Handle With Care

Очаги насилия засоряют лес в попытке закончить боль, которую начали руки, охотно хватающиеся за курок. Пули привязываются к ним, любят селиться в их мягких, мясистых частях. Брызги крови здесь, кусок плоти и меха там. Они все уже усвоили это, боль как синоним существования. Надежда гибнет в этих условиях. Лунные лучи скользят по поврежденной коже. Вой очень похож на грустные стихи, когда он слышится между деревьями. Если бы у обиды был цвет, это был бы глубокий, чернильно-красный. Состаренный и окисленный. Вопль оглушает. Разрывает барабанные перепонки, покрывая заповедник осколками звука, заглушая мир, этот водоворот тел и крови.  И Лидия, в центре всего этого. Кричащая правду, которую никто не может отрицать. Смерть неизбежна.  * — Как ты думаешь, пытались ли динозавры бороться со своим вымиранием?   Пальцы Тео все еще на клавиатуре, глаза отрываются от экрана, чтобы рассмотреть подавленное выражение лица Лиама. Он закинул ноги на Тео, опустил голову и нахмурил брови, дергает за торчащую нитку спереди на своей футболке с Юрским периодом. Тянет, тянет и тянет, распуская шов, идущий поперек его живота.  — Это если они знали, что грядет, — говорит Тео. Извержения вулканов и метеориты не так предсказуемы, как кровная месть. Забавно.  Глаза Лиама тусклые, когда они останавливаются на нем: — Так что у них на самом деле не было шансов, правда.  Тео считает, что ответ — нет.  Но он также думает, что Лиам ищет что-то более обнадеживающее, чем массовое вымирание. Странно, как мы говорим о других вещах, которые на самом деле говорят о нас самих. Ускользание от честности вместо мирского вида притворства.  — Птицы выжили, — пожимает он плечами.  Тео был ребенком, помешанным на динозаврах, в какой-то момент. Когда он был еще ребенком. У него было много иллюстрированных книг по палеонтологии. Может быть, так он и оказался здесь, раскопав некое подобие окаменелого оптимизма Лиама, который этот город пытался похоронить. Возвращая услугу после того, как Лиам играл в археолога и откапывал его из слоев осадочных пород. Лиам тянет: — Потому что они умеют летать, да?   Положительный ответ не помог бы, даже если бы это было правдой. У волков нет крыльев, а стая давно уже не может убежать в безопасное место. Мир — их поле битвы.  — Это были не крылья, — бормочет Тео, — Это были их клювы. Они смогли выжить, питаясь семенами и другим дерьмом, чего не смог сделать ни один другой динозавр.  Сводить концы с концами, переживая худшие времена и ожидая чего-то лучшего.  Тео заканчивает: — Они жили за счет труднодоступных мест. У Лиама закончились нитки, которые можно выдернуть. На его коленях свалялся клубок ниток, а в центре футболки, где разошелся шов, образовалась крошечная, потертая дырка.  Тео тянется вперед, просовывает палец в образовавшийся разрыв и одновременно задевает гладкую кожу живота Лиама, притягивая его ближе.  Лиам усмехается, падая на него. Это слабо, но это нечто вечное. Дыра в его рубашке деформировалась, растянулась пальцем Тео, превратилась во что-то непригодное для ношения. Лиам проводит рукой по разрыву, использует спутанную нить на коленях, чтобы связать их мизинцы вместе. Это в лучшем случае хлипкая связь, но Тео не посмеет пошевелиться, чтобы не разорвать ее. Этот мальчик сделал из него мотылька, Тео всегда тянется к своему свету.  — Труднодоступные места, — вторит Лиам. * Тео прижимает декоративную подушку к животу, проводит пальцами вперед и назад по двусторонним пайеткам спереди и лениво наблюдает, как они меняют цвет с серебристого на золотистый. Хотя серебристый — это слишком щедрое название, это скорее блестящий серый. Металлический.  — И я позволил Кире оставить его. Меч, — признается он, — Она собирается… собрать его обратно, я полагаю. Использовать его. Она спросила моего разрешения, поэтому я сказал «да».  Это оружие, конечно. Им нужно больше таких на своей стороне. Но он не признает, что самое смертоносное, что он когда-либо видел, это пронзание земли, чтобы открыть личную тюрьму только для него. Что-то подсказывает Тео, что Кира больше никогда этого не сделает. Он не знает, что хуже — то, что он страдал до такой степени, что стая коллективно не желает повторять это ни на ком другом, или то, что он послужил испытательным манекеном для порога жестокости ее силы.  Или, может быть, маленькая, недобрая часть его самого склонна верить, что он этого заслуживает. Он заглушает этот голос большую часть дней.  Аида сохраняет бесстрастное выражение лица. Тео ожидает очевидного вопроса: почему мы даем такое разрешение? И он бы сказал: иногда мы предаем себя, чтобы помочь другим, но это было бы слишком большой заслугой для него. Вместо этого он уверен, что предательство было его второй натурой так долго, что оно обратило против него острый нож самого себя. Вместо этого она бросает ему в ответ: — Получается ты сказал «да»?  — Да, — выдыхает Тео, — Что-то не так? Он легкомысленно ступает по собственным опасениям. Казалось предательством раскрыть степень своего гнева-разочарования по отношению к Лиаму из-за маленькой коробки плохих воспоминаний, спрятанной внутри дома ранее в этом сеансе. Он пытается сделать свои эмоции более приемлемыми. Единство стаи — вот что им сейчас нужно, а не Тео, который пытается смириться с направленной на стаю обидой, которую он пытался подавить, чтобы так долго играть в счастливые семьи. Назревают конфликты посерьезнее, чем те, что внутри него.  — Вовсе нет. Я просто задаюсь этим вопросом. Ты сказал: «Она спросила моего разрешения, поэтому я сказал «да», верно? Кивок.  Она спрашивает: — Почему не «и»? — Не знал, что мы уже перешли к разбору моих высказываний, — фыркает он.  — Похоже, ты намекаешь, что если тебя попросит о разрешении… — Кира. — Кира, то это требует, чтобы ты дал его ей. Просто потому, что она спросила. В то время как «и я сказал да» предполагает, что ты принял во внимание свои собственные чувства, и только затем принял решение, — заявляет Аида, застряв ручкой в ​​своем блокноте, — Скажи, если я придаю этому слишком большое значение, но ты считаешь, что ее любезность попросить разрешения автоматически гарантирует, что ты дашь его?   Это долгое молчание, то, что следует за этим. Вопросы, требующие ответа «да» или «нет», достаточно просты, но то, что они могут раскрыть, оставляет ответ, застрявший в горле Тео.  