестественным? — Шериф Стилински понизил голос при втором вопросе, быстро оглядел пустой лес, словно ища какое-то объяснение мокрой, бездейственной химере перед ним.  Это так, но это не так. Тео приоткрывает рот — не настолько, чтобы шериф заметил, не настолько, чтобы заговорить — и стук его зубов, глухой, звенящий звук говорит: «Мне больно, но я жив». Полупроклятие, полумантра. Та же мысль пришла ему в голову, когда он впервые вышел из воды, плюхнувшись своим трясущимся телом на берег реки, слишком уставший, чтобы делать что-либо еще, поскольку холодная вода все еще сковывала его легкие. Мне больно, но я жив.  Мужчина вздыхает, тянется к рации и говорит в трубку: — Стилински к Пэрришу, едь сюда. — Где вы? — Я примерно в четверти мили к северу от машины, под мостом на главной тропе. Не возражаешь принести аварийное одеяло из багажника? Все одеяла.  * Следующие два часа он проводит в полицейском участке, не под стражей как таковой, но, во всяком случае, под пристальным наблюдением шерифа Стилински. Горячий душ, кружка кофе и одежда, одолженная Пэрришем — пара поношенных серых спортивных штанов, темно-синяя толстовка департамента, слегка свисающая с тела Тео, и он снова больше человек, чем призрак. Пока не может объяснить, что заставило его нырнуть; потому что это было то, что было отчаянным прыжком к чему-то, напоминающему искупление на дне реки.  Он не падает, как Тара. Падение, да. По крайней мере, понимает это правильно. Никогда не задумывался над тем фактом, что он обитает в теле восемнадцатилетней химеры, пытающейся успокоить свою совесть, чем в теле двенадцатилетней девочки, не знающей, что неожиданный спуск к воде внизу положит ей конец. Он не падает, как она.   — Ты уверен, что можешь вести машину?  Стилински за его спиной, его обветренное лицо нахмурилось. Ключи Тео свободно свисают с пальцев мужчины; Пэрриш пригнал его машину к участку, шериф и Тео ехали в патрульной машине.  Холодный, влажный комок одежды Тео после купания неподвижно покоится у него на коленях. Обувь — дело безнадежное, Тео шевелит пальцами ног и морщится от мокрого хлюпанья, которое они издают. Он кивает.  Его тело защищает себя даже тогда, когда этого не делает его мозг, руки инстинктивно прикрывают его голову, когда он падает к воде. Травма из-за применения грубой силы. Вода недостаточно глубока, чтобы он мог утонуть. Тео сейчас как минимум на ногу опережает Тару по сравнению с тем, что было тогда, и холодная вода заканчивается у его подбородка, когда он стоял в вертикальном положении. Нарушение дыхания.  Ему холодно. Тело сотрясала дрожь, возможно, не столько от воды, сколько от адреналина от прыжка с моста. Почти десятилетие траура. Тео холодно, но с ним все в порядке. Гипотермия. — Знаешь, — шериф Стилински садится на скамейку рядом с Тео, — Я помню, как мне позвонили в тот день.  И Тео пронзила боль, то же самое чувство, которое он испытал, когда понял, что переживет это. Потому что этот день настал сегодня, и шериф Стилински знает. Он знает.  — Я тогда еще был заместителем… Поэтому его ноги вяло дергаются против течения, ленивое напоминание о том, что он утопает, поскольку он учитывает свое тело и пытается определить местонахождение боли. Левая лодыжка, острая пульсация, которую вызывает каждый неуклюжий удар по воде, через сустав. И больно дышать, его грудная клетка, то, как он изворачивается при падении, половина его груди сталкивается со слоем камней под поверхностью. И кровь. Потому что Тео чувствует её запах, или, может быть, это металлический привкус на кончике языка, или, может быть, он замечает её в ржавом оттенке воды.   — Мне нужно знать, что это… Тео, посмотри на меня, сынок, — вздыхает Стилински, усталые голубые глаза отягощают глаза химеры. — Если я позволю тебе уйти, мне нужно знать, что с тобой все будет в порядке.  