Дисциплина, порядок и другие нервные расстройства волшебника

       Натаниэль проклинал Квентина Мейкписа за всё: за его бесконечные выматывающие шарады, за чертов погорелый цирк, прикрывающийся театром чисто символически, за болтливость и умение заговаривать зубы даже демонам. А еще за эту феноменально-катастрофическую идею — за нее особенно. Будь Квентин мертвецом, он бы бешено вращался вокруг своей оси в гробу, но, к сожалению, известный драматург почивал себе припеваючи в своём особняке и наверняка задорно подхихикивал на великим волшебником Джоном Мэндрейком.        — Куда поскакал, еще не высохло!        Великий волшебник быстро отдернул ноги в дорогих начищенных ботинках. На последних отчетливо виднелись капли какого-то вонючего средства с настолько стерильным запахом, что сводило желудок. Химическим же оно было до такой степени, что юный министр мог наблюдать за тем, как оно разъедает тонкий слой лака на черной коже.        Мимо шустро проехалась швабра.        Натаниэль беспомощно замер в самой нелепейшей позе в своем кресле, задрав ноги в коленях и накрепко вцепившись в подлокотники — этой смердящей хлоркой швабры испугались бы и пражские големы, а потому случайно сверзиться и задеть натертый до сияния пол приравнивалось к неосторожному обращению с шаром с элементалями. Волшебнику уже минут десять как нужно было срочно ехать в министерство, но он имел глупость заглянуть в кабинет невовремя и попасться в ловушку. И ближайшее время выбраться из нее не предоставлялось возможным.        На левом подлокотнике несмело завозился сфинкс — нет-нет, вовсе не то благородное создание с телом льва и головой человека, охраняющее вход в фараоновы гробницы — самый обыкновенный лысый кот с большущими глазами, тонкой кожей в складочку и общим видом какого-то недоразвитого представителя млекопитающих. Кот имел несвойственный коже кошек сине-возмущенный оттенок.        — Давай я шарахну в нее Инферно, а ты схватишь вон ту серебряную статуэточку со стола и кинешь, когда она развернется… я думаю, у нас будет секунд пять выскочить в окно, — очень-очень тихо, не сводя глаз со швабры в могучих руках, прошипел сфинкс на ухо волшебнику.        — Она вчера высадила там подсолнухи, — мрачно, но также тихо ответил Натаниэль. — Если мы свалимся на них, то…        — Подсолнухи?! Где? В центре Лондона?! Это же теплолюбивые и солнечные растения!        Волшебник нервно передернул плечами. Кошмарные несуразные поросли, обнаруженные вчера по возвращению в особняк, он предпочитал обходить стороной. Выглядели они жутко.        Кот таращился на него с полминуты.        — Ну хорошо, ладно! Тогда, может, парочка Взрывов?        — Ты разнесешь мне кабинет.        — Его можно восстановить. А мою сущность и остатки твоей и так покоцанной психики — нет, — заспорил кот.        Натаниэль скосил глаза на угол стола. Там, за стопкой идеально сложенных бумаг, заманчиво поблескивала в свете окон миниатюрная статуэтка Фемиды, отлитая из чистого серебра и всученная новоиспеченному министру внутренних дел кем-то из подчиненных. Натаниэль, подобно изображенной на ней богине справедливости и правосудия, взвешивал реальные шансы в сложившейся ситуации в обе стороны.        В конце концов он покачал головой и одними губами ответил вцепившемуся в плечо коту:        — Она уже домыла полы.        Кот чертыхнулся.        — И правда. Это слишком.        Волшебник и джинн одинаково угрюмо уставились на сверкающий отполированный паркет, в котором отражались книжные стеллажи, светильники и занавески с такой поразительной четкостью, словно на полу было выложено зеркало. Когти сфинкса неприятно вогнались в рукав пальто. За неимением возможности что-то сказать по этому поводу, опустить уже чертовы затекшие ноги и просто выйти из кабинета по своим делам, Натаниэль начал заново проклинать всё и вся.        В первую очередь, конечно, во всём происходящем был виноват Квентин Мейкпис, да, поэтому драматурга Натаниэль проклинал дольше всех, тщательно и с чувством. Во вторую очередь Натаниэль проклинал себя — за то, что поддался самой дурацкой из всевозможных идей и сподобился вызвать это чудовище. В третью очередь Натаниэль проклинал Бартимеуса. В кои-то веки джинн, знающий его истинное имя и имеющий потрясающую способность влезать в сомнительные дела, был действительно ни при чем, но Натаниэль всё равно его проклинал — просто за компанию.        Хотя нет.        Бартимеус был очень даже при чем!        Это его выходки и дурное поведение довели Натаниэля до ручки. Во всём и всегда виноват именно Бартимеус! Не будь он таким язвительным, вредным, делающим всё шиворот навыворот злокозненным демоном, то…       То, впрочем, уже не важно. Важно было то, что он сильно опаздывал, а вместо этого оказался загнан в угол в обнимку с джинном — и это была далеко не единственная из всех проблем, угрожающих ему, всем его подчиненным и находящимся в доме.                           