Он выражает раздражение движением пальцев по подушке. Серебро-золото-серебро-золото-серебро. — Мне кажется, ты критикуешь решение, которое я принял… Тео колеблется, почти говорит: Ради стаи.  — Для себя, — бормочет он.  Аида хмурится, выпрямляясь в кресле: — Извини, мне следовало бы более конкретно задать вопрос. Ты... — Она дала мне выбор, — перебивает он, пытаясь объясниться как можно меньшим количеством слов, но ненавидя благодарную нотку в своем тоне. Выбор — это приз на дне кучи дерьма.  Что-то вроде понимания мелькает в глазах терапевта. Она говорит: — Чего у тебя раньше не было. Поэтому ты дал ей то, что она хотела.   Он бросает взгляд на настенные часы, минутная стрелка только что прошла час. На его губах появляется горько-сладкая улыбка, когда он говорит: — Я думаю, наше время закончилось.  * Дженна и Дэвид, как всегда, неподвижны, уставившись на первую страницу местной газеты. Неподвижны, почти как картина. Натюрморт с встревоженными родителями. На их лицах запечатлелись американские готические хмурые выражения.  Взгляд Дэвида устремляется в сторону Тео, когда он садится. Он вздыхает, двигая газету по кухонному столу.  На первой странице — размытая фотография нечеловека, скалящего на них острые зубы сквозь крапчатые черные чернила, сверкающие глаза-блики от вспышки: Жители в ужасе от обострения жестоких столкновений с «оборотнями» — десятки госпитализированы. Тео берет газету, лениво пробегая глазами по первой странице. Он тянет: — О, благотворительный банкет мэра собрал 50 000 долларов на исследования рака. Молодцы.  Газета падает плашмя на кухонный стол, смотря ртом, полным клыков, в потолок. Он накладывает себе на тарелку субботнее утреннее блюдо: сырную яичницу, толстые полоски бекона, измельченные картофельные оладьи, приготовленные во всей закупоривающей артерии доброте жира от бекона. Он старается не думать слишком много о вероятности того, что волк на фотографии мертв. У него ничего не получается. Он думает о сопоставлении жителей и оборотней, как будто они не могут быть одним и тем же. Как будто он не одно и то же. Но звери и сознание — это масло и вода в этом городе, они не смешиваются, по крайней мере, не так, чтобы это имело значение, а сочувствие бессильно.  Однако жизнь и насилие — это любовники. Эти двое идут рука об руку.  Лиам в полусне вваливается на кухню. Он кладет свою теплую ладонь на затылок Тео и нежно сжимает его в безмолвном пожелании доброго утра.  — А короткометражный фильм местного режиссера получил второй приз на кинофестивале в Лос-Анджелесе. Круто, — бормочет он, заглядывая через плечо Тео, — Как думаешь, если бы мы сняли фильм о том, в какое дерьмо превратилась наша жизнь, мы бы выиграли что-то получше, чем охотники на нашем пороге?   — Язык, — предупреждает Дженна.  Он сидит, накладывая еду себе на тарелку: — Это английский, я почти уверен.  Дэвид маскирует «хитрожопый» за кашлем, и этого достаточно, чтобы прорваться сквозь напряжение, вызванное заголовками. Это просто стеснительное беззаботное исполнение нормальности.  Избегание — это предательский танец. В последнее время нет слов, чтобы описать натиск новостных репортажей. Они все были измотаны, истощены до невероятия. Тео думает, что еще один разговор о неизбежности того, что все это достигнет критической точки в столкновении, слишком наглядном для фоторепортажей на первой полосе, приведет к тому, что пыль полетит с его губ вместо слогов. Дженна и Дэвид спросили, что помогает Тео и Лиаму сохранять спокойствие в это время. Весь мир и так кричит, их голоса, прибавившись к этому, только добавят шума. Определение повседневной рутины деформируется до неузнаваемости. Мелисса и Дженна вместе ходят на стрельбище вместо завтрака. Дэвид проводит свои выходные, готовя наборы для спасения оборотней, чтобы держать их в транспортных средствах членов стаи, оснащенных антидотами от аконита, любезно предоставленными Дитоном. Лиам хотел бы, чтобы его родители были просто родителями, но приветствует их помощь. Люди выносливы, но не как резина. Вместо этого как старые футболки: они растягиваются, изнашиваются, изнашиваются и выцветают, никогда не становятся такими, какими были изначально, но тем не менее ведут себя так, как должны.  — Не менее захватывающие, хотя и менее ужасные новости, — продолжает Дженна, поворачиваясь к Тео, — Скоро наступит День студенческой одежды колледжа, да?   Он застенчив, потерял всю свою напускную крутость, когда задали вопрос, а три пары ушей все с вожделением ждут чего-то, кроме жизни в Бейкон-Хиллз. А у Тео слишком пустая тарелка, чтобы тянуть время с полным ртом, поэтому он говорит: — Хм. Наверное, так и есть.  — Нет, нет, нет, не надо так скромничать, — усмехается Дэвид, — Ты ведь хотя бы будешь носить в школе кепку Калтеха, да? Она была вместе с письмом о зачислении, так что придется.  — Я заставлю его, не беспокойтесь об этом, — вмешивается Лиам. Тео старается не ёрзать, когда осторожно спрашивает: — Может, сейчас подходящее время упомянуть, что я подумываю взять год отдыха?   Комната сдувается.  — Я просто… — он пожимает плечами, вздыхает, — Сейчас тут много всего происходит, очевидно. И мне еще многое предстоит сделать, чтобы покрыть полную стоимость обучения, проживания и питания, даже с моей стипендией. Поэтому я решил, что будет лучше, если я… — Я даже не хочу слышать остальную часть этого предложения, — прерывает его Дженна, ее тон приближается к строгому, который она обычно приберегает для Лиама.  — Итак, решено, — кивает Дэвид, — Знаешь, я думаю, если ты закажешь сейчас, толстовка с капюшоном успеет прибыть к Дню студенческой одежды в вашей школе.  Тео изо всех сил старается не смущаться их непреклонности, в то же время нерешительно пытаясь подавить свое инстинктивное неповиновение.  — Но я не могу... — Но ты можешь, — говорит Дженна, медленно отпивая чай из кружки.  — Ты хочешь поступить в Калтех осенью, да? — спрашивает Лиам. На медленный кивок Тео он мягко ухмыляется, — Тогда это все, что имеет значение. Не отступай. Дженна встает, обходит стол и ставит все их очищенные тарелки друг на друга. Когда она протягивает руку через плечо Тео, чтобы схватить его тарелку, она наклоняется, чтобы притянуть его в полуобъятие.  — Иногда, — шепчет она, — Нам просто нужно верить, что все получится. Понятно?   