Handle With Care

— Итак? — говорит Аида.  Это мягкое ожидание. Не несет в себе ни грызущего ногти напряжения, ни болезненного любопытства, которые Тео ожидал от нее. Что, конечно, имеет смысл. Это терапия, а не сплетничество. Все ещё.  В конце их последнего сеанса Тео добавил на прощание небрежную фразу:  — Если я случайно пропущу свой следующий прием, можете смело считать меня мертвым или тяжелораненым и найти нового клиента, который займет мое место. Он действительно имел это в виду. Даже подумывал сегодня опоздать просто ради драмы, чтобы увидеть, как страх сменяется облегчением, когда он войдёт в офис позже, чем ожидалось.  Но он не настолько жесток. И часовой сеанс — это уж слишком сжатый временной лимит, чтобы подвести итог тому, как его мир на короткое время заигрывал с возможностью полного и окончательного краха.  Плюс, Аида видела его дерьмо насквозь. В ответ сказала:  — На следующем сеансе, если хочешь, мы можем поговорить о твоей склонности легкомысленно относиться к собственному благополучию, как о защитном механизме.  Она так чертовски хороша. Тео уверен, что раньше его было сложнее читать, чем сейчас.  Он говорит: — Итак. Думаю, все кончено. Просыпаться со вкусом крови на языке, упреждающее поражение. Каждое взаимодействие нагружено молчаливыми прощаниями, невысказанная реальность того, что ты ходячая мишень. Быть ходячей сиреной и сверхбдительным. Задерживать дыхание.  Тео не будет наивен. Монро никогда не была концом-всея-всего для охотников. А у Бейкон-Хиллз есть талант вызывать новые угрозы из воздуха. За последние несколько лет он проглотил столько цинизма, что его артерии, вероятно, засорились им.  Но он может выдохнуть. Он может сделать хотя бы это.  — И… — Тео замолкает, — Я не знаю, что будет дальше.   Его жизнь была близорукой. Он перестал добавлять вещи в свой настенный календарь: тесты, сроки получения стипендий, школьные мероприятия, больше месяца назад. Не осознавал этого, пока они с Лиамом не вернулись домой из больницы, рассеянные и неуклюжие. Проснулся на следующее утро, пытаясь найти себе место на неделе, и обнаружил пустой отрезок дней, сложенных один за другим вместо обычного скрупулезного ежедневного перечисления всех обязанностей и важных событий. Не то чтобы он перестал планировать. Он думает, что планировал что-то худшее, может быть.  Лиам — как только он перестал походить на человеческую игольницу или на один из тех резиновых манекенов для баллистических испытаний — исправил это. Нацарапал красным маркером «ВЫПУСКНОЙ» за две недели вперед. Затем вернулся и обвел буквы черным, потому что цвет уже неактутален. Нацарапал «ВЫПУСК!!!» не на день, но и на всю неделю, на которую приходится выпускной. Написал более мелкими, более робкими буквами «Не погиб» под датой последней битвы.  У Тео еще много свободного места. Так много. Он не знает, что со всем этим делать.  — И каково это?   Сегодня утром, когда первые лучи солнца прочертили небо, Тео выскользнул из-под простыней, из-под рук Лиама, из-под тяжести месяцев избегания смерти и побежал. Мальчик-собака, мчащийся между толстыми стволами высоких пихт Дугласа, высунув язык между острыми зубами, пробуя утреннюю росу. Грязь скапливалась под его когтями. Он бежал. И его никто не преследовал. Никаких плохих воспоминаний, непримиримых чувств, выстрелов на его хвосте. Он остановился на смотровой площадке одной из троп. Потворствовал маленьким радостям. Солнце, теплый участок травы, стрекозы, жужжащие в воздухе, и за холмом город, который пытался, но не смог сделать из него труп.  Его разум — впервые за долгое время, в котором он не хотел бы признаться, — гостеприимен.   — Это облегчение. * Стая Макколла огромна. Скотт и разношерстная кучка подростков, которых Тео считал легко перебить по одному, с небольшим инакомыслием, разбросанным по рядам, были лишь внешним фасадом. Эта стая — лоскутное одеяло из людей, связанных в первую очередь Скоттом. Тео почти хочет встряхнуть себя прошлого за плечи и назвать гребаным идиотом за то, что он верил, что может их развалить. Но он этого не сделает. Потому что он собирается дать этому парню передышку. Он натерпелся достаточно дерьма.  Стая Тео. Не его по праву собственности, но его по принадлежности. Теперь они все могут более полно оценить довольную дрожь единения здесь, в гостиной Скотта, когда не кажется, что они в последний раз занимают одно и то же пространство. Ничего торжественного в пустых гробах. Занимают — это щадящее слово. Звучит слишком вежливо. Мелисса, вероятно, ворчала бы, что ее дом заполонили сверъестественные существа-оборотни-люди, если бы кто-нибудь мог услышать ее сквозь шум. Их голоса, объединенные вместе, — это своеобразной рев, каждый разговор накладывается на другой. И личное пространство бесполезно: все касаются друг друга, сверкая непривычными улыбками, пока их щеки не заболят от облегчения. Нить, связывающая их сегодня вечером — это надежда. В какой-то другой версии событий, Тео предполагает, что это могло бы быть горе.  На самом деле сейчас он больше всего тоскует по свободе передвижения.  — Какая-то репортерша с BCTV-1 связалась со мной, чтобы попросить об интервью. Думаю, она получила копию письма, которое мы разослали, — хвастается Алек своему маленькому треугольнику, состоящему из Тео и Кори, — Это полностью окупилось, потому что мое имя было указано первым.  Тео получил то же самое письмо. Что-то, что-то, «твоя вдохновляющая смелость», бла-бла, «хотелось бы пообщаться с тобой об этом опыте» и так далее. Он почти уверен, что все остальные участники письма тоже получили запрос на интервью. Но он позволит Алеку уцепиться за этот единственный момент собственной важности.  Кори спрашивает: — Ты собираешься это сделать? — Он хорошо изображает удивление. Тео замечает это только из-за понимающего взгляда, брошенного в его сторону.  — Ну, нет. Но только потому, что Мелисса сказала, что мне нельзя.   — Ни в коем случае. Твое лицо, транслируемое на каждом телевизионном экране в округе, было бы верным способом сделать тебя лёгкой мишенью для оставшихся охотников, — говорит Тео.  — Да, да. Точно, — закатывает глаза Алек, — Но несправедливо, что люди получают все почести и общественное обожание за свою храбрость.  — Кого это волнует? Пусть они хоть раз станут мишенями, — пожимает плечами Тео, оглядывая комнату.  Скотт сидит на краю дивана и болтает с Лиамом и Малией. На его губах играет слабая кривая улыбка, когда он обводит взглядом свою стаю. Когда они были детьми — Тео, Стайлз и Скотт — они играли в эту игру. Читатель мыслей. Все трое садились в детском спортивном комплексе, наблюдая за мониторами на краю игровой площадки и угадывая самые сокровенные мысли других присутствующих. Победителем становился тот, кто мог придумать самое нелепое предсказание, заставив их кататься по гальке, хватаясь за животы от смеха. Обычно побеждал Стайлз.  Здесь взгляд Скотта перемещается с одного человека на другого, не так, как будто он намеревается угадать, что у них на уме, а как будто он переполнен благодарностью за перспективу оказаться в комнате со столькими умами изначально. Умами, которые объединились во взаимном стремлении к миру. Он кивает, как будто он удовлетворен уровнем единения, извиняется и выскальзывает из комнаты в тишину кухни.  Тео следует за ним и останавливается совсем рядом с тем местом, где Скотт наполовину зарылся в холодильник.  — Дай угадаю. Ты думаешь… если бы твоей мамы не было здесь, ты бы открыл одну из тех бутылок аконитового ликера, которые ты тайно притащил домой.  Скотт оборачивается с банкой газировки в руке, захлопывая дверцу холодильника бедром. Удивление отражается на его лице и уступает место теплым воспоминаниям.  — Близко, — говорит он. Медленно и обдуманно, словно примеряя на себя детское воспоминание той игры, — А ты думаешь, сколько еще тебе придется терпеть нас всех в одной комнате, прежде чем ты сможешь сбежать. Губы Тео тянутся вверх: — Читатель мыслей.   Они затихают под шипение банки с газировкой. Зуд, какой-то остаток битвы, который гложет Тео. Занимая больше места в голове, чем он хотел бы признать.  — Ты сдался, — говорит он.  — Что?   — В заповеднике я тебя видел. Ты собирался пожертвовать собой. Из всех людей именно Монро, — поясняет Тео. Она воспользовалась хаосом. Все были заняты своими очагами войны вокруг заповедника, одни тела. Монро с пистолетом и метким выстрелом. Скотт, цель этой пули, — Если бы Лидия не вмешалась, это ты мог бы погибнуть.   Пэрриш забрал пистолет Монро, когда пыль осела. В нем было всего пять патронов. Она вступила в бой, полностью настроенная позволить своему ополчению сделать работу за нее. Специальные пули — смертельная смесь яда канимы и аконита, Тео служил испытательным манекеном. Это должно было быть смертельным выстрелом. Она оставит либо мессию, либо мученика.  Тео не удовлетворён смертью Монро. Он видел ее в операционной, ее страх. Перед ним. Перед такими людьми, как он. Перед миром, который слишком легко погружается в хаос и причиняет боль всем без разбора. Вместо этого он хотел бы, чтобы она поняла, что бороться нужно с чем-то большим, чем присутствие сверхъестественных зверей. Это готовность использовать это существование в погоне за личной славой. Все проигрывают из-за этого. Она проиграла. Волки, которые умерли, сражаясь за нее, проиграли. Ужасные Доктора проиграли. Все жертвы Зверя проиграли. И Тео. Он тоже. Так давно, но не смягченный временем и памятью, он проиграл.  Скотт ставит свою газировку и скрещивает руки на груди. Его пальцы на мгновение сжимают татуировку, опоясывающую его бицепс, а затем полностью опадают. Его запах становится дымным, приглушенным гневом.  — Я не сдался. Она хотела именно меня. Я подумал, может быть, если я просто… — он качает головой, отбрасывая признание, вертевшееся на кончике языка, — Моим приоритетом было… есть … спасение стаи. Так было всегда.  Тео хочет посмеяться над этим, но не делает этого. Нет равновесия, которое можно восстановить, пожертвовав жизнью. Он раньше так думал. Сердце за сердце. Отплатить за кучу зла безрассудным добром. Но жизнь не так проста. Люди умирают. Они оставляют призраков после себя. Всем становится хуже от этого. Это ужасно, и это самая старая история из книг.  — И ты думал, если позволишь ей победить, это будет иметь смысл? — спрашивает он.  — Речь шла не о том, чтобы позволить ей победить... — А о чём тогда?  Скотт замолкает. Он бы нёс всё это сам, если бы стая позволила ему. Бремя сохранения жизни людей. Как будто эта ответственность существует только для него и ни для кого другого. Тео знает, что он не облегчил жизнь Скотту, он тоже был проблемой. Он сожалеет об этом. За то, что позволил своим рукам напомнить Скотту, что единственная константа в его жизни — это то, что люди хотят отнять её у него.  Может быть, их всех искушает вера в то, что самое значимое, что они могут отдать — это их жизнь. Были времена, даже совсем недавно, когда собственное тело Тео казалось слишком тяжелым, чтобы его поддерживать. Искушение утонуть после многих лет, проведенных в состоянии едва удерживаемого подбородка над водой. Их существование не предлагает им спасательных жилетов. Тео думает о Лиаме, который подставил себя под лезвие, чтобы оно не затронуло Тео. Его грудь болит. Им всем не помешали бы уроки выживания. — Она хотела получить трофей. И хотя твой труп был бы отличным трофеем, это не значит, что она закончила играть в свою игру, — пожимает он плечами.  Тео прекрасно понимает, что он последний человек, от которого Скотту нужна подобная лекция. Скотт, вероятно, знает даже лучше него, что история — это кровь. Родословная — это кровь. Начало их историй — кровь. Никто из них не добрался сюда, в этот дом, в эту стаю, мирным путем. Они — потомки насилия. Природы. Воспитания. Выбирай что хочешь. В любом случае, это заложено в их образе жизни.  — Слишком много людей хотят видеть тебя мертвым, — продолжает Тео, слова нагружены всей незавершенностью их общей истории, — Не облегчай им задачу.  Здесь нет чистых выходов из ситуации. Через плечо Тео Скотт смотрит в гостиную, полную тех, кому его действия могли бы причинить боль и сопутствующий ущерб.  * Уже незрелый энтузиазм Тео к школьным танцам прорастает ногами и уходит при виде фиолетового бархатистого галстука-бабочки. Его способность сопротивляться желанию полностью сбежать из торгового центра уже висела на волоске после того, как дуэт Алека и Хейден заставил его сначала примерить самые безвкусные костюмы. Для «развлечения». Красный в клеточку. Блестящий темно-синий. Изумрудно-зеленый велюр. Они как дьявол и ангел на плечах Тео, только оба дьявола радостно сговариваются против него.  Лиаму повезло, что он пошел в универмаг на другой стороне торгового центра с Мейсоном и Кори. Тео почти уверен, что он оказался в проигрыше в этом плане «разделяй и властвуй».  А еще есть туфли, запонки, галстуки, бутоньерки и прочее дерьмо. Дэвид предложил свою кредитную карту, чтобы покрыть расходы. Сказал, что это будет подарком на ранний выпускной, что поначалу показалось слишком большим подарком. Но теперь Тео переосмысливает все это. Бесплатный костюм или нет, смущение — это не подарок. — Ладно, хватит. Я похож на гребаного владельца казино. В таком случае я пойду в футболке и пижамных штанах, — говорит Тео, вешая красный галстук-бабочку на вешалку с отклоненными костюмами возле своей примерочной. — Ты слишком тщеславен, чтобы куда-то ходить в пижаме, — парирует Хейден. На сухой взгляд Тео она добавляет, — Я имею в виду... нееееет, не сдавайся пока. Иначе это будет похоже на самый разочаровывающий эпизод в мире программы «Оденься к свадьбе». — Ну, это больше похоже на «К черту смокинг», на самом деле, — усмехается Алек.   — Я вас обоих ненавижу.   Больше всего он ненавидит то, что это выпускной бал для выпускников. То есть, остальная часть группы не будет присутствовать. И, по словам Хейден, даже несмотря на то, что билеты легко достать и, скорее всего, не будет реального соблюдения правила «только для выпускников и их спутниц»: — Знаешь, насколько дорогая официальная одежда? Никто не хочет платить за выпускной дважды, уж извини. Хейден вручает ему еще две вешалки — для чернильно-черного костюма и угольно-серой рубашки, и вталкивает его обратно в примерочную со словами: — Примерь. Думаю, это то, что надо. Тео не примеряет его. Вместо этого он садится на пуфик у большого, беспощадного зеркала в примерочной и кладет костюм себе на колени. В коридорах школы, после того как людям надоело рассказывать о волнении от почти смерти от рук своих родителей-охотников и напряженных разговорах, которые за этим последовали, болтовня о выпускном превратилась в заразную болезнь. Кого ты ведешь, что ты наденешь, на какую вечеринку ты пойдешь, ты слышал, что Самина отклонила предложение Майлза Каковича о выпускном после игры в софтбол? Им повезло, людям. Пули, оборотни и охотники для них все еще в новинку и захватывающе. О чем-то можно посплетничать, а потом отмести в сторону, чтобы освободить место для других важных событий.  Тео долго думал о логике выпускного, сформировал смутный набор ожиданий на основе информации, предоставленной в приглашении, которое было отправлено на дом. Ужин подается в банкетном зале в центре города: выбор из курицы, говядины или вегетарианского блюда дня; танцы проходят на большом открытом пространстве напротив столовой — темы нет, темы слишком неуклюжие; одна бесплатная фотосессия, затем все фотографии с последующих поездок на указанную фотостанцию ​​должны быть куплены на сайте фотографа; продлится с 7 вечера до полуночи, после чего все должны идти домой или спешить на афтерпати. Ему немного неловко признаться, что он провел час, просматривая страницы результатов поиска в Google по запросу «что такое выпускной?», пока Лиам храпел рядом с ним прошлой ночью. Тео построил много планов в своей жизни, как краткосрочных, так и долгосрочных, и ни один из них не включал в себя окончание средней школы или поход на школьные танцы.  Он очень старается быть человеком теперь, когда город принял его как монстра. Он не уверен, что у него это хорошо получается.  Праздный разговор Алека и Хейден возле примерочной прерывается новыми посетителями. Мейсон, Кори, Лиам и запах мягких крендельков и сырного соуса из фуд-корта. За дверью примерочной он слышит, как недовольный служащий напоминает группе, что еда в магазине запрещена. Мейсон и Кори извиняются, вежливые, как всегда.  Но, Лиам. Он проскальзывает в дверь примерочной с небольшой сумкой для покупок в руке и половиной мягкого кренделя, зажатого в зубах, и что-то вроде искаженного «как дела?» слетает с его губ. Он отрывает кусок кренделя и предлагает его Тео, но доедает, получив в ответ лишь слегка брезгливый взгляд. — Я не эксперт в этих костюмах, — говорит он, — Но мне кажется, их нужно носить, а не использовать как одеяло. — Смешно. Лиам бросает взгляд на его угрюмое выражение лица и спрашивает: — Ладно, кто умер?   И хотя до этого он не чувствовал себя особенно скорбным, Тео думает о том, как последний раз он надевал костюм на похороны бабушки, чье имя, лицо и удушающе любящие жесты он не помнит, и как Тара грозилась вытолкнуть его в переднюю часть церкви и закрыть в гробу с мумией, которую гробовщик сделал из их бабули, но затем Тара увидела открытый гроб собственными глазами и молчала весь остаток дня, словно смерть оскалила на нее зубы и прошептала: «Скоро увидимся». Так что, может быть, именно поэтому поход по магазинам для него — это обуза.  — О, подожди, — говорит Лиам, заставляя себя сесть на маленький пуфик рядом с Тео, — Я. Я тот, кто чуть не умер. Ради тебя. Вот почему ты собираешься взять меня на выпускной.   Его губы растянулись в улыбке, настолько далекой от обычной, что она меняет Тео. Он чувствует себя жалким в лучшем смысле. Как будто привязанность владеет им. Лиам и его глупая улыбка, и крошки кренделя на его футболке, и светлое желтое пятно сырного соуса на его подбородке, и его волнение перед выпускным. Это отвратительно. Все это.  Тео даже любит это. Любит его.  Он проводит большим пальцем по подбородку Лиама и говорит: — Ты собираешься продолжать говорить это вечно? — Зависит от того, — тянет Лиам. — Как долго это будет на тебе действовать?   Всегда. Наверное.  Вместо этого он говорит: — Убирайся. Мне нужно примерить костюм.  — Почему ты так долго? Я просто позволил Мейсону и Кори давать мне всякую всячину, пока они не решили, что я выгляжу умопомрачительно.  — Умопомрачительно?  Лиам пожимает плечами: — Их слова, не мои. Надень его, не то чтобы я раньше не видел как ты раздеваешься.  Щеки Тео не горят. Не горят. Это просто тесная примерочная и Лиам, и его мягкое дыхание с сырным соусом и крендельками, обдувающее его лицо, заставляет их согреваться. Только это.  С другой стороны примерочной Алек громко жалуется, как медленно все это происходит. У него нет твердой ноги, на которую можно было бы опереться. Это заняло бы вдвое меньше времени, если бы они потрудились дать ему достойные варианты с самого начала.  — Вон, — повторяет Тео.  — Подожди, подожди, я уйду, дай мне секунду, — он встает и роется в своей небольшой сумке для покупок, — Мейс сказал, что этот галстук не подойдет к моему костюму, но он был слишком крутым, чтобы его упустить, поэтому я купил его для тебя.  