***

                            — А вы не очень-то требовательны, Джон, или, вернее сказать — просто лояльны? — с насмешкой протянул Мейкпис, вульгарно раскинувшись на диванчике в гостиной и дирижируя тонкой ложечкой для мороженого. Само мороженое держал возле него фолиот в облике пухлощекого мальчишки-слуги.        — Что вы имеете в виду? — будто бы непонимающе, но в то же время с ненавязчивой резкостью поинтересовался Натаниэль. Он и без писателя-авантюриста день и ночь отбивался от нападок «коллег» по поводу его манер, ведения дел, исполнительности и просто существования — в основном, это было из зависти, конечно, и вызывало у юного волшебника лишь толику ехидного злорадства. Но также это жутко утомляло. Джон Мэндрейк считал, что он сам в состоянии решать каким и когда ему быть. Но по мере его продвижения по карьерной лестнице эти подначки начали становиться всё жестче.        Однако, оказывается, в этот раз речь шла не о делах министерских.        — Ваши слуги-демоны, — сказал Квентин Мейкпис с набитым ртом, зачерпывая целую ложечку шоколадного мороженого со сливками. — Вы обладаете талантом и силами вызывать такое количество могущественных созданий, но смею заметить — дисциплина у них хромает изрядно.        Натаниэль поглядел, как мороженное исчезает во рту у драматурга, и едва не скривился — это выглядело до того омерзительно-сладким, что сводило зубы.        — Мои слуги исполнительно относятся к приказам.        — Это верно — такова их рабская природа, подчиняться Узам. Однако я веду речь об уважении и почтительности. Я заметил, что у вас в подчинении сразу несколько джиннов и фолиотов — понимаю, тяжело держать в узде столько изворотливых тварей, но право! От их поведения зависит репутация волшебника. С вас будут брать пример, когда вы укрепите свои позиции, а с вашими-то талантами это не за горами.        Эта странная лесть с щепоткой поддевки лишь раздражала. Шпильки по поводу своих слуг Натаниэль выслушивал еженедельно, но умело сделал вид, что не понимает, о чем речь:        — К чему вы клоните, Квентин?        — Ни разу не видел, чтобы вы использовали серьезные карающие заклятия. Да даже Раскаленные Иглы от вас слышали пару-тройку раз за два года! Жалость — дурное качество для волшебника, Джон. Тем более по отношению к этим существам.        Натаниэль посмотрел на драматурга. Потом перевел взгляд на его фолиота — тот никак не отреагировал на слова своего хозяина, продолжая покорно держать вазочку с мороженым. Натаниэль подумал, что в этом нет вообще никого смысла — Мейкпис и сам был бы в состоянии придержать свою чашку. Вызывать ради этого фолиота? Чистое позерство.        — Не вижу смысла в наказаниях без крайней на то необходимости, — пожал плечами Натаниэль.        — Зря. Дисциплина — вот источник успеха, мой дорогой друг! А она начинается с малого. Если вас не уважают ваши же рабы — это признаки некомпетентности.        — Я не испытываю к демонам абсолютно никакой жалости, Квентин, — немного резковато ответил Натаниэль и спохватился, продолжив чуть бесстрастнее: — Их дисциплину я оцениваю проделанной ими работой, и пока она меня устраивает. Что касается…        Из глубин дома раздался кошмарный звук: такой, будто целая гора кастрюль рухнула с огромной высоты. Сразу за этим послышалась отборная ругань на иврите с каким-то сленгом, а также визги бесов. Мимо пронеслось что-то дымящееся и орущее — оно уронило подставку для зонтиков, врезалось в вешалку, а потом нырнуло в вентиляционную решетку.        Натаниэль прикрыл глаза на секунду, готовый провалиться сквозь кресло. Даже не глядя на Мейкписа можно было ощутить его веселую усмешку. А ведь юноша только собрался осадить драматурга напоминанием о своих блестящих раскрытых делах и остальных успехах, на злобу полицейскому департаменту. Нашел Бартимеус время шпынять обнаглевших бесов, вот же!        — Слышь, хозяин! Если ты поручаешь этим дурням ремонт и ставишь меня приглядывать — вызывай кого-нибудь с интеллектом повыше смоквы! Формально: я могу их сожрать и доделать все в сто раз быстрее, поэтому суть твоего приказа они выполнят, но я не собираюсь испытывать несварение желудка!.. Ой, здрасьте…        Натаниэль медленно повернул голову на источник голоса.        Несносный джинн в облике мальчика-египтянина с пинка вошел в просторную залу с крайне недовольным лицом. В одной его руке болтался хныкающий комок из трех вздувшихся бесов, чьи хвосты были старательно завязаны в косички. В другой руке он почему-то держал сковородку, измазанную бежевой краской и имеющую подозрительные вмятины, по форме напоминающие сплющенные морды младенцев. Одет мальчишка был в щегольский прикид лондонского сорванца — Натаниэль не так давно приказал всем высшим духам в своем подчинении при видимости на первом плане быть в человеческих обликах, а также выбирать одежду, соответствующую времени и их положению в обществе, чтобы не пугать слуг-людей, работающих в особняке, но Бартимеус выделывался по своему усмотрению, обходя даже самые замороченные приказы. Ворот широкой рубашки был распахнут, закатанные по колено брюки на подтяжках заляпаны той же краской, что сковородка, ноги — разумеется абсолютно босые, да еще с такими жуткими черными когтями, что при ходьбе они громко цокали и царапали паркет — остановились в проеме.        Фолиот Мейкписа вылупился на джинна с нескрываемой заинтересованностью. Бартимеус натянул на лицо смуглокожего подростка самую неприветливую из возможных улыбок, которую можно было принять за оскал, и невозмутимо завел кулак с зажатыми в них бесами за спину. Надо ли говорить, что три шарообразных охающих комка никак не могли скрыться за тощим силуэтом мальчишки.        Натаниэль уставился на джинна прожигающим взглядом, от которого Аскобол тут же падал ниц и начинал молить о пощаде, а шипы Ходжа съеживались от страха. И хуже всего было не то, что на это Бартимеус равнодушно почесал ступню о колено, а то, что именно этого невозможного демона Натаниэль не мог прижучить при госте, опровергая прерванный диалог.        — Бартимеус, я сейчас немного занят, — старательно выделяя слова и стараясь выглядеть спокойно, процедил волшебник, намекая джинну убраться прочь.        Мальчик-египтянин скептически окинул тело драматурга на диване взглядом.        — Н-да? Ну тогда сам потом разбирайся с этими болванами. Прошу прощения, что прервал вашу скромную вечеринку!..        С этими словами смуглокожий мальчишка развернулся, долбанув букетом из бесов по краю двери, и направился прочь. Натаниэль было удивился такой сговорчивости и выдохнул, но тут Бартимеус притормозил на пороге и обернулся:        — Тебе оставить подставку под мороженое? — поинтересовался он, вытянув одного, самого мерзкого на вид беса из связки, и выставив его вперед за огромное ухо.        — Пошел вон, я сказал! — рявкнул Натаниэль.        Дверь поддалась магическому порыву и захлопнулась, прервав бормотание о нервных капризных подростках. Квентин Мейкпис к этому времени уже хохотал в голос.       Это было хуже пощечины по высеченному образу невозмутимого Джона Мэндрейка — волшебнику, которого рекомендовал сам премьер-министр страны. Натаниэль выдавил чуть виноватую натянутую улыбку, мысленно разделываясь с Бартимеусом самыми жестокими карами.        Квентин Мейкпис кинул ложечку в опустевшую чашечку и щелкнул пальцами. Фолиот поклонился и молча исчез — правда, на миг в его глазах прочиталось презрение и отвращение, но заметил это только Натаниэль — Мейкпис к тому времени уже тянулся за бокалом с вином на подлокотнике.        — Вам просто нужно набраться опыта, мой милый друг. Поэтому наказания — верный способ держать этих тварей в узде и страхе.        