Его брови хмурятся, губы сжимаются, когда он смотрит на зверя с первой страницы на столе. Думает, как заставить эту веру прийти к нему самому.  * Никогда еще Тео не чувствовал себя настолько не в своей тарелке в месте, которое он называет домом, как сейчас.  Он стоит в конце гостиной, стоит, а не сидит, как будто проживание здесь не является достаточным условием для того, чтобы сидеть на гребаном диване, окруженный знакомыми и как бы незнакомцами. Некоторых он знал только по файлам разведки, которые он собрал о них до своего возвращения, и по историям, рассказанным о них после. Дерек, его сестра Кора, зажатая между ним и Айзеком, Питер на подлокотнике дивана. Джексон, в окружении Лидии и Итана, сидящих на стульях из столовой, принесённых Дженной. Малия делит кресло с Кирой. Хейден, Кори, Мейсон, Алек и Лиам вынуждены плюхнуться задницами на пол, словно места были зарезервированы для возвращающихся почетных гостей. И Нолан, тихонько съёжившийся в углу, словно он беспокоится, что все волки учуяли на нем статус бывшего охотника. Стайлз и Скотт, как всегда лидеры, берут на себя управление перед группой.  Собрание стаи, но не одно из тех крошечных, которые заполняли только те члены, с которыми Тео было комфортно, — те, которые обычно превращаются в видеоигры и кинопоказы после того, как были решены дела, это настоящее собрание. Они провели бы его в доме Макколлов, если бы гостиная не была слишком маленькой для семнадцати человек. Достаточно, чтобы машины выстроились вдоль всей улицы, если бы совместное использование автомобилей не было необходимостью по соображениям безопасности.  Первые полчаса ушли на то, чтобы наверстать упущенное — обильные приветствия и вежливые знакомства. Во второй — разговоры о потерях. Обо всем, что у них отняли из-за одного человека, имеющего слишком большую власть над массами. Алек затих, и это, кажется, уже не исправить. Кора была стойкой в ​​признании того, что вся ее стая в Южной Америке была разорвана на части глобальными силами Монро, но ее глаза бурлят, а не светятся. Чувство вины все еще течёт с Нолана волнами, но никто об этом не говорит.  Как только начинается дело, больше препирательств, чем разговоров. Слишком много голосов, перебивающих друг друга, слишком много сталкивающихся мнений, которые заставили Тео понять, почему вся стая никогда не находится в одном месте в одно и то же время.  Витрины магазинов в центре города заколочены, введен комендантский час по всему городу. Улицы изуродованы насилием до неузнаваемости, это скорее город-призрак, чем очаг оборотней. По дороге в школу на днях утром Тео и Лиам прошли мимо уборщика, который убирал пятна крови, слишком большие, чтобы быть чем-то столь безобидным, как носовое кровотечение, перед зданием. Было достигнуто единое мнение: они прошли мимо усилий по перемирию, могут только заново отстроить себя и этот город. Отрубить голову змее — широко распространенное мнение в комнате, но Скотт не желает доказывать, что они убийцы, как считают Монро и ее силы. Бесконечная головоломка. Поэтому они решают позволить змее съесть себя с хвоста. Молодые волки и маленькие стаи, набранные Монро, над сотрудничеством с которыми они работали, — их лучшая ставка.  Но в основном, если честно, Тео не делает многого в плане слушания. Под теплым, уютным освещением гостиной есть металлический блеск, к которому его глаза не могут не тянуться снова и снова. Тип зрения, который затуманивает его сознание и мешает сосредоточиться на чем-то большем, чем поддержание ритма своего сердца ровным в комнате, полной людей, которые могут его слышать, поддерживая свои химосигналы несуществующими в комнате, полной людей, которые могут их обнаружить.  Это ремень. Меч-ремень, уютно и невинно сидящий на талии Киры. Тео думает, что это тяжелее перенести: видеть, как его колоссальный страх носят как аксессуар в нерабочее время. Инстинктивный ужас пробирается по его горлу и грозит проявить себя, но оседает в его груди и остается внутри только благодаря силе воли. Его зубы болят, вероятно, из-за того, как сжата его челюсть, но Тео больше склонен полагать, что это из-за того, что он скрывает всю свою слабость под своими коренными зубами, невидимыми.  Джексон делает замечание о том, что Монро нужно запереть навсегда, и Тео вздрагивает. Но то же самое делают Айзек, Питер и Лидия. Его не замечают. Мы способны справиться только со своим собственным горем.  У Тео оно достаточно большое, чтобы заполнить всю комнату, так что он оказывает всем услугу.  Он уходит.  * Тео начал делать это дыхательное упражнение после того, как Аида предложила это несколько сеансов назад. Вдыхать в течение пяти секунд, задерживать дыхание на пять секунд и выдыхать еще пять. Он должен делать это, пока его голова не прояснится. Отсюда и импровизированный сеанс глубокого дыхания, развалившись на заднем сиденье пикапа. Внутри больше не пахнет одним, неподдельным Тео, а пахнет приходами и уходами всей молодой стаи. Как доверие, как знакомство, как жареный рис с курицей, который Алек ел по дороге домой из ресторана, хотя Тео просил его этого не делать. Запах легче, чем тогда, когда это была его кровать. Но он все еще держит руку на сердце, сосредоточившись на подъеме и опускании своей груди. Кажется, он делает это достаточно долго, чтобы окна затуманились, но его разум стал менее туманным. Плацебо-ясность, может быть, но это первая не задушенная мысль, которая у него была с тех пор, как он рванул к своей машине, она проскальзывает мимо его защиты, как чужак в дом.  Я не хочу этого.  Ремень, меч, необходимость находиться в одной комнате с ним, осознание его использования в его присутствии. Притворяться, что его это вообще устраивает.  Катана приготовила ему Ад. Он хочет лишь провести границу.  Раздается стук в окно. Лиам. Тео опускает его, только чтобы Лиам мог просунуть половину головы в щель, подбородок полностью прижат к окну, в попытке как следует рассмотреть Тео без яркого света солнца. Ему приходится встать на цыпочки, и этого почти достаточно, чтобы вызвать улыбку Тео.  — Что ты здесь делаешь? — Сплю, — говорит Тео, но слишком нервно. Не хватает всей той протяжности и обаяния, которые присутствуют в большинстве его шутливых сарказмов.  Лиам смотрит, ждет, не позволяет себе войти, хотя знает, что пикап не заперт.  Тео двигается и открывает дверь.  — Хочешь попробовать снова, но с долей правды на этот раз? — фыркает Лиам, усаживаясь рядом с ним, — Хотя я бы не стал винить тебя за попытку спрятаться, здесь гораздо спокойнее, чем в…   — Я не могу этого сделать. Меч, — выпаливает Тео. В этом сосуществовании нет ничего легкого, как бы он ни хотел верить, что теперь он может быть чем-то, кроме неудобства. Если бы он знал, что будет на хорошей стороне, все еще создавая проблемы, он бы, возможно, сбежал раньше.  — Я думал, что смогу. Я сказал, что она может им воспользоваться, но… — слова замирают. Он качает головой, бормочет, — Это ее, она может делать с ним все, что захочет, очевидно. Я просто не думаю, что смогу находиться рядом с ним.  Он ищет на лице Лиама доказательства того, что он просит слишком многого. Их нет, только откровение открытого принятия, которое потрясает Тео до глубины души.  — Хорошо. Я… поговорю с Кирой.  — Нет, я должен... — Тебе не нужно этого делать, если ты не хочешь. Это моя вина, что тебя это заставляет нервничать, в любом случае. Мне жаль, мне очень жаль. Я поговорю с ней, ладно?   И это так просто. Тео не говорит: можешь винить меня, если все пойдет не так, если моя свободная воля снова станет бедой для этой стаи, но он хочет это сделать.  Наступает долгое липкое молчание. Лиам выглядит скорее обеспокоенным, чем решительным, и чтобы заставить его снова заговорить, требуется локоть в мягкий бок.  — Пришлось уйти оттуда. Все сходят с ума, — говорит он. На сомнительный взгляд Тео он добавляет, — Что, ты думал, что я пришел сюда только ради тебя? Ты не единственный, кому иногда нужно поразмышлять наедине.   Полуулыбка на лице Лиама не доходит до его глаз. Он быстро мрачнеет, когда добавляет: — Мы собираемся устроить последнюю встречу между стаей и Монро и ее силами. Никакого подвоха, никакого секретного плана. Скотт говорит, что это единственный способ положить этому конец.   — Люди страдают. Мы должны что-то сделать, — рассуждает Тео.  Лиам хмурится: — Что, подойти к ней с поднятыми руками и сказать: «Слови нас»? Она будет только за. — Да, но это ничем не отличается от обычного. Мы устроим драку, как всегда, — пожимает плечами Тео, — Я думаю, Скотт прав насчет волков на ее стороне. Я думаю, они нам помогут. Мы — их единственный шанс, Монро ни за что не оставит их в живых только за то, что они помогли ей победить нас. Они будут убиты в тот момент, когда последний из нас падет.  Они в тупике. Обращения и к логике, и к состраданию не срабатывают, когда все вокруг них свидетельствует о неправильности их бытия. Монро прошла через отрицания, и прошлое стаи перехитрило ее. На этот раз Лиам сомневается. Спрашивает: — Ты внезапно стал Мистером Оптимистом?   — Нет, черт возьми. Но я действительно устал от планирования катастроф. Я хочу верить, что все будет хорошо, хотя бы раз, — вздыхает он, слова Дженны вертятся у него в голове, — Все еще думаешь, что мирные переговоры невозможны даже с ее лакеями? Если бы мы могли повлиять на них, может, что-то изменилось бы.  — Они так же заблуждаются, как и она. Они не хотят слышать то, что мы пытаемся сказать, не знаю, как мы вообще до них доберемся без ее вмешательства, — бормочет Лиам. Он задумчиво смотрит, прикусив нижнюю губу. В его глазах мелькает слабая искра, и он садится, внезапно утратив обреченность.  — Давай вернемся внутрь, — предлагает Лиам, толкая дверь и вылезая с заднего сиденья, прежде чем Тео успевает возразить.  Тео приподнимает бровь: — Закончил размышлять?   — Да, я перешел к повторному планированию, — усмехается он, на этот раз более искренне. Он протягивает руку Тео и говорит, — Охотники Монро не будут слушать нас поодиночке, но я думаю, я знаю другой способ, которым мы можем до них достучаться.  * письмочерновик1.docx Открытое письмо людям из средней школы Бейкон-Хиллз  Мы были вами когда-то,   * Старшая школа — это своего рода фарс, когда есть гораздо более насущные проблемы, требующие решения. «Ученик» — это скорее фасад, который им приходится поддерживать в эти дни, единственное место, где они могут оказать влияние. Сениоритизис — широко распространенное явление, но этого нельзя сказать о сверхъестественности. Невозможно взять выходной у собственного тела.  Вместо этого они решили прогулять занятия в конце дня, слабое утешение. День игровых автоматов — слишком давно они не уклонялись от ответственности. Слишком много людей одновременно запихивают себя в пикап Тео: Мейсон на коленях Кори, раздавленного рядом с Алеком, зажатым как сардина, рядом с Ноланом, прижатым к Хейден. Тео и Лиам свободно сидят спереди, но Лиам все равно наклоняется над центральной консолью, чтобы положить голову на бицепс Тео.  Мейсон наклоняется вперед и спрашивает: — Вы отдали письмо мисс Мартин?   — Подписано, запечатано, доставлено, — кивает Тео, — Копии будут распространены к завтрашнему утру. Впервые в жизни мне будет интересно приобрести выпуск Cyclones Press.  — Мне это очень нравится, ребята, — замечает Хейден, — Отличная идея, Ли.  — Пропустить занятия было моей идеей, но спасибо, — поправляет Алек.  — Она имела в виду письмо, тупица, — фыркает Лиам, — Как бы там ни было, это хотя бы не означает, что мы предлагаем себя, как ягненка на заклание.  Знаете, как это бывает — тьма, туннели и свет в конце.  — Согласен, но больше никаких разговоров о той-кого-нельзя-называть. Мы прогуливаем занятия и тусуемся, чтобы не думать о серьезных вещах. Я не собираюсь получать наказание за просто так, — вмешивается Кори.  И они смеются. Невесомо и легко. Ни капли страха, ни зазубренных краев.  Лучше бы они это впитали. Может, это последний вкус раскрепощенной юности, который они получат на какое-то время.  * Мы знаем, что вы напуганы. Мы знаем, что вы ранены.  И мы тоже.  * Последний рубеж. Воздух пропитан той уродливой живостью, которую несет только весна.  Большинство из них с каменными лицами, ожидание — самая трудная часть. Фокус внимания Тео сужается до мелочей. Сужается до рук.  