Лиам кидает его на колени Тео. Галстук матово-черный и в основном простой, но чуть ниже, где должен быть узел, есть небольшая вышивка двух борющихся друг с другом золотистоглазых волков: один мутно-серый, другой темного, свинцового оттенка, их красные губы растянуты в рычании, клыки выставлены напоказ.  * Лиам ковыряет в своей тарелке чуть теплую курицу пикката и гарнир из баклажанов с пармезаном, ковыряет вилкой остатки салата, политого итальянской заправкой, и одновременно общается с двумя товарищами по команде по лакроссу и их спутниками, которые решили разделить с ним и Тео обеденный стол.  Пока что выпускной вечер выглядит так: поесть, поболтать, больше разговоров с парнем рядом, посмотреть на других, посмотреть друг на друга, подумать о танцах, пожелать, чтобы в комнате было только вы вдвоём.  Тео плохо слушает. Еще хуже он вливается в разговор, выдавая только «мгм» и «ага».  На самом деле это вина Лиама.  Его волосы свободно зачесаны назад, хотя несколько прядей выбились из остальных, украшая лоб. Его костюм глубокого темно-синего цвета с черными лацканами. Под ним он носит плиссированную белую рубашку с блестящими черными пуговицами, идущими по всей длине, и черный галстук-бабочку. И как будто этого недостаточно, одеколон, который он носит, создает магнитное притяжение между носом Тео и шеей Лиама. Каждый взмах лопастей потолочного вентилятора в воздухе над ними посылает очередное облако бергамота-сандалового дерева-Лиама в его сторону.  Умопомрачительный — хорошее слово для этого.  Тео чувствует себя как влюбленный волк из тех серий Луни Тюнз. Весь голодный и желающий, язык высунут, глаза-сердечки. Он кусает губы, чтобы не сдаться. Это жалко. Ему приходится напоминать себе, что он тоже чертовски невероятен.  После того, как он оделся, до фотографий и всех этих непрекращающихся воркований Дженны и Дэвида между вспышками фотокамер, Тео был куском мяса. То есть, Лиам смотрел на него глазами, широко раскрытыми, как будто он голоден и у него жажда, которую нужно было утолить. В спальне Тео Лиам подошел ближе, обнял его за талию, пока Тео поправлял бутоньерку на лацкане, и прошептал:  — Полагаю, я никогда тебя на самом деле не спрашивал, но будет справедливо, если я отплачу тебе тем же. Хочешь пойти со мной на выпускной?  — Думаю, я смогу найти время в своем графике.  Здесь его глаза жадные и честные, имеют привычку блуждать в сторону Тео, даже когда его разговор направляется в другое место. Никакого напускного кокетства, которое большинство присутствующих пар используют в качестве направления для своих встреч в спальне после вечеринки или рандеву в арендованном гостиничном номере. Счастливые, похотливые, пресные и нормальные. Это почти то, чему можно позавидовать. Тео и Лиам потратили месяцы, убивая себя, чтобы попасть сюда. И это аккуратно: рука на бедре под столом, колени соприкасаются, медовые улыбки, приберегаемые друг для друга, но это видно. Маленькая победа.  Товарищ по команде № 1 — Зак или Зейн или Зззз, потому что каждый раз, когда он открывает свой гребаный рот, Тео вот-вот заснет, приглашает свою девушку на танец вскоре после того, как другая пара выскальзывает. Джули. Она старшеклассница в католической школе для девочек в соседнем городе; Тео помнит ее имя из-за ее интереса к его выбору галстука, как она задавалась вопросом, являются ли волки его любимыми животными, на что он сказал «что-то вроде того».  Рядом со стаканами воды у каждого из них по чашке пунша с полурасплавленным слоем радужного щербета сверху, который выглядит как пастельная тина. Лиам делает большой глоток, и он оставляет пенистые усы над губой. Он поднимает руку ко рту, как обычно, когда пытается вытереть остатки пунша, затем колеблется. Манеры берут верх. Он хватает салфетку и оставляет чистым рукав своего пиджака. Его взгляд устремляется к выходу, глаза задерживаются на танцполе через весь зал.  — Ладно, — говорит он, — Хочешь потанцевать?   * Эти двое едва успевают войти в бальный зал, прежде чем их со всех сторон встречают одноклассники. Получи несколько пуль за людей, которых ты едва знаешь, и внезапно все становятся твоими друзьями. Именно тогда Тео вспоминает те единственные разы, когда он добровольно посещал школьные мероприятия, он был одет как плюшевый, бордовый циклон. И единственный танец, который там был, был под мелодию Сид Циклон — хлоп, хлоп, хлопхлопхлоп. Его уверенность в себе иссякает.  Бальный зал залит мягким фиолетовым светом, с потолка свисает шелковистая белая ткань. Есть небольшая фотостанция с мерцающим световым фоном, металлическими лентами и аркой из фиолетовых и серебряных воздушных шаров, все это перед, казалось бы, скучающим фотографом, возящимся со своим штативом. Столы с тюлем и чайными свечами по центру выстраиваются вдоль стен комнаты. Проектор над танцполом рисует на лакированном дереве размытое изображение Сида, который ухмыляется, несмотря на то, что по нему топчутся ноги. Гости выпускного вечера толпятся по бальному залу, спотыкаясь о шлейфы платьев и спотыкаясь на каблуках. Везде нежный, сентиментальный дискомфорт.  Они сделали фото. Несколько, на самом деле. Все восхитительно неловкие. Фотограф предложил Тео дружески положить руку на плечо Лиама в дружеском жесте для первого снимка, а затем подавил вздох, когда рука постепенно опустилась вниз в ходе трех дополнительных фотографий — лопатки, поясница, талия. Он спросил, хотят ли они четвертую, как извинение за его предположение. Так что они пошли по полной программе. Грудь к спине, руки Тео на бедрах Лиама, руки Лиама покоятся на его. Такая штука, которая кричит о выпускном.  На окраинах комнаты толпятся завсегдатаи пуншевых чаш, бросающие неблагоприятные взгляды на качающуюся массу тел на танцполе, вероятно, пришедшие просто чтобы поставить галочку в списке своих школьных желаний, а не из-за признательности за хиты Top 40, учителей, ставших сопровождающими, одетых в официальные наряды, и неловкие медленные танцы. Слабый запах алкоголя, цепляющийся за дыхание учеников, не является незаметным. Тео задается вопросом, сколько людей протащили спиртное во флягах своих родителей, засунутых в клатч или засунутых в карман костюма, чтобы подлить себе спиртного и сделать эту ночь такой же веселой, какой ее показывают в фильмах.  Они стоят. Парят, на самом деле. Плечом к плечу, глаза не друг на друге, а на группах людей, разбросанных по полу. Поиск в Google не особо помогает в этой части. Запах Лиама — смутно цитрусовая смесь опасений и нервов. И, честно, Тео комфортнее было бы выглядеть мертвым, чем глупым.  Хотя, для того, кто чуть не умер, чтобы Тео отвёл его сюда, Лиам немного тусклый в плане энтузиазма. Но эти двое не наряжались просто для того, чтобы зафрендзонить друг друга в комнате, полной пар.  Это медленное движение, мизинец Тео находит мизинец Лиама. Их пальцы тихонько ударяются, дергаются, сцепляются вместе. Если бы Тео закрыл глаза прямо сейчас, он бы принял это чувство за дом.  Он идёт в толпу тел, и Лиам не отстает. Вблизи Тео видит серебристые блестки, рассыпанные по полу. Они прилипнут к их подошвам. Он, вероятно, никогда не перестанет находить их внутри своего пикапа. Они пытаются успокоиться, но то, что было оптимистичным, поп-треком, сменяется чем-то мягким, медленным и ритмичным. Можно было бы подумать, что будет постепенный переход к чему-то вроде этого.  Тео говорит: — Мы... — Эта песня такая... — Лиам обрывает себя, качает головой, — Извини. Говори.  — Я, э-э. Ничего. Просто... здесь.  Тео подходит ближе, и они меняют позу, более неестественно подражая всем парам и дружеским свиданиям вокруг них. Он надеется, что Лиам не слышит пугливого кролика в его сердцебиении за музыкой. Он надеется, что выглядит не так глупо, как себя чувствует. Но затем он задается вопросом, пойдет ли Лиам на выпускной в следующем году, и если да, то будет ли он танцевать медленный танец с кем-то другим, кроме Тео, с кем-то, кто в этом лучше. Надеется, что Лиам не пойдет, но потом чувствует себя эгоистичным и нелепым при этой мысли.  На дальней стороне бального зала лопается один из воздушных шаров в арке. Они вздрагивают, и оба поворачивают головы, инстинктивно и сверхбдительно.  — Я подумал, думал, что это… — Тео замолкает, смеясь. Наполовину облегчение, наполовину страх.  Ухмылка Лиама натянутая, кроткая. Слишком понимающая:   — Да, я тоже.   Есть нечто, что преследовало их в ту ночь, после войны. Что-то, что они оба чувствовали, но не хотели выражать словами из страха, что они вызовут что-то худшее. Сомнение. Оно заползло под одеяло, свернулось вокруг них и шептало им на ухо обещания «это еще не конец» по ночам. С тех пор недели прошли в затаивании дыхания, в ожидании худшего и в периодическом напоминании себе выдохнуть с облегчением. Может, это оно. Туфля. Но не одна, целая куча таких, которые шаркают по бальному залу, тщательно украшенному советом старшеклассников, и каждый шаг сокрушает скептицизм в пыль.  Переиграем. Они снова пробуют все это, как обычная пара, танцующая медленный танец. Лиам наступает Тео на ноги. Тео не остаётся в долгу. Самосознание оттаивает лишь наполовину, когда понимаешь, что все слишком заняты собой, чтобы заботиться о том, что делают эти двое. К тому времени, как они разобрались со своими телами, песня изменилась. Что-то приторно-радостное.  Тео говорит: — Мы в этом плане плохи, да?   