Натаниэль пригладил волосы и с отстранением сказал:        — Может быть.        — Вот что я вам посоветую, — после большого и громкого глотка, вдруг подался вперед драматург. — Понимаю, на вас, Джон, сейчас свалилась большая ответственность и уследить за всем сразу сложно, но попробуйте — уверен, ваши демоны сразу станут покладистые и исполнительные.        Натаниэль поглядел на мужчину. В случае с Бартимеусом можно было лишь фыркнуть и смириться, но говорить об этом он не собирался, а потому предпочел просто выслушать. Авось после этого Мейкпис наконец соизволит покинуть его дом, не отнимая и без того ценное время своими бессмыслицами.        — Вам нужны демоны, работавшие с русскими волшебниками до распада Советского Союза. Да-да, не смотрите так! У них при Сталине и КГБ дисциплина — вторым именем была. Тамошние демоны знают толк в хороших манерах и командовании над заключенными.        Натаниэль воззарился на драматурга с сомнением. Что-то он первый раз о таком слышал. Нет, в смысле, духов вызывали по всему миру и закрытая холодная страна конечно же не была исключением, но чтобы духи, послужившие где-либо, стали воспитаннее и сохраняли эту покорность после стольких лет? Абсурд. Так не бывает.        — И в чем подвох? — изогнул бровь молодой волшебник.        Мейкпис загадочно улыбнулся.        — Они достаточно могущественны, поэтому риск значительно выше, чем при вызове джинна самого высокого уровня. Но я думаю, в вас достаточно потенциала справиться с подобным.        Одновременно с этими словами в глубинах дома опять что-то шваркнулось. Висящее в прихожей большое зеркало в позолоченной раме затряслось. С секунд десять оно болталось туда-обратно, а потом сорвалось с крепления и рухнуло вниз, рассыпавшись на кусочки. Это дорогущее зеркало только месяц назад доставили из Венеции.        Натаниэль подумал, что согласен вызвать и африта в одиночку, лишь бы найти управу на Бартимеуса и остальных.              

***

                     Выискать справочник демонов времен Советского Союза в переводе оказалось не так-то просто. Заморские маги дикой и снежной страны держались обособленно и мало выходили на связь с остальным магическим миром сверх того необходимого. Как Натаниэль ни пытался, он так и не припомнил ни одного представителя оттуда на собрании с зарубежными коллегами, а потому поиск покорившихся русским демонов был волнительным и даже нагнал какой-то суеверный страх.        Впрочем, вечерняя разборка с Бартимеусом и вывернутой наизнанку стараниями бесов оранжереей помогли Натаниэлю быстро растерять этот страх. Если уж он, в силу утраченной тайны истинного имени, не мог получить полный контроль над изворотливым демоном, то придется справляться иной силой. Мысль приструнить за выходки всех своих слуг загорелась внутри.        Натаниэль внимательно изучил справочник и остановил свой выбор на джинне среднего уровня: в справочнике упоминалось, что он несколько лет служил при царях и царицах Руси, потом на военно-морском флоте, затем в советском госпитале, а потом, до самого окончания существования Союза, работал с выдающимися комиссарами и майорами — то, что нужно, чтобы знать всё о дисциплине. Рассказы о русских войсках старательно избегались в мировом сообществе и вызывали у премьер-министра Британии оттягивание воротника от горла. Да чего уж таить: не только у него. Но это отвлечение.        Натаниэль несколько раз перепроверил пентакль и повторил про себя имя джинна. Слова заклинания Вызова прозвучали уверенными росчерками на латыни.        Если бы молодой волшебник знал чем это обернется — он бы резко оборвал призыв, сжег проклятую книгу и простил бы всем своим слугам любое, даже самое грязное оскорбление и позволил добить недобитые зеркала.        Но в пентакле напротив уже исказились планы.              