Мейсон и Кори рядом с ним, плечом к плечу, руки переплетены, словно секрет выживания спрятан между их ладонями. Джексон и Итан тоже. Стайлз — это едва сдерживаемая сумасбродность, пальцы дергают его собственные волосы, ладони потираются друг о друга, грызёт ногти, Лидия сжимает свои руки поверх его, желая, чтобы они были неподвижны. Скотт перекинул руку через плечи Малии, нежно надавливая на ее руку сбоку. Тео не так давно знает Кору, но есть что-то, что можно прочитать в убежденности ее позы, руки на бедрах и широкая грудь, словно она готова столкнуться со всем, что грядет, в одиночку, большой контраст с тем, как Айзек сгорбился, засунув кулаки в карманы брюк. Дерек, более флегматичное изображение той же позы рядом с ним. Питер стоит, словно он в длинной очереди в место получше, не хватает только часов на запястье, чтобы он мог проверить время. Хейден стоит в окружении неподвижных Алека и Нолана, скрестив руки на груди, бегающие глаза — единственный признак того, что под ее устойчивой оболочкой есть что-то, кроме спокойствия. Кулаки Киры сжимаются и разжимаются по бокам, как пульс, беспокойные и совершенно пустые, без меча. Тео сделал это. Это эгоистично, говорит он себе. Он чувствовал бы себя виноватым, если бы не был так благодарен. Он только надеется, что она чувствует что-то, кроме бессилия.  Лиам не смотрит на него, но их руки соприкасаются. Это инстинктивно, то, как их мизинцы находят друг друга.  * В течение прошлого года и даже дольше мы сражались с силами, находящимися вне нашего контроля. Вопреки расхожему мнению, мы не хотим никому причинять боль. Мы не хотим причинять вред. Мы не хотим превращать вас в одного из нас. Мы не монстры, * Они прибыли до заката, караван оборотней. Вместе, сгруппировавшись в своих знакомых подгруппах, они стоят в грязной солидарности, глаза обращены на запад, когда солнце опускается за горизонт в каком-то оранжевом ритуале прощального обряда. Если бы не тишина, натянутая вокруг них, как струна, и не жесткие линии их тел, в этом было бы что-то убедительно благотворное. Ничто не указывает на то, что они находятся в центре борьбы за право в далеком будущем, умереть нормальной, обыденной смертью.  Лиам весь встревоженный и разгоряченный рядом с Тео, его состояние, как показывают минуты, кажется доминирующим настроением среди стаи на вечер, всей их длинной череды. Но Скотт, его лицо слишком безмятежно, не выдает ни одного нерва, типичных для таких ужасных обстоятельств. Может быть, он знает что-то, чего не знает Тео, всегда имел склонность побеждать вопреки всему. Родители наготове. Полиция тоже — многие из них пытаются защитить стаю, по крайней мере. Помощник Кларк, шериф Стилински, Пэрриш стоит среди стаи. Этой войне нужны тела, и у них их предостаточно. Уши группы синхронно дергаются, все настроены на звук тормозов, визжащих вдалеке. Слабый свет нескольких фар за линией деревьев. Шелест травы. Треск палок. Шаги приближаются. Они бросают друг на друга последние взгляды. Усталые улыбки.  Они так старались быть вежливыми.  * Мы хотим болеть за свои команды на играх. Мы хотим сдать экзамены. Мы хотим пойти на выпускной. Мы хотим закончить школу. Мы хотим жить жизнь, в которой мы не будем беспокоиться о том, что нас будут преследовать за то, кто мы есть.  Мы не можем отрицать насилие, совершаемое такими людьми, как мы, и не можем игнорировать нападения, совершаемые такими людьми, как вы, на нас. Ничего из этого не должно происходить.  * Это не старое вестерновское противостояние, когда люди показывают себя шеренге членов стаи, ожидающих их прибытия. Это поползновение, что-то выдающее всю яростную неопределенность того, насколько разумно или нет идти в лес ночью в знак солидарности с людьми, которых вы знаете, и людьми, которых вы не знаете. Но знакомых лиц предостаточно — одноклассники, соседи по школьному шкафчику, члены студенческого совета, товарищи по команде. И всё, что может чувствовать Тео, — это гордость. Он гордится Лиамом, его планом. Их коллективной способностью подорвать бойню, которую Монро ожидает от них.  Усилия организации были лихорадочными: приклеивание их собственного выпуска школьной газеты к каждому шкафчику, оставление стопок перед каждым классом, взлом системы школьной рассылки с неохотного разрешения мисс Мартин, групповые текстовые сообщения и цепочки электронных писем в изобилии. Не было никакой уверенности, что что-либо из этого принесет плоды. Люди, которых они пытались защитить, были вынуждены бояться их. Некоторые вещи более постоянны, чем репутация средней школы.  Но Лиам говорит: — Спасибо всем, что пришли. И слова опускаются на них, как одеяло благодарности. И, напряжение спадает, уступая место теплому, сладкому, головокружительному облегчению, когда союзники, а не враги, присоединяются к их линии. Стая расступается, предлагая места, чтобы заполнить пространство между ними. Сцепляя руки в человеческой цепи.  Тео сцепляет руки с девушкой из своего класса анатомии и парнем, с которым он делит третий период исчисления. Он скучает по присутствию Лиама рядом с собой, но чувствует его в стабильности их линии тел.  За ними Неметон раскрывает себя, большой и древний. Ветер покалывает затылки, словно старый пень вздохнул, некая священная аура наполняет лес. У него тоже есть причина поддерживать сверхъестественные силы этого города.  Тео так долго мечтал о таком чувстве принадлежности.  * Цветы, политые кровью, не зацветут.  * Этот город питается ихором молодости. Он просачивается в верхний слой почвы и вниз, обогащает землю и возобновляет цикл бессмысленного насилия.  Тео думает о траве под их ногами, о том, как ее длинные стебли обнимают их ноги, словно призывая их домой. Его убаюкивала эта лесная подстилка в заповеднике больше раз, чем он может сосчитать. Раскопайте землю под ними, и ее слои откроют десятилетия смертей. Это не та история, которую они хотят. Вторая волна прибытий вызывает не большее облегчение, а скорее удушающее беспокойство.  Это Монро, ее волки — их меньше, чем ожидалось, как будто она отстреливала самых слабых, чтобы держать остальных в узде. Отсутствие Райли образует яму в животе Тео, успешный побег кажется пустым звуком, веселая банда незаконных убийц Монро, все крадутся на поляну, готовясь к бою. Она формирует свое выражение лица в нечто невыразительное, стальную уверенность, но ее глаза прыгают от лица к лицу, ища знакомые среди орды.  Но ее реакция не та, которую они ждали. Это рассветное осознание на лицах ее самых преданных сторонников, которые смотрят на своих любимых. Здесь есть рычаг, выход. Мужество, как поток, бежит по цепи стаи и союзников, тело к телу.  Видите ли, убивать зверей и их союзников легко.  Но только не тогда, когда в их числе твои собственные дети.  * Возможно, вы знали о цикле потерь в Бейкон-Хиллз лишь отдалённо — пустое место в классе, очередная похоронная процессия, замедляющая движение транспорта. Или, может быть, вы были свидетелем этого воочию,  * — Вы теперь опустились до того, чтобы прятаться за людьми, да? — насмехается Монро. Тон голоса режет уши Тео, отголоски того, что он слышал в последний раз. Точно так же замер на месте, но тогда это было не по своей воле. Он рефлекторно напрягается, получает в ответ сжатие рук от рядом стоящих людей. Это заставляет его чувствовать себя таким мягким и заботливым. Какая-то заразительная доброта распространяется по этой линии тел. Он думает, что эта битва может сломать его по-другому.  Лиам наклоняется вперед и вытягивает шею, может быть, он слышит, как учащается сердце Тео, недостижимого там, где он находится на расстоянии двух человек. Но он всё равно рядом, весомый взгляд всё равно смотрит на Тео. Его рот дергается один раз, но он улыбается глазами. Только глазами. Это достаточно тепло, чтобы затопить всё существование Тео.  — Мы тоже люди, Монро, — отвечает Скотт, — Ты просто решила перестать видеть эту нашу сторону.  За ней самые ярые сторонники Монро остаются непоколебимыми. Это те, кого она хаотично набрала со всего города с помощью своей харизматчной манипуляции и тактики запугивания, они съеживаются. Реальность не кусается, но, возможно, жалит. Совсем немного.  * Но стало тревожно ясно, что никто не выигрывает, когда люди умирают.   * — Никакого насилия не должно произойти, хорошо? — вмешивается Лиам, — Мы не хотим, чтобы кто-то еще пострадал. Это может закончиться прямо здесь, и ты это знаешь. Ты можешь положить этому конец.   Монро говорит: — Ты абсолютно прав. Я могла бы положить этому конец.  Но ее слова наполнены совершенно другим смыслом.  * Когда те, кто призван вести и направлять нас, отворачиваются от нас, нам остается рассчитывать только на себя.  * Раздвоенная луна проливает свет на них. Пройти так далеко, не проливая крови, уже маленькая победа.  Монро поджимает губы, переключая свои эмоции. Она отвлекается от стаи, обращаясь к людям, говоря: — Это может обернуться неприятностями, советую вам отойти от этих животных, если вы цените свою собственную жизнь. Разве вы не видите, что они позвали вас, чтобы вы спасли их шкуры? Вы хотите умереть за монстров, которых едва знаете? В ее голосе есть обида. Это, пожалуй, единственная честная часть ее заявления.  Вокруг него разносится шепот, тихие и ровные напоминания, посылаемые по всей длине.  Не расцепляйте руки. Слишком долго Тео считал, что человек — это синоним слабости. Он ошибался.  — Смело. Давайте посмотрим, насколько вы все храбры, когда на ваши головы будут направлены пушки. Солдаты, поднимите оружие.  Теперь он считает, что скрытая сила — это та черта, которая присуща данной классификации населения планеты.  * Мы не можем покончить с этим в одиночку. Нам нужна ваша помощь.  * Перед объединенной линией пикета стоит разделенный фронт. Она построила армию, исходя из предположения, что существа с острыми зубами будут кусаться. Их убежденность терпит крах, когда вместо этого, эти существа обнажают только свою мягкотелую человеческую натуру.  Прекрасное проявление разногласий в рядах. Некоторые поднимают винтовки, целятся уверенно, но слишком много целей. Они хотят, чтобы их почитали как героев, а не как убийц. Не могут постичь истину, что они всегда были одними, а не другими. Это их самый шаткий момент — союзники, которые пришли на помощь стае, пришли за поддержкой. Не для того, чтобы умереть. Достаточно было бы, чтобы один студент вырвался из цепи, чтобы дестабилизировать все усилия. «Не расцепляйте руки» становится скорее мантрой, чем напоминанием, отчаянным в своих повторениях.  Но другие в силах Монро — масса сторонников, которые угрожали еще больше повернуть ход войны в пользу Монро — колеблются. Кричат имена. Звучат слезные мольбы. Они умоляют своих детей, племянниц, племянников, любимых отойти от линии. Хватит историй, давайте вернемся домой.  — Я сказала, — повторяет Монро, повышая голос, — Поднимите оружие.  Скотт извлекает выгоду из борьбы за власть, направляя свой голос к охотникам через ее плечо. Какой-то нежный крик: — За что вы вообще сражаетесь? Монро готова убить ваших детей только за то, что они встали на нашу сторону. А вы?  * Пожалуйста, сделайте то, что будет правильно.  * Сначала это ручеек. Потом непрерывный поток. Грохот брошенного оружия, падающего на лесную почву, когда перебежчики покидают свои позиции.  Линия разрывается только тогда, когда разрыв между двумя поколениями преодолевается слезным пониманием. Самая агрессивная форма контакта — объятия между родителем и ребенком. Тео чувствует себя самым уязвимым.  Монро, как он себе представляет, чувствует себя хуже всех. Видимое угасание ее собственной силы видно по большим разрывам между ее войсками. Она значительно уступает им по численности. Это впервые. Даже ее ополчение оборотней, те пятеро, что остались, кажется, задыхаются под тяжестью этих непреодолимых препятствий. Монро потерпела неудачу, но именно они заплатят за это.  То, что когда-то было нитью солидарности, становится клубком восторженного товарищества. Не против Монро — ее недоброжелатели не осмеливаются оглядываться на нее, на ошибки, которые они едва не совершили, вместо этого сосредоточиваются на нынешней реальности шагов, которые они предприняли, чтобы не пачкать руки кровью, но на стороне тех, кто хочет всего лишь жить. Хороший хаос, вся стая в нем потерялась.  Жизнь никогда не бывает столь простой.  Только уши оборотней улавливают возмущенный приказ Монро, вызванный истерикой. — Убейте их всех, — лает она пронзительно и отчаянно, — Каждого из них.  Как будто сами слова стреляли в воздух, стая спешит в поисках безопасности. Не для себя, а для людей, которые вот-вот станут сопутствующим ущербом в войне, которую они, как они думали, помогли выиграть. Пастырские усилия неистовы, шум криков, плача, всего этого. Тео предпочел бы не толкать своих союзников-людей к защите, которая лежит за линией леса, но не может быть одновременно эффективным и мягким. Каждый толчок он сожалеет, он сожалеет, он сожалеет — это наша благодарность, помочь вам вернуться домой в целости и сохранности, потому что мы не уверены, что мы сможем.  