Дайте им что-нибудь чудовищное. Дайте им лифт, изрешеченный выстрелами. Дайте им длинный коридор с горсткой людей, которые желают им смерти. Дайте им что-нибудь, что они могут уничтожить в унисон, и они будут хороши. То, как они чувствуют друг друга, было воспитано в них в неволе. Оно не совсем понимает, как вести себя здесь, окруженное гораздо более смирной, теплой привязанностью.  Улыбка Лиама становится более искренней:   — Самые худшие.   Тео понижает голос и спрашивает: — Для тебя это бойфрендская часть или оборотничаская часть?   Он не такой уж и тупой. Знает, что первый школьный выход Лиама в качестве невозмутимого оборотня в городе, освобожденном из-под нагнетания страха Монро, также случайно совпадает с его первым выходом, в котором он презентует Тео как свою пару.  Тео вспоминает, как за пределами дома, перед тем как они вдвоем ушли на танцы, их соседка — миссис Грили, которая проводит выходные, слоняясь по собственному переднему двору под предлогом обрезки кустов гортензии, когда на самом деле она просто подслушивает, что происходит в округе, назвала их обоих красавчиками и заметила, что их спутницы, должно быть, «очень везучие девушки». Они оба запнулись, проигнорировали вторую часть заявления и слабо пробормотали благодарности за первую.  — Возможно и то и другое.  Глаза Лиама блуждают. Финсток, прислонившийся к стене возле стола с закусками и очередной чашкой грязного радужного пунша и скудным предложением чипсов и соусов, тычет пальцем в его сторону, широко улыбается и сгибает кулак в большой палец вверх, словно он болеет за гол, а не за болезненную попытку нормального танца в старшей школе. Медленный танец с жесткой позой. Нерешительные руки попеременно то на плечах, то на талии.  — Определенно и то, и другое, — вздыхает он, — А ты? — Это танцы. В общем, — говорит Тео, — Я никогда не был на них раньше.   — Подожди. Никогда? Даже, когда... ты раньше был здесь? Он пытается представить себя в этом сценарии сколько-то лет назад. Не может. Есть вещи, которые невозможно подделать, и Тео считает, что энтузиазм по поводу чрезмерно преувеличенных школьных социальных функций, где процесс подготовки едва ли не дольше самого события, может быть одним из них. Нужно этого хотеть.  — Это были танцы, Лиам.  — Ладно, — кивает он, полный решимости, — Ну, полагаю, нам придется это изменить, верно?   Лиам отрекается от своего стыда и подходит ближе. Есть вещи и похуже, чем быть мальчиком-оборотнем, влюбленным в другого мальчика, который наполовину им является. Тео хочет этого. Неуклюжей сказки об этом. Их ленивое покачивание, больше объятия, чем танцы под песню, которая не подходит для этого. Лиам кладет голову на плечо Тео, и его дыхание скользит по его шее. Счастье — это форма сопротивления.  Им пришлось натворить кучу дел, чтобы попасть сюда, но никто об этом не узнает. Эти двое, керосин и коробка спичек. Совместимы в худшем смысле. Тео не может этого понять. Эта легкость с Лиамом. Но этот город полон необъяснимых вещей, и, возможно, они двое — просто продолжение этой традиции. И не все сломанные вещи непоправимы, иногда осколки и острые края объединяются, создавая красивую мозаику.  В заповеднике, до прибытия Монро и ее ополчения, среди людей в цепочке союзников ходили разговоры. Сплетни, на самом деле, потому что так делают люди, ожидая своей потенциальной гибели, они ходят вокруг да около важного дерьма, не говорят о нём. Тео подслушал, он не застрахован от любопытного соблазна школьных слухов. Судя по всему, Йен попросил Прию быть с ним на постоянной основе, и Прия подумала, что это «самая романтичная вещь на свете», но это было всего лишь прикрытием того факта, что Йен переспал с Оливией — лучшей подругой Прии, на прошлых выходных, и, возможно, согласие Прии также было прикрытием того факта, что она была влюблена в лучшего друга Йена — Нила гораздо дольше, и, послушайте, Тео не знает их фамилий и не сможет различить их лица в очереди, но он знает, что их любовный четырехугольник, который они устроили, — это, вероятно, самая человеческая чушь, которую он когда-либо слышал. И, возможно, каждый слепо пробирается по этому миру на ощупь и делает это ужасно, и именно поэтому это важно.  Тео и Лиам нормальные. Они здесь, вместе на выпускном после всего, и они такие чертовски нормальные.  Они танцуют 9 песен, прежде чем Лиам шепчет: — Ты хочешь уйти отсюда? — И это самое романтичное событие за всю эту ночь, честно говоря, — Не для того, чтобы сократить твои первые и последние школьные танцы или что-то в этом роде, — добавляет он.  — Нет, пожалуйста, давай, — фыркает Тео. — Ты избавишь меня от страданий.  — Афтерпати? — шепчет он.  У Лиама глаза, как словарное определение слова «желание», и Тео знает, что они уходят, но дом будет последним местом, где они окажутся. На следующую ночь после больницы, после того, как Монро умерла, а Лиам почти умер, Лиам вернулся домой с животом, полным швов, которые больше не находились на его коже. Он позволил Тео снять их. Нежные пальцы, выдергивающие нить из нетронутой кожи. Тео сбился со счета после восьмидесяти, но, возможно, «сбился» — неправильное слово, и больше похоже, что он решил позволить числам ускользнуть от него, потому что каждый оставшийся стежок напоминал ему о том, что он на самом деле почти потерял.  Тео чувствует себя таким же потерянным. Разделенный на миллион маленьких блестящих кусочков, блестки прилипли к подошвам их ботинок, когда они направляются к выходу. Сцепленные мизинцами, обходя их путь сквозь тела, не сказав ни слова, не извиняясь за свое присутствие. Он думает, что вся комната может повернуться и посмотреть, как они уходят, и ему будет все равно. Абсолютно.  * Они оба были слишком хорошо одеты для своего афтерпати в 7-Eleven за щедрой порцией стейков такитос, куриных крылышек, сларпи с голубой малиной и кислых скиттлз. В машине еда остается нетронутой, брошенной на переднем сиденье: сларпи тают и собираются в лужу в подстаканнике. Никого нет рядом, поэтому они сочтут это полуличной непристойностью. Окна запотели, обувь соскользнула, ремни и пуговицы расстегнуты, потные тела на заднем сиденье, сердца бьются неправильно, дикие отражения конечностей в зеркале заднего вида. Только они, на самом верхнем уровне парковки кинотеатра. Это момент, когда они становятся клише выпускного вечера. Лиам касается его, как будто он пытается выровнять кожу Тео более мягкими касаниями, отменить следы пальцев, которые могли касаться его с плохими намерениями. И, боже, это смертельно. Хватит быть жертвой плохих воспоминаний, напоминает себе Тео, он в лучшем состоянии, его тело не страдает.  Тео думает о том, чтобы сказать это тогда, когда Лиам будет теплым и тяжелым, прижавшийся к нему. Слова, которые Лиам не должен был произносить из-за своего мученичества. Его пальцы скользят по ложбинкам между ребрами Лиама и давят — не сильно, не настолько, чтобы причинить боль, но достаточно сильно, чтобы дать о себе знать, и они подходят друг другу. Они подходят, вот так просто. И Тео думает, что он действительно может это сказать. Слова вырываются у него из груди, набирают силу в горле, находят мужество на языке. Но телефон Лиама завибрировал, и он медленно, неохотно садится, смотрит на экран, затем смотрит мимо головы Тео в окно заднего сиденья и говорит: — Не злись, но я пригласил Мейсона. И Кори. И Хейден. И Алека.  — Ладно, — пожимает плечами Тео, раздвигает губы, чтобы спросить, почему Лиам ожидал, что он рассердится на это, но, затем: фары. Два ярких луча скользят по пандусу на верхний уровень парковки. Звук двигателя, — Подожди, ты пригласил их сюда? Проблема не столько в месте, сколько во времени. Они пахнут друг другом. Отвратительно. Это Мейсон и Кори должны носить титул Самой раздражающе ласковой парочки. И Тео с Лиамом скорее раздеты, чем нет. Было бы неплохо предупредить.  Машина приближается, заливая салон пикапа белым светом. Лиам поднимает руку, чтобы помахать, но его останавливает Тео, который тянет его под окно и выводит из поля зрения машины, пока она не проедет мимо. — Одежда, Лиам.   — О. Точно, — говорит он, хотя он и не спешит одеваться, не спешит как Тео, — И да, сюда, потому что мои родители дома, и я подумал, что было бы странно устраивать вечеринку, пока они... — Вечеринка? Это четверо наших друзей, которые приходят достаточно часто, чтобы платить за аренду. Это обычный вечер четверга, — фыркает Тео. Он затягивает ремень, наклоняется к полу и слепо ищет свои туфли. Надевает их только для того, чтобы с опозданием понять, что на нем только один носок. — Точно, — смягчается Лиам, — Но всё же... — Может, хочешь натянуть штаны на свою задницу?  Лиам подчиняется и надевает ещё и рубашку.  — Зак пригласил нас на свою вечеринку, не то чтобы ты нас слушал, но... — Ты неправильно застегиваешь, — прерывает Тео, дергая подбородком в сторону талии Лиама. Края рубашки дико неровные; он пропустил несколько пуговиц.  Лиам закатывает глаза и расстегивает рубашку, но не удосуживается начать сначала. Он хватает пиджак, брошенный через центральную консоль, и надевает его на руку, продолжая, — Но, в любом случае... — Это мой пиджак, — говорит Тео. Машина, полная незваных гостей, паркуется на дальней стороне здания. Мило с их стороны предоставить немного личного пространства. Его взгляд снова метнулся к Лиаму, — О чем ты говорил? Лиам снимает пиджак и передает его Тео. Он поднимает свой с коврика на полу. Рукава костюма усеяны блестками. Его галстук-бабочка засунут в карман, и он, вероятно, скорее разделся бы снова, чем надел бы её снова. И галстук Тео. Ну. Тео пытается, но в машине темно, а зеркало заднего вида слишком маленькое, чтобы много видеть, и он никогда не был хорош в этом процессе, и он думает, что на самом деле надел галстук только потому, что Лиам хотел, чтобы он это сделал, поэтому, когда его пальцы неуклюже принялись обматывать его вокруг шеи в этот раз, он сдается. Позволяет свободным концам свисать на грудь и считает, что этого достаточно.  — Но я решил, что тебе уже надоело с ним тусоваться. Казалось, ты хочешь воткнуть вилку себе в глаз, когда он разговаривал.  Глаза Тео устремлены в зеркало заднего вида. Он разглаживает складки на рубашке, поправляет пиджак, расчесывает волосы пальцами. Нарцисс, пытающийся сделать свое отражение менее растрепанным. Лиам может выглядеть распутным.  Он переводит взгляд на Лиама, широко и честно улыбается: — Я подумывал об этом. Двери машины открываются и закрываются с другой стороны здания. Раздаются шаги. Тео хватает пакет с жирной дрянью, остывшей на переднем сиденье, а Лиам хватает растаявшие сларпи. Они вылезают в ночь и принимают позы безразличия.  Алек первый, кто до них добирается. Шагает вперед с приветствием на губах, затем останавливается, прищурившись: перескакивает с лица Тео на его костюм, на сумку из 7-Eleven в руке, на Лиама, на его… своего рода костюм, который на самом деле превратился в расстегнутую рубашку, мятый пиджак и брюки с раздавленной бутоньеркой, без ремня, туфли надеты только наполовину, каблуки загнуты под ступню, на сларпи в каждой руке, нос Алека поднят кверху. Поза настолько собачья, что Тео почти насмехается над ним, но вместо этого Алек издает долгий стон.  — Вы, ребята, такие отвратительные, — а затем, — Дайте мне одно куриное крылышко.  Остальные присоединяются к ним. Мейсон держит большой пакет в одной руке и Bluetooth-колонку в другой. Хейден и Кори следуют за ним с оранжевыми и розовыми неоновыми светящимися палочками, обмотанными вокруг их шей и запястий в качестве украшений. Мейсон говорит вместо приветствия, переводя взгляд с одного на другого: — Давайте, выкладывайте. Как прошел выпускной?   Лиам делает долгий, медленный глоток из своего сларпи. Он крутит соломинку в голубой жиже, встряхивает чашку, как будто это больше, чем просто разбавленный сироп, — Это было... круто.  На слове «круто» его голос становится выше, и это звучит скорее как вопрос, чем как ответ.  — Я думаю, что мистер Уитти явился пьяным на дежурство.  — И там был пунш, — добавляет Тео. Лиам кивает: — О, да, много пунша. С мороженым сверху или чем-то вроде того.   — Шербетом, — поправляет Тео. Он откусывает кусок стейка такито, чтобы занять рот чем-то, кроме как говорить всякую чушь. Внутри такито серовато-коричневая застывшая каша из тягучего «стейка» и американского сыра. Он не откусывает второй кусок. Алек лезет в сумку за новой едой, и Тео полностью отдает ее ему.  — Шербет, верно.   — Так что, по сути, вы говорите, что... ничего не произошло, — предполагает Хейден, не впечатленная. Вероятно, это разочаровывает после того, как на протяжении часа она слушала нытье и стенания Тео по поводу костюмов.  Алек, с набитым ртом холодного куриного филе, вмешивается: — Звучит скучно.   — Скучно? Нет, ни в коем случае, — говорит Лиам. Еще один долгий глоток, — Мы, эм, ели. Мы танцевали. Фотографировались. Ну, знаешь, всякие выпускные штучки.   И Лиам прав. Еще немного подробностей, и они окажутся на грани сентиментальности. Тео не будет говорить о том, как мягкое освещение банкетного зала заставило глаза Лиама наполниться слезами, как даже он на мгновение был вовлечен в восторженный трепет школьных вех, и не будет поэтизировать о том, что он и Лиам были единственными двумя людьми в комнате, единственными двумя людьми во всем мире.  — Да, я уверен, — ухмыляется Мейсон, самодовольный и знающий, бросая выразительный взгляд на наряд Лиама, — Всякие выпускные штучки, ага.   Лиам смущается. Он стягивает расстегнутые стороны рубашки вместе, одна поверх другой, как халат. Бесполезно. Ветер снова раскрывает ее на части.  — Честно говоря, деньги, потраченные на еду и банкетный зал вместо спортзала, можно было бы вложить в базовую школьную безопасность, — говорит Тео, — Это было бы нормально.  — Старшая школа Бейкон-Хиллз? Безопасность? Невозможно, — фыркает Хейден, — Единственная причина, по которой их показатели поступления в колледж стабильны — это ужасающее количество студентов из каждого выпускного класса, которые либо исчезают, либо умирают до конца года. А все оставшиеся делают ставку на колледж как на свой билет отсюда.   — Мрачно, — морщится Лиам.  Кори говорит: — Но это правда.   Тео дергает подбородком в сторону Мейсона. Говорит: — Что в сумке?   Мейсон приседает и достает работающий на батарейках диско-шар, усеянный радужными светодиодными огнями, мини-стробоскоп, пачку уже разорванных светящихся палочек, горсть предварительно надутых мини-шаров, которые разлетаются во все стороны, как только их вытаскивают из пакета, пакет электрических чайных свечей и «танцпол», который, как уверен Тео, представляет собой просто пластиковую скатерть с неоновым клетчатым принтом. — Украшения. Каждому афтерпати нужны украшения, верно? Или алкоголь, но у нас этого нет, так что украшения.  Он передает предметы Хейден, Кори забирает колонку Мейсона и претендует на музыкальные привилегии, Алек остаётся со своим авторитетным самообладанием, и они отправляются украшать свой тихий уголок пустой парковки, словно маленькие рабочие пчелки. Мейсон встает, лишь слегка извиняясь. Он пожимает плечами. — Оказывается, в будние дни не так много магазинов, где можно купить товары для вечеринок, которые работают так поздно вечером, — говорит он. Конечный результат во многом соответствует тому, чего можно было бы ожидать от небольшого количества дешевых неоновых декораций для вечеринок, разбросанных по непреднамеренно брутальной архитектуре парковки кинотеатра. Диско-шар освещает пространство радиусом около шести футов вращающимися точками размытого радужного света, а чайные свечи мерцают теплым желтым светом в темных местах, куда диско-шар не может добраться. Стробоскоп — это бельмо на глазу, которое они выключают после пяти минут непрерывного мигания. Светящиеся палочки, которые не оказываются намотаны на их запястья, шеи, лодыжки, талии, цепочки из них, соединенные для создания светящихся неоновых нимбов на их головах, оказываются на земле, потрескивая под их ногами и освещая бетон. И поскольку Мейсон настаивает на том, чтобы они использовали купленный им танцпол, Кори включает музыку, чтобы сделать идею танцев на крыше почти пустого парковочного гаража кинотеатра более приемлемой.  Он говорит: — Извините, я просто добавил несколько песен из плейлиста выпускного вечера случайного человека. Я не знаю, что это за песня.   Но никто её не пропускает. Никто её не выключает. Никто ничего не меняет. Некое молчаливое коллективное соглашение сбросить то, что они знают, и танцевать в незнакомом ритме. Люди всегда говорят, что то, чего вы не знаете, не может причинить вам вреда, и, возможно, это на самом деле означает, что их мир был построен из рубцовой ткани, струпьев и узнаваемой опасности, но на этот короткий, чуждый момент, они могут чувствовать себя безупречными в этом городе, известном волками и тем, что их убивает. Никто не ходит все время в огнеупорной одежде. Иногда нужно смириться с возможностью катастрофы и все равно жить. Вот как они выживают. Неэлегантно круша худшее под ногами и делая из этого что-то светлое. Мило.  Тео снимает крышку со своего сларпи и наклоняет стакан к губам, чтобы проглотить остатки, но синяя жижа, которая не попадает в его рот, переливается через край и стекает по подбородку, шее, скапливается на ключицах и смачивает ткань его рубашки. Лиам быстро берет на себя обязанности по уборке: его теплый рот бродит по шее Тео. Это чертовски мерзко и, несомненно, оставит липкий след из слюней и сиропа, и Тео пытается сообщить об этом, но он чувствует, как Лиам расплывается в улыбке на его коже, и его слова сворачиваются в низкий, довольный рокот. И он откидывает подбородок назад. И его горло принадлежит Лиаму.  Они расцепляются только тогда, когда Лиам бросает свой пиджак в багажник Тео. Он хватает оба конца галстука, безвольно свисающего с груди Тео, чтобы притянуть его ближе. Он спрашивает: — Как думаешь, выдержишь один медленный танец?   Тео закатывает глаза, но даже это движение кажется немного мечтательным и потрясенным: — Выверни мне руку, почему бы тебе этого не сделать.   — Не обязательно, — говорит Лиам, обнимая Тео за талию, — Ты, наверное, сделаешь это сам ради меня.  — Ты хочешь сказать, что я сражён тобой наповал, Данбар?  — Не так уж и далеко от правды.  Они здесь свободнее. Меньше глаз. Пластиковый брезент танцпола шуршит под их ногами. Они наступают на чайную свечу, и она трескается и разлетается на части. Затем на светящуюся палочку, но она просто начинает светится ярче. Кори, Мейсон, Хейден, Алек — все они тела на орбите вокруг них, врываясь в их поле зрения, но не делая ничего, чтобы отвлечь их внимание. Кто-то говорит умилительное «ооооу», и Тео показывает им средний палец за спиной Лиама.  Тео провел большую часть средней школы, изучая новые способы причинить боль. Испачкал кровью больше мест в этом городе, чем подарил улыбок. Он задается вопросом, насколько меньше он боролся бы с добротой, если бы знал, что мир смягчится для него со временем. Он хочет больше этого. Крыши и незрелищные танцы и неловкие фотосессии и Лиам. Боится, что уже слишком поздно быть жадным.  — Подожди, боже мой, — вмешивается Мейсон, — Я почти забыл об этой штуке.  — Чувак. Иди и возьми их, — призывает Алек.  Лиам вытягивает шею в их сторону, но Мейсон уже помчался к машине. Он спрашивает: — Какие штуки?  — Штуки, — повторяет Хейден загадочно и нетерпеливо, — Увидишь.  Мейсон возвращается с охапкой хлама, но говорит Тео и Лиаму отвернуться и закрыть глаза, прежде чем он подойдет достаточно близко, чтобы они поняли, что это такое. Они подчиняются. Через несколько секунд, прерываемых звуками группы, копающейся в том, что они скрывают, Мейсон прочищает горло. Они оборачиваются. Хейден, Алек и Мейсон что-то спрятали за спинами, пока Кори заряжал пленку в мгновенную камеру, которую Мейсон принес из машины.   — Мы решили, что сегодня вечером нам представится редкая возможность унизить, э-э, я имею в виду, поздравить вас обоих, — говорит Мейсон, покачиваясь на каблуках, — Поэтому мы взяли на себя смелость объявить вас… королями выпускного бала. Королями выпускного?   Пауза, гримаса.  — Эх. В моей голове это звучало лучше. Ну, ладно, фанфары.   Мейсон надевает на каждого из них огромные бумажные короны. Хейден и Алек подходят и предлагают им обоим пластиковый трофей в форме падающей звезды, покрытый золотой краской, которая осыпается под их ногтями. Воспользовавшись моментом чистого замешательства Тео и Лиама, они накидывают на плечи соответствующие розовые перьевые пояса. Спереди сверкающим фиолетовым курсивом написано С днём рождения, принцесса. Хотя на каждом поясе «С днём рождения» зачеркнуто и заменено на «С выпускным» толстыми черными буквами, которые пахнут свежим маркером. Они приветствуют их, что на самом деле представляет собой лишь жидкие аплодисменты и несколько разрозненных волчьих свистов.  — На этих коронках написано Burger King, — отмечает Тео.  Кори пожимает плечами, поднося камеру к лицу: — Единственным другим вариантом были бы пушистые розовые тиары принцесс, которые продавались в долларовом магазине. Скажите «сыр».  — По крайней мере, они бы совпали с поясами, — шутит Лиам, прежде чем повернуться с ухмылкой к объективу камеры. Вспышка. Лиам прикладывается к щеке Тео, как полный придурок, которым он и является. Кори кладет фотографию на землю для проявки, делает другую. Вспышка. Тео гордо поднимает свой трофей, заслоняя лицо Лиама. Кори кладет вторую фотографию рядом с первой, снова подносит камеру к глазу. Вспышка. Корона Тео сползла ему на глаза, и Лиам использует минутную слепоту, чтобы снять свою собственную ленту и обернуть ее вокруг шеи Тео, как удавку.  Где-то на этаже под ними грохочет машина, и они все останавливаются, словно забыли, что эта крыша им не принадлежит. Но они стряхивают смущение и снова деградируют. Все они делят остатки куриных крылышек, стейков такитос и кислых скиттлз, потому что никто не принес ни еды, ни напитков, а Хейден вслух размышляет, стоит ли ей сбегать за закусками и действительно ли винный магазин в двух кварталах к югу проверяет несовершеннолетних, потому что даже если они не могут напиться, все равно приятно притворяться пьяными. А Мейсон встревожен скудными украшениями для вечеринки, но Кори и Лиам говорят ему, что это нормально, потому что гараж — это дерьмовое, неидеальное место для вечеринки после вечеринки, так что, может, это даже лучше.  Алек отцепляется от остальных, подкрадывается и щелкает по краю короны Тео.  — Воссоздаешь свое первое свидание после выпускного? — говорит он, — Где-то под этим твоим холодным панцирем... — Панцирем?   — Да. Как у жука, — объясняет Алек, словно это самое интуитивное сравнение в мире. Но у Тео выживаемость таракана, так что, возможно, он в чем-то прав, — Как скажешь. Я говорил, что под этим панцирем… скрывается романтик. Тео не согласен с этим утверждением: — Ни за что. Забери свои слова обратно, ты, придурок, это ложь.   Алек громко смеется, а когда его полушаг назад заставляет его споткнуться о кучу светящихся палочек, Тео чувствует себя должным образом оправданным. Но Алек смягчается. Говорит: — Нет, но правда. Я рад это видеть. Ты выглядишь счастливым, приятель.  Это тот тип честности, который душит. Он тихо благодарит в ответ, но его голос звучит хрипло и смущенно. Он вынужден отвести взгляд, метнув его за выступ парковки. Отсюда Бейкон-Хиллз почти прекрасен.  — Я счастлив, — говорит он.  Когда Тео сбрасывает пиджак, чтобы бросить его в багажник к пиджаку Лиама, он укалывает большой палец о булавку бутоньерки — маленькую розу, окрашенную в темно-синий цвет, лепестки которой за ночь высохли и стали ломкими, но сейчас ему ничто не могло навредить. Лиам бродит рядом, увлекая его в очередной неуклюжий шаг медленного танца, он король выпускного на крыше, и ничто не может навредить ему. Их тела сливаются воедино, чтобы компенсировать все будущее расстояние. Руки Лиама располагаются под его рубашкой, пальцы выжигают тепло на его талии. Тео чувствует это в своих внутренностях. Конвульсивный ужас. Эта штука, которая начинается на букву «Л» и подходит им как перчатка. Он уничтожен радостью, шагает по воздуху.  Улыбка Лиама распахивается настежь: губы, зубы и язык окрашены так же синюшно, как и сброшенная бутоньерка Тео. Он говорит:  — Я люблю тебя. И Тео шепчет ему в губы: — Я знаю. Лиам, неудовлетворенный ответом, повторяет это снова, и Тео верит ему. И все его тело — эхо его чувств.  — Я тоже тебя люблю.  Музыка останавливается, окутывая крышу внезапной тишиной. Это сделал Кори. Он переключился на камеру, чтобы снять на видео, как они раскачиваются взад-вперед на фоне сонного городского пейзажа за их плечом. Он извиняется, но Тео не думает, что ему это нужно. Голова Лиама покоится на изгибе его шеи, пальцы лениво обводят вышитых волков на галстуке Тео. Некоторые мгновения тишины лучше не нарушать.  * Концовки не требуют разрешения. Они просто случаются. Солнечным, ярким, скучным утром четверга, когда шли занятия с 9 по 11 классы, Тео вошел в актовый зал школы Бейкон-Хиллз, отстав от вялой очереди других старшеклассников, чтобы забрать свою шапочку и мантию, вернулся к своему пикапу с выпускным нарядом, перекинутым через руку, и уехал. Никакой суеты. Никаких размышлений. Он ушел и не подумал тогда, что это, вероятно, его последний раз, когда он ходит по коридорам, пока не вернется домой, растянувшись на своей кровати. И затем, когда он все-таки подумал об этом, он пошарил в груди в поисках грусти, но ничего не нашел, поэтому перевернулся и вместо этого снова заснул.  Выпускной был настоящим прощанием. Тео, один из многих в море бордовых мантий, занимающих ряды складных стульев во дворе. Одна долгая, скучная церемония, не прерываемая личной трагедией или сверхъестественной катастрофой. Тео был поддержан аплодисментами. И, обычно, быть вторым лучшим вызвало бы у него комплекс, но он будет винить в этой позиции все проблемы, которые ему пришлось предотвратить в этом году. Он отказался от выступления, потому что ему нечего было сказать, кроме как «спасибо, черт возьми, что все закончилось». Провел почти два часа, вполуха слушая ораторов класса, мысленно подсчитывая, сколько студентов спотыкалось на сцене по пути за своими дипломами, делая случайные суждения о характере, основываясь на выборе дизайна кепки его одноклассниками — его была простой — и возмущаясь mp3-аудио Pomp and Circumstance, проигрываемым через ту же акустическую систему, что использовалась на выпускном. Они переместили свои кисточки с правой стороны полей на левую, подбросили свои шапочки в воздух, и связь между юностью и взрослостью была разорвана. Двор был полон счастливых семей, повсюду вокруг него раздавались отголоски «Улыбнись! Раз, два, три…».  Он вернулся домой с уставшим от улыбки лицом и раздражающе сентиментальным. Но эта выпускная вечеринка, которую Дженна, Дэвид, Лиам и стая настояли устроить ему, это просто одно огромное публичное проявление чувств. Тео был бы не против доставки пиццы и киносеанса. Он убежден, что эти люди одержимы идеей раздавить его к чертовой матери.  Крис Арджент добровольно предоставил свой дом, это является самой странной его частью. Он и Тео, они понимают друг друга, но не особенно близки. Не слишком близки для проведения выпускного вечера. Тем не менее, его гостиная была поглощена оттенками цветов Калтеха. Оранжевые и белые шары, салфетки, тарелки, скатерти, торт. Тео подумал бы, что это вечеринка в стиле кремового мороженого, если бы не распечатанный на стене в качестве фона постер с изображением Бобра Калтеха. — Больше никаких фотографий. Никогда. Я и так был достаточно атакован камерами, — ворчит Тео, позволяя своему лицу расслабиться, избавляясь от вечной ухмылки, готовой к съемкам, — За последний месяц меня фотографировали больше, чем за всю мою жизнь.   Лиам облизывает ложку от оранжево-белой глазури со второго куска торта. Говорит: — Ты не ошибаешься. Я почти уверен, что мама подумывает убрать мои детские фотографии в гостиной, чтобы заменить их твоими фотографиями с выпускного, получения диплома и колледжа.   — Это был мой план с самого начала. Следующее в моем списке — лишить тебя наследства... — Извините, я мог бы на минутку привлечь всеобщее внимание», — просит Крис. Группа замолкает, и шериф Стилински вместе с незнакомой женщиной в деловом костюме — от нее пахнет оборотнем, поэтому он предполагает, что они в безопасной компании, присоединяются к нему в передней части гостиной.  Лиам вытаскивает Тео из угла, тащит его вперед. Головы поворачиваются. Улыбки, нарисованные на лицах всех, заставляют его нервничать. Не те улыбки типа «мы так рады за тебя», а те, типа «мы знаем, что происходит, а ты нет». Неопределенность заставляет его нервы зудеть. У него не очень хорошая репутация в групповых встречах, где он лишний. Ничего не подозревающий.  — Лиам, что это... На него шикают. Затем, более мягко: — Просто слушай.  — Моя дочь Эллисон начала составлять эссе для поступления в колледж еще до того, как закончила первый класс средней школы. У нее был план. У нее были мечты, которые намного превосходили мои надежды на нее, — Крис делает паузу. Его взгляд останавливается на царапине на носке ботинка, затем он снова поднимается, чтобы встретиться с лицами перед ним, — Но она отдала свою жизнь, защищая людей, которых любила. И я знаю, если бы ей дали второй шанс, она бы сделала это снова.  Наступает одна большая, торжественная тишина, которая поглощает всю комнату.  — За годы, прошедшие с ее кончины, я хотел увековечить память Эллисон и ее мечты так, чтобы она это оценила, — говорит он, — Семейный бизнес долгое время был предметом спора между нами, но она привила ему кодекс, по которому жила и умерла. Мы защищаем тех, кто не может защитить себя сам. Голос Арджента становится влажным, и Тео не может его слушать. В ушах звенит.  Он не знал Эллисон в том смысле, который имел значение. Только в ретроспективе. Она была именем в файле. Она была слабым местом, чтобы добраться до Скотта. Она была тем человеком, который хотел бы защитить стаю от Тео.  — Тем не менее, Тео, если можно, выйди вперед, пожалуйста, — продолжает Крис, — Argent Arms International в партнерстве с городским советом Бейкон-Хиллз и департаментом шерифа создала Фонд стипендий памяти Эллисон Арджент для выпускников старших классов, которые демонстрируют согласованные усилия по защите благополучия своего сообщества и тех, кто в нем находится. И для нас большая честь вручить тебе первую награду.  Аплодисменты. Громкие аплодисменты и полная комната людей, собравшихся здесь с намерением убедиться, что его календарь продлится дольше лета. Он идёт вперед на автопилоте с головой, полной белого шума. Председатель городского совета пожимает ему руку. Шериф Стилински хлопает его по плечу и сжимает. Крис Арджент вручает ему толстый, увесистый кусок картона с золотыми украшениями, печатями и словами, но глаза Тео слишком размыты, чтобы прочитать надписи. Арджент дает ему один твердый, многозначительный кивок. И люди хлопают. Он думает, что его рот говорит «спасибо», но его голова имеет в виду «вы уверены?» Еще одна фотография. Неискренняя улыбка, которая режет его щеки, как нож. Что-то внутри него рушится.  Тео садится и съедает еще один кусок торта, запивая приторно-сладкий сливочный крем еще более сладкой апельсиновой газировкой, он касается большим пальцем места, где на стипендии напечатано его имя, и нерешительно принимает поздравления, и наматывает на палец ленточку от оранжевого шарика, пока он не становится фиолетовым от недостатка кровообращения, а все вокруг кажется ему далеким и призрачным.  Крис Арджент устраивается рядом с ним на диване. Он не разговаривает, но он такой тихий, подталкивает и выжидает, поэтому Тео выпаливает: — Я ценю это. Правда. Но... и я имею в виду, при всем уважении, из всех здесь, я не думаю, что я... — он запинается на словах, пытаясь переформулировать их во что-то менее неблагодарное, — Должны были быть лучшие кандидаты. Скотт, вероятно, был бы... — Это Скотт выдвинул твою кандидатуру.   Взгляд Тео покидает Арджента и ищет Скотта, который, не смущаясь, подслушивает из угла комнаты рядом со Стайлзом, который высасывает гелий из воздушных шаров и посредственно изображает Элвина и бурундуков, пока у него не кружится голова, — руки в карманах, на губах легкая кривая ухмылка.  — И я поддержал его выбор, — говорит Крис, почесывая щетину вдоль линии подбородка.  Он не называет причину, и Тео не спрашивает, почему. Он — сжатая пружина. Он недостоин. Он размышляет, как он облажается, как и обычно. Его горло забито речной водой, мхом и десятилетием ошибок. У него никогда не было собаки, но он знает, что нельзя награждать ее за плохое поведение. Он смотрит на сертификат стипендии. 20.000 долларов. Мы защищаем тех, кто не может защитить себя сам. — У всех нас есть прошлое. Твоё прошлое не обязательно должно определять твоё будущее.  И он встает, пересекает комнату, чтобы втиснуться между Мелиссой и Дитоном в кучу взрослых у камина. На каминной полке стоит фотография Эллисон в рамке с ее широкой улыбкой с ямочками на щеках, которая смотрит на всех.  Тео не задерживается надолго под тяжестью слов Арджента. Выскакивает через кухню на заднее крыльцо, вдыхая полные легкие свежего воздуха, чтобы развеять часть стеснения в груди. «Кто демонстрирует согласованные усилия по защите благополучия своего сообщества и тех, кто в нем находится», сказал Арджент. Он думает, что это награда, до которой ему придется дорасти. Пока что она кажется лишь не очень применимой и неподходящей. Как корона Burger King, стоящая на столе в его спальне.   Дверь открывается и закрывается. Легкие шаги приближаются, пока Дженна не сталкивается с ним плечом на террасе, плотнее натягивая свитер на свое маленькое тело. Она вздыхает, легко и воздушно: — Ну. Думаю, теперь тебе придется перестать хандрить из-за студенческих кредитов, а?   Тео пожимает плечами, пытается улыбнуться: — Не знаю. Я начинаю думать, что оранжевый — не мой цвет.   — О, милый, — смеется она, громко и честно, пугая ночь. Ее голос опускается на него, как теплые руки, — Оранжевый вообще никому не подходит.  Ее глаза сияют даже под покровом звезд, и Тео видит в них так много от Лиама.  — Ты знала? — спрашивает он хриплым шепотом.  Он имеет в виду стипендию. Он имеет в виду свой календарь. Он имеет в виду себя, свое прошлое. Все это.  — Иногда я думаю, что это место создаст миллион причин, чтобы застрять здесь, — говорит Дженна. Это самое близкое, на которое она когда-либо была способна, признание того, что у Бейкон-Хиллз есть когти, которые не являются источником оборотней. Что люди тоже это чувствуют. Она поворачивается к нему, ее губы сжимаются в одну тонкую, решительную линию, — Этот город недостаточно велик, чтобы вместить тебя, Тео. Не делай себя меньше из-за этого.   * Аида спрашивает: — Ты вообще знаком с Сартром? — Смутно, — говорит Тео. — Он однажды написал: «Свобода — это то, что мы делаем с тем, что делают с нами», — продолжает она, — Как бы ты хотел, чтобы выглядела свобода для тебя?  Тео размышляет над этим, проводя пальцами по двусторонним пайеткам на подушке на коленях. Возможно, его выражение лица слишком красноречиво, безразлично, потому что она ухмыляется и говорит: — Продолжай. Можешь мне сказать, если считаешь, что это куча дерьма.   — Нет, дело не в этом, — говорит он, ерзая на сиденье. — Просто, если честно, это заставляет меня чувствовать себя полным дерьмом.  И это было бы хорошо сказано. Тео имеет в виду, что он почти может выдержать себя, если отстранится. Если он приукрашивает свое прошлое такими модными словечками, как подчинение и контроль и отсутствие выбора. Иногда он обходится мантрой «не твоя вина, не твоя вина, не твоя вина».  Думать о своем прошлом и называть это свободой. Ну. Это похоже на то, как будто он тонет. Срывать повязку и заменять ее новой раной. Твоя вина. Рука, обхватившая его лодыжку, тянет его глубже, безжизненный голос грохочет у него в ухе: ты мог бы сделать все по-другому, ты мог бы сделать это лучше.  — Как же так?   Тео сжимает руки в кулаки, образуя на ладонях полумесяцы с тупыми ногтями: — Я не тот ребенок, который извлекает максимум пользы из того дерьма, которое со мной сделали.  Жизнь подсказала ему, что лучше быть монстром, чем мальчиком. И он в это верил. Так долго он в это верил. Посмотрите, в какие клетки мы себя загоняем.    — Можем ли мы кое-что попробовать? — спрашивает Аида, словно чувствуя сдвиг, его тихую регрессию. Его самообладание хрупкое, как стеклянная пряжа. Она закидывает ногу на ногу и наклоняется вперед, — Я хочу, чтобы ты представил, что стоишь перед собой в детстве. Сколько бы лет тебе ни было, когда ты в последний раз чувствовал себя ребенком.  Ребенок, а не что-то другое, думает он. Может быть, боец. Смертельный убийца.  — Как ты думаешь, что ему нужно знать? Что, по-твоему, ему нужно услышать? — Это… — он замолкает. Неуклюже пытается озвучить свой ответ. Знать: будет тяжело, но плохое не будет длиться вечно. Ты будешь путать то, чему тебя учили, с тем, кто ты есть. Насилие — это не социальная валюта. Уроки можно забыть. Ты причинишь боль, но тебе не нужно ломать себя, чтобы быть хорошим. Призраки не уходят, но ты можешь жить с ними. Тебе снова предложат тепло. Тебе не придется проливать собственную кровь, чтобы почувствовать его.  Слышать: С тобой все будет хорошо. Плохое не будет длиться вечно. Правда, с тобой все будет хорошо. — Я не могу. Я не знаю, как это сказать, — говорит Тео после долгой минуты сдавленного молчания. Иногда сдержанность опускается на него жестко и быстро, и Аида либо проталкивает его через это, либо обходит невыразимую вещь. Оставь, говорит она. Пусть стоит. Он знает, что она имеет в виду оставить тему, но иногда, когда она это говорит, он представляет, как его слова отращивают ноги и уходят от разговора. Оставь. Они вернутся, когда будут готовы.  — Все в порядке, — говорит Аида, — Все в порядке. Давай вернемся к представлению себя. Закрой глаза, если хочешь, и представь себя.  Тео подчиняется, крепко зажмурив глаза, чтобы противостоять давлению, нарастающему за ними. И он видит себя. Круглые щеки. Широкие, доверчивые глаза. Бледный, болезненная бледность из детства, прожитого между приступами болезней. Копна темных волос, спрятанная под шляпами даже в теплые дни, тощее тело, вечно пытающееся не отставать от других.  — Да, — хрипло говорит он, — Ладно.   