Взгляд Тео перемещается между ключами и шерифом, он взвешивает свои шансы схватить их и убраться к чертовой матери из полицейского участка, прежде чем его остановят.  — Так вот, я не видел, что произошло. Я не знаю, почему ты был на берегу реки и выглядел так, словно решил быстро искупаться, но…  Тео нужно уйти. Закусывает губу еще сильнее, ох, это кровь, чтобы заглушить болезненные стоны, когда он пинается и бьется к берегу реки, потому что Тео нужно выбраться из воды. Ему нужно исцелиться. Ему нужно сделать то, что она не смогла.  — Я в порядке. Я бы хотел пойти домой, — выпалил Тео, сглатывая стыд, сковывающий его горло. Когда они в последний раз были в такой ситуации? Где-то посреди ночи, на обочине дороги, та же рутина. — Я потом верну в участок вещи Пэрриша.  И, возможно, это спасает его, потому что это обещание, некое подтверждение будущего, в котором с Тео все в порядке, а шериф Стилински может притвориться, что он вышел не после чего-то гораздо более преднамеренного, чем падение с моста, потому что он не не знает, как утешить злого мальчика, оплакивающего убитую им сестру. Он пытается. Он делает по крайней мере это.  Стилински медленно кивает, кладет кольцо с ключами на ладонь Тео, прежде чем отступить назад, скрестив руки на груди. И вот его уход — настойчивые шаги, отягощенные чувством вины, пока голос шерифа не заставляет его остановиться. — Тео.   Беспокойство отразилось на лице шерифа, когда он глубоко вздохнул. — Пожалуйста, позаботься о себе, хорошо?  * — О, слава богу. Что это за одежда? Что-то… Дэвид обрывает себя, когда его руки обхватывают Тео, как будто он собирает мальчика обратно, крепко сжимая невидимые за десять лет открытые раны, пока они не сжимаются во что-то более управляемое. Ему не нужно знать, что побудило внезапный уход химеры, чтобы крепко обнимать тело, безвольно стоящее под его хваткой. — Ты в порядке? Ты... все мы, мы... Пауза, предложение замирает на языке доктора, как и предыдущее. Дэвид качает головой, вздыхает, глядя в отчаянно грустные глаза своего второго приемного ребенка, и пытается еще раз.  — Я пока не знаю, как это делать с тобой, — признается он. — Быть родительской фигурой, устанавливать правила. Ты был… на удивление уступчивым все это время, понимаешь? Лиам немного вихрь, склонен бросать вызов авторитетам даже в самых тривиальных вещах… — Но, — вырывается из задумчивости Дэвид, — Я имею в виду то, что произошло сегодня — ты ушел без предупреждения, отсутствие связи, возвращение домой через несколько часов — я понимаю, что какое-то время ты был один, и, вероятно, ты привык к этому, но этого больше не может происходить, Тео. Хорошо? Я имею в виду, твой телефон все еще был здесь, и мы тебе звонили. Мы не знали, если… — Я не ребенок.   Второе декабря. Ему уже давно не девять. Тео не уверен, откуда исходит агрессия — возможно, это остатки какого-то горя, оставшегося неудовлетворенным в глубине его костей. Зубы оскалены, всегда нервная собака в обороне. Думает, Я все еще пытаюсь назвать ту боль, которую испытываю; не будет думать о том, каково было восстанавливать собственную голень, когда она грозила вылезти из пятнистой плоти его ноги после падения, или о том, как он чувствовал себя одурманенным от боли и напряжения, когда кожа на его искалеченных локтях лениво срасталась.  Челюсть Дэвида громко щелкает, он смотрит на незнакомца перед собой.  — Это не так. Но от тебя ожидается соблюдение правил, которые мы установили в этом доме, — отвечает Дэвид, проводя рукой по лицу. — Я не знаю, что произошло сегодня, Тео. Я не знаю, почему ты солгал о том, что собираешься на работу, я не знаю, куда ты пропал на пять часов, и я не знаю, почему ты вернулся в другой одежде. Что я знаю, состоит в том, что ты ушел расстроенным и вернулся расстроенным. И я хочу помочь тебе в этом, но не смогу, если ты не поговоришь со мной.   