Самые преданные люди Монро — самые подготовленные. Это не совпадение. Это остатки ее рядов, населенные теми, кто последовал за ней в ее туре по уничтожению оборотней. Вот что сложно: осознание того, что за всеми их нежными усилиями всегда будет стоять насилие. Тео получает пулю в голень за кого-то, чьего имени он не знает. Еще одну в предплечье за бывшего последователя Монро, который час назад был бы по ту сторону, направляя пистолет. Эти смертельные пули, для него соизмеримы с лёгким укусом, напоминают ему о тяжести жизни.  Равенство сил стаи против сил Монро становится очевидным только после того, как лес очистится от существ, ранее не затронутых подобными побоищами. Именно разношерстная группа оборотней, которую она заставила подчиниться, выравнивает игровое поле, то, как они пристраиваются к стае.  Стрела встречается с нижней половиной его позвоночника — это то, что сбивает Тео с ног. Он падает назад на древко, ломая снаряд пополам. Этого достаточно, чтобы послать тошнотворные волны боли, расходящиеся по нижней половине его тела. Но он дергает левой ногой, правой, затем подтягивает ноги, неуклюжее усилие — недостаточно, чтобы вывести его из строя. Медленно, неуклюже встает, но он оказывается на ногах как раз вовремя, чтобы увидеть, как Алек, раненый, все еще сражающийся, сбивает охотника с колчаном, привязанным к его спине.  Воздух пахнет паленой кожей, расплавленным металлом. Пэрриш. Тео ловит вихрь тощего хвоста, вспышку голубых глаз, проносящихся мимо него, ошеломляя нападающих. Малия. Видит, как тела охотников падают, неподвижные, но также, казалось бы, невредимые, просто застывшие на месте. Джексон.  Вокруг него — способность быть милосердным даже в разрушении.  Это не улица с двусторонним движением.  Среди этих попыток исключить смерть, Скотт остался уязвимым. Тео видит его, то же самое, безмятежное выражение, которое он носил ранее ночью. Беззащитный и неподвижный, как будто борьба была высосана из него и вместо этого наполнила тела членов его стаи. Словно соединяя точки, он замечает Монро. Она прицеливается с расстояния не более двух метров из пистолета, который она вытаскивает из кобуры на поясе. Точный выстрел, Тео знает это. Хуже того, думает он, что Скотт тоже может это знать.  Он спотыкается о собственные ноги, пытаясь успеть вовремя. Спотыкается и приземляется на раненую руку, с трудом возвращается в вертикальное положение. Простреленная нога волочится за ним, замедляет его, но Тео надел шоры, зациклился на Скотте и только на Скотте. Они не могут проиграть так.  Вероятно, поэтому он не видит приближающуюся атаку, не чувствует ее. Его глаза устремлены вперед, когда вооруженный тактическим мечом охотник направляет длинный клинок к центру его спины.  Монро стреляет.  Лезвие касается. Тео ощущает лишь небольшое прикосновение лезвия к спине.  Словно повинуясь предчувствию, Лидия в момент нажатия на курок прыгает перед пулей, всего лишь вспышка рыжих волос. Она отталкивает Скотта с траектории пули.  Тео не чувствует особой боли, но он все равно ощущает, как теплая кровь стекает к его ногам.  Лидия кричит.  Слышится хныканье сзади Тео, чье-то тело падает. С отдалённым пониманием, он находит странным, что это не он.  Это не обычный предупредительный крик смерти. Сотрясающий вопль, исходящий изо рта Лидии, обладает собственной энергией. Он оглушает. Он ощутим. Он виден, воздушные волны рябью проносятся вокруг нее. В самый быстрый и самый медленный момент в мире пуля отлетает назад. Ее крик, пистолет сам по себе. Психокинез. У Монро нет времени на реакцию, чтобы вздрогнуть, не говоря уже о том, чтобы уклониться от пули, которая отбрасывает ее назад. Центр груди — в яблочко.  Рука хватает Тео за лодыжку. Он уже переживал это раньше, тянущее вниз ощущение. Он не в силах бояться. Пока он не смотрит вниз. Пока его собственные колени не подведут его. Пока он не услышит ничего, кроме стука собственного сердца, крови в ушах, гудящей, как крылья миллиона мотыльков. Слишком громко, чтобы услышать свой собственный сдавленный крик: — Нет, нет, нет, нет, нет... Паника обвивает легкие Тео, словно жгут. На месте желудка Лиама рана, деформированная и разорванная до неузнаваемости, словно его плоть легко поддалась лезвию, как масло горячему ножу. Тео хочет спросить, где ты прячешь всю свою силу, если не в сердцевине своего существа? но может только ошеломленно смотреть. Агония как звук. Он не может рационализировать эти два сосуществующих образа в своем мозгу: Монро, с широко раскрытыми глазами, безжизненная, тонущая в своей крови на вершине пня Неметона, это хорошо, и Лиам, бледный в мокрой траве, гримасничающе ухмыляющийся ему с красными зубами, розовые кусочки кишок выглядывают из глубокой борозды, омрачающей его живот, зрелище, которое, как он думает, будет мучить его кошмарами всю оставшуюся жизнь. Он не понимает цепочки событий. Хорошие вещи должны были произойти. Он верил в это достаточно сильно. Краткость всего этого несправедлива: Лиам смотрит на него, с тяжелыми веками и в тумане, а потом его нет. Его глаза закатываются, как шарики. Тео хочет сделать из этого что-то беззаботное. Притвориться, что Лиам просто смотрит на луну. Или он пытается увидеть, как выглядит внутренняя часть его собственной головы. Или, может быть, он закатывает глаза, как он делает всякий раз, когда Тео намеренно говорит что-то, чтобы пощекотать ему нервы. Они не возвращают свой взор обратно на него.  Его рука в ладони Тео липкая и вялая. Лиам не пришёл сюда в футболке бордового цвета. Она была светло-серой. Он взял её из шкафа Тео. Кровь Лиама тёплая, но его кожа нет. Он был в порядке, а потом нет.  Все это не имеет смысла.  — Пожалуйста, — умоляет Тео, тихо всхлипывая. Слова сами собой слетают с его губ, — Я люблю тебя.  Он говорит это, потому что именно это имеет в виду. Говорит это, потому что хочет верить, что произнесение этих слов вслух поможет Лиаму снова стать целым и невредимым.  — Лиам. Я люблю тебя. Ладно? Я люблю тебя. Я люблю...   Он говорит это, потому что он напуган. Потому что он весь в крови Лиама. Он говорит это, потому что жалеет, что не сказал этого раньше. — Чёрт. Я принесу набор для экстренной помощи. — ...тебя. Тебя, тебя, тебя, — скулит он. Каждый вдох Тео дается с трудом, еще одна попытка вытянуть обещание жить из окровавленных губ Лиама, — Пожалуйста. Я сделаю все, что угодно, только открой глаза. Пожалуйста. Я люблю тебя.  