Чужой теперь. Жизнь скручивает человека в извращенную, неузнаваемую версию самого себя. Он начинал как ребенок, а закончил как монстр. Человек задерживается за пределами жизненного цикла. Он может помнить себя ребенком, но тот человек, которым он может быть в воспоминаниях других людей, ужасает его. — Видишь его, Тео. Сможешь ли ты простить его? * Летние месяцы не принесли ни похорон, ни кровотечения, ни надломленных криков. Только смех. Смех, и одышка, и одеяло тепла, которое, как они думали, будет длиться вечно. Время шло беззубое, медленно тающее. Приторное, липкое и теплое, как леденец, оставленный в жаркой машине.  Но когда жара закончилась, их времяпрепровождение вместе с ней прекратилось.  — Ты поведёшь.   Тео бросает ключ от машины на колени Лиаму. Он сидит на ступеньках, ведущих к крыльцу, щеки красные, лоб блестит после получасовой переноски коробок из дома к машинам Тео и Дэвида. Лиам проводит рукой по своей влажной от пота челке и крутит кольцо с ключами на пальце.  — Я? Ты точно планируешь добраться туда целым? — Лиам фыркает.  Он недооценивает себя. Лето долгих поездок с опущенными окнами и ревущим радио, выполнение обязательных часов курса обучения вождению пошло ему на пользу. Он более добросовестный на дороге, чем сам Тео.  — У тебя ведь есть разрешение, да? — спрашивает Тео. Голова Лиама кивает в знак подтверждения. Его челка падает на лоб и торчит, — Ладно. Хорошо. Просто потакай мне.  — Конечно. Но почему?   Пожимание плечами. Затем честность:   — Не думаю, что я смогу заставить себя самого уехать отсюда. От тебя, не говорит Тео. Но это он имеет в виду.  Пять часов езды от Бейкон-Хиллз до кампуса. Пейзаж за пассажирским окном был красивым. Может быть. Или, по крайней мере, взгляды, которые бросал на него Тео, были такими. Горы и долины. Дикие лошади и пасущийся скот, усеивающие широкие открытые поля. Прекрасная Америка, дерьмо. Но Лиам — зацикленный на дороге, с прямой спиной, хороший ученик с руками на 9 и 3, потому что «10 и 2 устарели, ты вообще учился водить?» — отвлекался только на светофорах или когда потоки плотного движения привлекали его взгляд в сторону Тео, — и его профиль, наклон носа, ленивый изгиб губ были лучшим видом. Они задерживались на заправках, тратили время на то, чтобы погулять между рядами товаров, разглядывая новые газировки и примеряя некрасивые солнцезащитные очки, но так и не купили ничего, кроме бензина и закусок, поскольку единственное, на что они действительно хотели потратить время, — это время. Вместе. Они остановились на более сытный обед, чем смесь из сухофруктов и картофельные чипсы в Roscoe's, и остались, чтобы разделить кусок пирога из батата, хотя оба объелись курицей и вафлями до отвала. Растягивая часы настолько, насколько могли, пока напоминание от Дженны — в путь через 5 минут, ладно? — не вернуло их в график.  Это после переезда, после того, как машины были освобождены от коробок, и его комната в общежитии начала напоминать новый дом, когда часы сократились до минут, Тео находит это. Печаль в его груди. Незнакомцы толпятся вокруг них: чрезмерно нетерпеливые первокурсники, родители со слезами на глазах и веселые старосты. Дэвид и Дженна поглощены разговором с родителями соседа Тео по комнате — Адама, и натянутая улыбка Лиама время от времени ослабевает, превращаясь в хмурое выражение, как будто он на мгновение забыл, что это прощание, которому он должен быть счастлив. Они могут говорить только определенное время обо всем том, что Лиам обещал приехать в кампус, чтобы увидеться или заняться чем-то вместе, прежде чем волнение утихнет, и надвигающееся расстояние установится между ними как физическое присутствие, тяжелое и плотное, как все жаркие и влажные летние дни вместе взятые.  Дайте нам лифт, думает Тео. Дайте нам длинный коридор, думает он. Дайте им маленькую, закрытую безопасность его пикапа. Не эту отчужденность. Это несправедливо. Иногда Тео чувствует, что он только что понял странного зверя их единения, и слово «любовь» все еще иностранный язык для него. Иногда бывают дни, когда он совсем не спокоен, пока не услышит, как его имя вылетает из уст Лиама, когда-то проклятие, теперь благословение. Первая половина их истории — это борьба. Это боль. Это обман. Пусть они будут хорошими еще немного.  Тик-так. Лиам засовывает руки в карманы, хватает ключ от пикапа и протягивает его Тео. Снова натянутая улыбка, но она только дотягивает до половины его лица. Та самая, что ползла по его губам, когда они подъехали к общежитию, и Тео пошутил: «Это, наверное, будет наименее смертоносным из того, что мы когда-либо делали. Прощание». Тик-так. Тео подходит ближе. Его сердце бьётся как будильник. Он качает головой и сжимает пальцы Лиама вокруг ключа.  — Оставь себе. В кампусе он мне не понадобится, — говорит он. — Уверен, он пригодится, когда ты сдашь экзамен по вождению на отлично.   — Тео.   Это его голос «прекрати меня обманывать». Лиам охотится за шуткой в ​​предложении Тео.  — К тому же, плата за парковку здесь просто смехотворно велика. Ты бы оказал мне услугу, правда, — пожимает плечами Тео, но это не дотягивает до безразличия. Приезжай ко мне, не говорит он. Но это есть. Это всегда есть в его словах. — Ты серьезно? Тик-так. Они неловко отступают в сторону, чтобы освободить дорогу студенту, который торопливо тащит за собой багаж, чтобы успеть к своему временному интервалу заселения. Лиам проводит большим пальцем по изгибу ключа. Когда он снова смотрит на Тео, его глаза нервные, живые, жаждущие.  — Серьёзен, как отравление аконитом.   Вы думаете, что ненавидите место, которое называете домом, пока не осознаете, что оно все это время было человеком, и эта неприязнь была всего лишь следствием неправильного произношения его названия. Простой ошибки ассоциаций.  Тик-так. Тео хватает Лиама за запястье и тянет его вниз к обочине возле общежития. Это неуклюже, неуклюже — это они, неуклюжие, так чертовски неуклюже то, как голова Лиама падает на плечо Тео, извивается и устраивается в углу его шеи.   — Знаешь, изначально обещание на мизинце означало, что тот, кто его нарушит, должен будет отрезать себе палец, — шепчет Лиам. Он поднимает голову, протягивает руку, сжимая все пальцы в кулак, кроме мизинца, — Поклянись.   Они стучат костяшками пальцев, затем смягчаются, сцепляя мизинцы. Неуклюжие, неловкие, прощание впивается в них кривыми зубами, громоздкое, грызёт их.  — Клянусь, что мой левый мизинец останется цел, — бормочет Тео.  Тео так долго был дверным проемом, всеми нежелательными входами и выходами. Он закрылся, чтобы избежать вторжений. Но у Лиама есть средство — настойчивое, непреклонное, всегда протянутая рука, которое так нежно открывает и разрушает его. То, что было каменным памятником борьбе, превратилось в щебень. Тихо он надеется остаться таким мягким навсегда. Чтобы его баррикады оставались широко раскрытыми. Больше места сноса, меньше бетонной стены. — Я клянусь, Лиам. * Лиам берет трубку после первого гудка. Никакого непринужденного приветствия или светской беседы. На другом конце провода шаркают, предвкушающий вздох, затем: — Ты уже получил? — А где: Как прошел твой день, Тео? Чем ты занимался, Тео? Ты еще не убил своего соседа по комнате из-за его утренней рутины — заводить 15 будильников и откладывать их все? — Тео фыркает, без жара, с добрым раздражением. Лиам изводил его этим весь день. Посылкой, которую он отправил, — Нет, я все еще иду в почтовое отделение. Ты же знаешь, что оно в другом здании, дай мне, черт возьми, секунду, ладно?  Он ускоряет шаг на оставшейся части пути к почтовому отделению, заразившись волнением Лиама. Он все еще пробирается сквозь славную сокровищницу закусок, которую Дженна и Дэвид отправили ему в посылке в прошлом месяце, но ему не хватает чего-то, что отчетливо, ощутимо ощущалось бы как Лиам. Фото на его стене хороши, но через две недели семестра он прибегнул к растягиванию одной из футболок, которые он украл из комнаты Лиама, и использовал ее как наволочку, потому что скучал по его запаху, и даже он начал исчезать. Он не грустит. Назовите это тоской по дому. Их графики скорее несовместимы, и они все еще изучают друг друга со всем этим расстоянием.  — Ты был так добр ко мне, — так сказал Лиам, когда окончательность прощания стала для него очевидной, когда необходимость вернуться на дорогу в Бейкон-Хиллз, чтобы немного поспать перед утренней игрой в лакросс, и ориентационные мероприятия Тео по выбору жилья тянули их в противоположных направлениях, — Иди, будь также добр к себе.   Он пытается. Он думает, что у него это неплохо получается, в основном.  — Ладно, — вздыхает Лиам. Еще больше шарканья. Глухой стук захлопнувшейся дверцы машины. В его голосе есть что-то одновременно и неистовое, и нетерпеливое, когда он говорит, — Просто позвони мне, прежде чем открывать, ладно? Серьезно. Сначала ты должен мне позвонить.  Тео превращает свой голос в вербальный эквивалент закатывания глаз: — Да, я уверен, что ты будешь ждать у телефона. Позвоню тебе через несколько минут.   — Хорошо. Увидимся — скоро поговорим.  Почтальон двигает большую коробку по полу к Тео. Она прочная, как будто ее наполнили кирпичами. Снаружи она запечатана толстым слоем упаковочной ленты, а сверху наклеена красная предупреждающая наклейка с надписью ХРУПКОЕ: ОБРАЩАТЬСЯ С ОСТОРОЖНОСТЬЮ. Тео поднимает коробку на руки и, может быть, совсем немного, сетует на то, что коробка больше пахнет распределительным центром и картоном, чем Лиамом. Но прямо под этикеткой маленькими, намеренно аккуратными буквами — как будто Лиам не мог рисковать быть неправильно понятым — есть дополнительное послание маркером.    Вся моя любовь.