Но Тео не может выразить словами то, как ветер проносился мимо его тела, когда он мчался по воздуху, конечности тряслись всего за несколько секунд, прежде чем он ударился о каменистое дно. Еще меньше может говорить о том, как он заставил свою сестру сделать то же самое в тот же день так давно. То, как он прикусил язык, спускаясь вниз, и то, как он делает это до сих пор.  — Прости, — выдыхает Тео. (беспрепятственно). И это означает, что разговор окончен, или, может быть, это означает, что мне не нужна твоя помощь, или, возможно, это просто извинения, но в любом случае это оставляет после себя тишину, наполненное вопросами. Тео сейчас может предложить только ответы без ответов.  — Хорошо, хм, — Дэвид смирился и смотрит на часы, — Мне нужно скоро отправиться в больницу. Я надеюсь, мы поговорим об этом позже. Дженна в школе готовит плакаты для игры, ты же собирался туда пойти, верно?  И это то, что он забыл в поисках прощения на дне реки. Обещание посреди ночи на мизинце, которое, должно быть, было чем-то большим, чем сонное обещание посмотреть, как по площадке перебрасывают мяч.  — Собирался, — говорит Тео. В прошедшем времени это все еще верно: Тео 1 декабря, 30 и 29 ноября, и каждый день до этого. То прошедшее время, когда Тео наверняка собирался на первый домашний баскетбольный матч Лиама, когда Тео удивит Лиама в качестве талисмана, хотя это все равно казалось стоящим сюрпризом. Тот наивный момент, когда Тео осмелился забыть свой прошлый грех.   — Хорошо. Хочешь прокатиться? Это по пути. Я знаю, что ты придешь раньше, но… Тео прерывает его, быстро покачивая головой. — Точно, — вздох. Сегодня было много таких, — Ну, хм, тебе следует связаться с Дженной, сообщить ей, что ты вернулся… Дэвид замолкает, еще раз смотрит на Тео: — Ты можешь позвонить мне, если тебе хоть что-нибудь понадобится, хорошо? Я имею в виду, в любое время.  Тео в лучшем случае сдержан, и это уловил мужчина; его попытки разглядеть источник расстройства химеры подобны попыткам заполнить картину пустым пространством.  — Ага.   И Дэвид оставляет Тео, желая не делать этого. А Тео остается матрешкой пустого дома внутри пустого дома. И он сидит там, на коврике перед дверью, потому что эту часть он не планировал. Думает, думает и думает, как мне это вытащить? Как мне удалить это горе из своих внутренностей? Как мне ослабить хватку на моем горле? Тео сидит на коврике перед дверью и плачет. О Таре, о боли, которая преследует его повсюду, о прощении, о том, что он забыл и бросил, о том, как он пропустил гребаный баскетбольный матч. Грубые и отчаянные рыдания, слишком долго сдерживаемые, вырвались из его горла.  Давайте не будем вспоминать об этом. * В этом сне он не вылезает. Есть трибуны и толпа, молча наблюдающая, как грязь скользит сквозь кончики его пальцев, как он цепляется за землю, которая отказывается его принять. Он колеблется в потоке, но это не тот танец, который они хотели увидеть (хлоп, хлоп, хлоп-хлоп-хлоп, так громко, что небо содрогается). В этом сне кладбища построены под водой, а Атлантида представляет собой могильник. В этом сне его легкие одновременно полны и пусты, и он делает это ради неё, а не для неё.  В этом конце, который не является концом, Тео будит рука, прижатая слишком близко к его груди, мягкое встряхивание. Он не окутан речным камышом и водорослями, а лежит под плюшевыми одеялами на диване в гостиной перед приглушенным телевизором. Его когтистые руки еще не коснулись твердой земли, а крепко обхватывают ветку дерева, которая больше напоминает запястье. Вода в его ушах не заглушит рев.  На самом деле, ничто не скрывает это, потому что это громко и интуитивно, и это... — Тео! Это запястье.  