Он говорит это, потому что прижимает грязную футболку, поспешно снятую с себя, к животу Лиама, чтобы удержать его кровь и внутренности внутри. Он говорит это, потому что нет ничего за глазами Лиама, нет ничего знакомого в расслабленности его лица, и нет никакой борьбы в его вялом теле.  — Кто-нибудь, приведите Пэрриша, лучшее, что мы можем сделать сейчас, это прижечь его рану и... — Я... черт... я отведу тебя на выпускной, я... — Тео, ты молодец, но тебе нужно подвинуться. Ты тоже ранен, ну же... — ...все, что угодно, клянусь, Лиам, пожалуйста.  Тео падает рядом и прижимает его к себе, руки в красных пятнах, лоб прижат к прохладной щеке Лиама. Горячие слезы смешиваются с высыхающими струйками крови, стекающими по подбородку Лиама.  — Я люблю тебя, — шепчет он. Потому что он любит Лиама. Потому что Лиам не может умереть, не узнав этого. Потому что он не может смыть кровь Лиама со своих рук, не узнав, что Лиам знает, что он любит его. — Вызовите скорую помощь и скажите им, чтобы они были готовы к серьезной травме живота от острого удара, у него гиповолемический шок — ему понадобится переливание, его группа крови… Его волочат, ноги сопротивляются движению. В его сознании он все еще лежит там, сгорбившись над Лиамом и выкрикивая правду о своих чувствах, как заклинание. Потому что Лиам не может умереть.  * Шесть часов, двадцать шесть минут, одиннадцать секунд борьбы со своей стаей, борьбы с врачами, борьбы с воспоминаниями о Лиаме как о его оболочке в кровавом месиве заповедника, борьбы с седативными средствами, сглаживающими острые углы его воспоминаний, и первое, что говорит полуосознанный Лиам, как только Тео хромает в его комнату, это: — Я чувствую себя как поджаренное маршмеллоу.  Он утратил всякую объективность постоянства, он ощущал непрекращающееся чувство страха, поскольку он не мог видеть Лиама, не мог чувствовать Лиама, не мог чувствовать его запах или слышать его, он думал, что он... Ушел навсегда. Из жизни. Он оставил его. У Тео сжимается горло при этой мысли. Он все еще весь с расшатавшимися нервами, он весь в крови и напряжен внутри и снаружи.  — Пэрриш действительно прижег мои внутренности, да? — хихикает Лиам. Он пытается рассмеяться, но это превращается в содрогание, — Ооой, не говори ничего смешного, не думаю, что я могу... — О чем, черт возьми, ты думал? — кипит от злости Тео, — Ты не можешь, ты не можешь просто так... Он быстро теряет запал. Трудно сохранять гнев, когда его глаза горят всепоглощающим облегчением, которое проникает в его кости, в мозг. Трудно оставаться злым, когда глаза Лиама все мягкие и залипли на нем.  — Сейчас как-то неправильно на меня кричать, ты так не думаешь, — бормочет Лиам. Он выглядит таким маленьким в постели. Кожа совсем немного отличается по цвету от накрахмаленных белых простыней, и вид только что выпотрошенного ему не идет. Под его ртом с кожи шелушится запекшаяся кровь, — Хотя мне пришлось смотреть, как мои родители плачут из-за меня последние пятнадцать минут, и это было хуже.  — Ты мог умереть. Это как столкнуться с бугименом, как произнести вслух свой самый большой страх и принять, что признание этого не заставит его уйти. Он не знает, как перестать бояться того, что Лиам уже избежал.  Лиам слишком дерзок, даже на больничной койке, чтобы извиняться: — Знаешь, ты много раз чуть не умер за меня. Ты меня тоже этим ужасно бесил.  — Полагаю, это наша фишка, — вздыхает Тео, и его голос звучит более печально, чем он предполагал.  Но Лиам в отчаянии отвечает: — Почти умирать друг за друга не может быть нашей фишкой.  Тео сидит в унылом зеленом кресле, придвинутом к кровати Лиама, смаргивая слезы с глаз. На нем старая, грязная запасная толстовка с капюшоном, которую Стайлз взял с собой в джип. Его рука болит. Ноги больше похожи на желе, чем на ноги. Он получил стрелу в позвоночник, но не может жаловаться, когда парня, которого он любит, выпотрошили из-за него. Он может только чувствовать благодарность за то, что он живое существо, любимое другим живым существом.  — Когда мы пойдем на выпускной, — шепчет Лиам, подтягивая руку Тео и подкладывая ее под свою теплую щеку, как подушку. Понимающая полуулыбка на губах, — Я надену что-нибудь получше этой больничной рубашки. Ладно? Тео хмыкает, сдерживая жар, который поднимается к его щекам при упоминании этого. Он не думал, что хоть одно из этих слов Лиам мог услышать, просто хотел в это верить: — Может, одна из тех футболок со смокингом. Или, нет, футболка с надписью «Я выжил на грани смерти, и все, что я получил, — это дерьмовое предложение о выпускном».  Лиам одновременно дергается и гримасничает, из его горла вырывается сдавленный, отрывистый звук. Смех, предполагает Тео.  — Я сказал, никаких шуток, придурок, — кряхтит он.  Тео усмехается, слабо и неуверенно: — Извини. — Не думаю, что это было дерьмово, — зевает Лиам, — В ритуалах ухаживания химеры, судя по всему, используют человеческие кишки вместо внутренностей животных. Запомню.  Тео спотыкается об это слово. Человеческие.  — По-видимому, так.  Лиам медленно и старательно меняет позу, пытаясь направить свое тело в сторону химеры.  — Я думаю, всё закончилось, Тео, — говорит он хрипло и изнуренно, как вздох.  — Да, — бормочет Тео, прижимая верхнюю часть костяшек пальцев Лиама к своим губам. Их руки снова падают на простыни, но пальцы находят друг друга, как им и положено, — Я думаю, это так.  Снаружи, за пределами постоянного писка, жестких простыней и стерильной терпкости, ночь перетекает в день, словно потягивающаяся кошка. Тео задается вопросом, является ли выживание смехом над несмешными вещами. Околосмертные случаи. Гиповолемический шок. Его руки в ободранной брюшной полости Лиама, окровавленные пальцы ищут предложение руки и сердца. * Искренне,    Ваши товарищи по команде, ваши друзья, ваши одноклассники, ваши соседи. Ваши люди... Алек Лопес '17 Лиам Данбар '15 Мейсон Хьюитт '15 Кори Брайант '15 Хейден Ромеро '15 Нолан Холлоуэй '15 Тео Рэйкен '14 Малия Тейт '13.5 Скотт Макколл '13  Стайлз Стилински '13 Лидия Мартин '13 Кира Юкимура '13 Айзек Лэйхи '13 Дерек Хейл '05 Питер Хейл '90 Кора Хейл Итан Штайнер    И те, кого мы потеряли в пасти этого города слишком рано: Гейб Валет '15 Трейси Стюарт '13 Джош Диас '13 Эллисон Арджент '13 Вернон Бойд '13 Эрика Рейес '13 Донован Донати '12 Эйден Штайнер  Семья Хейл  Тара Рэйкен