И, — Тео, стой! Нет воды, чтобы заглушить панический визг Дженны, и...  — Не делай ей больно.   Голос Лиама, полупредупреждение, полурев. Золотые глаза, прорезающие тусклый свет… — Т-Тео… милый? — ее дрожащий голос, его когти раскрываются.  В гостиной Дженна быстро высвобождает запястье из рук Тео. И делает шаг назад, шаг назад, шаг назад, пока не окажется ближе к прихожей, чем к любому из мальчиков. Лиам, наполовину обратившийся и трясущийся, с мерцающими, как светлячки, глазами, пока он царствует в своем обращении. Возможно, Тео следует сделать то же самое.  — Мам, подожди, я могу объяснить, — умоляет Лиам, бросая взгляд на Тео, который только глубже погружается в диван и собственный стыд. — Мы… мы можем объяснить, пожалуйста.  Шаг назад. Она не знает, что видела.  — Мама? Шаг назад, взявшись за перила лестницы. — Я… думаю, мне придется прилечь ненадолго, — отказывается Дженна с тонкой измученной улыбкой. Это был адский день от начала и до конца. Она поднимается по лестнице, дверь спальни захлопывается за ней, прежде чем Лиам успевает возразить.  — Она заперла дверь, — шепчет Лиам. — Боже мой, она заперла дверь. Моя мама думает, что я чертов монстр.   И Лиам — шаг вперед, шаг вперед, шаг вперед — пока он не оседает на диване рядом с Тео, а между ними стена одеял. Он говорит: — Я собирался на тебя разозлиться. Сегодня, возвращаясь с игры, которую мы, кстати, выиграли, я просто, всю поездку сюда на машине… все, о чем я мог думать, это то, как я злился на тебя за то, что ты сегодня исчез, за ​​то, что ты нарушил наше обещание. Сломанный голос говорит: — Прос… — Боже, остановись, не извиняйся, Тео, — прерывает бета, выдыхая через расширенные ноздри, — Я просто… я не знаю, что случилось с тобой сегодня, и это меня пугает. Ты в порядке? — Я только что напал на Дженну, — глухо отвечает он. — Ты должен злиться.   Лиам, качая головой, отвечает: — Моя мама в порядке, ты не причинил ей вреда. Она определенно сейчас боится нас обоих и, возможно, никогда больше не сможет посмотреть своему сыну в глаза, но «нападение» — это… резко. Тебе приснился очередной кошмар. Если бы я просто злился, это означало бы, что мне все равно. — О. — Итак, ты хочешь рассказать мне, что произошло сегодня? Или это очередной твой странный план с целью заставить меня сказать своим близким, что я оборотень? — спрашивает Лиам, на его губах играет улыбка, на которую не отвечают взаимностью.    И Тео не скажет, сегодня я упал с моста, или я думал, что это сработает, или я этого не хотел. Он не скажет, я действовал из страха, из горя, обычно набрасывался, но на этот раз решил вцепиться когтями себе в кишку. Он не скажет, я убил свою сестру и девять лет ощущал только ее недостаток. Сегодня я вспомнил об этом.  Вместо этого Тео сжимается и бормочет: — Моя сестра умерла сегодня — в этот, э-э, в этот день. Декабрь… Это море одеял раздвигается за считанные секунды, и Лиам преодолевает расстояние между ними двумя, бормоча: — О, Тео.  И это такое нежное, О, Тео, то, как бета легко обнимает Тео за плечи, притягивая его ближе, пока подбородок Лиама не упирается в голову химеры, это грозит заставить Тео снова согнуться, катарсис от честности по поводу своей боли.  — Я не знаю, Лиам, — признается он, демонстрируя свои открытые раны, — Я не знаю, в порядке ли я.  А Лиам просто вытягивает свой мизинец и переплетает его с мизинцем Тео, молчаливо обещая: «Я лично вытяну из тебя всю эту боль, если придется».  — Ты будешь в порядке. Мы оба исправим всё. Знай это. И на краткий миг второго декабря Тео ощущает не бремя горя, а его отсутствие. Деля кучу одеял, с опущенными глазами и дремлющий, переплетаясь конечностями с Лиамом в гостиной, он ощущает только отсутствие этого тяжёлого бремени.