***

                           Я проклинал Натаниэля на чем только стоит Иное Место. Впрочем, судя по его страдающем лицу, примерно тем же самым занимался и он сам. Но мне стоит начать с самого начала, чтобы вы поняли в чем тут соль.        Неделю назад мой дражайший придурок-хозяин решил, что ему недостаточно в своем балагане десятка умственно-недоразвитых бесов, парочки воняющих фолиотов, четверки не самых интеллектуальных джиннов и одного-единственного неповторимого и блистательного меня. И ладно бы он вызвал в этот зоопарк еще бесов! Да хоть бы даже раздвоил Аскобола… Ладно, чего уж там, по сравнению с этим я бы простил ему даже сотрудничество с Факварлом! Но нет! Вместо этого он откуда-то выкопал это!        Но в то утро я еще был счастливо несведущим о пополнении в команде — я не особо торопливо летел в Уайтхолл после того, как три часа старательно забивал дымоходы лондонских крыш глупыми военными листовками. «Пусть они будут полезны нашему населению!» — пафосно распорядился волшебник, втюхивая мне десять фунтов этого печатного вранья. Ну, я джинн добросовестный, сделал в точности, как было приказано — надеюсь, простолюдинам это помогло разжечь камины в это холодное утро.        Необычайно довольный собой, я пролетел над широкой асфальтовой дорогой и спикировал у крыши особняка Мэндрейка, чуть снизив скорость над куполом защитных чар — они были настроены так, чтобы беспрепятственно пропускать всех духов, которые были у него на службе, но здесь нужно было притормозить, а то за шустрость могло прилететь электрическим разрядом.        Я пребывал в облике почтового голубя, однако спланировав на широкий подоконник с раскрытым окном, ведущим в кабинет волшебника, решил не упускать шанса побесить его с утреца пораньше. Поэтому едва мои лапы коснулись подоконника, я тут же принял свой излюбленный облик Птолемея и влез в окно, старательно облапав натертые окна и занавески сажей. Пакость мелкая, а сущности приятно.        Лучше бы я оставался голубем.        Едва я спрыгнул грязными ногами на пол, абсолютно случайно надорвав занавеску, я сразу понял, что что-то не так. Это замечалось хотя бы потому, что Натаниэль увидел меня, но из его рта не вырвалось ни единого привычного возмущения. Его вечно бледное лицо почему-то заимело зеленоватый оттенок, руки были сложены на манер прилежного школьника на столе, а глаза смотрели на меня со смесью какой-то паники и надежды. Я поглядел на него вопросительно. Даже подождал из вежливости секунды три, но ни единого вопля всё еще не услышал. Подумав, я на всякий случай до конца оборвал занавеску, в которой «запуталась» моя рука — мало ли он до этого смотрел в другую сторону? Но нет. Натаниэль молча вынес этот мелкий вандализм, сжав губы в тонкую полоску.        — Ты язык что ли прикусил? — поинтересовался я.        И тут чья-то широкая мощная лапища сцапала меня за горло и вздернула над полом. Я от неожиданности захрипел и взбрыкнул ногами. Глаза Птолемея ошарашенно округлились.        — Дезертир? — поинтересовался низкий грубый голос, предположительно принадлежавший женской особи.        — Н-нет, это мой… — еле слышно проблеял Натаниэль сбоку.        Мне удалось опустить вытаращенные глаза и увидеть нечто: на первом плане оно выглядело как женщина неопределенных лет, чьи белесые волосы были затянуты в тугую широкую косу, обернутую гулькой на макушке. У женщины также имелись бледно-голубые почти белые глаза, суровое лицо, массивный выпирающий подбородок и широкие, даже какие-то неподходящие мужские плечи, на которых виднелась серая шинель с наглухо застегнутым воротником. Что там ниже, я не разглядел (когда тебе сжимают сущность в канатик, немного не до этого) поэтому мельком глянул на высшие планы. Разумеется, я и не думал, что дамочка-годзилла человек, однако увидев, что и на седьмом плане джиннша практически повторяла свой облик, лишь расплываясь на частички будто под водной рябью, я удивился.        — Какие будут указания, товарищ Мэндрейк? — деловито поинтересовалась она.        Джиннша резко повернула голову в сторону волшебника и я увидел, как он дернулся, будто собрался нырнуть под стол. Голос Натаниэля оставался непривычно тихим и зашуганным:        — Отпусти его. П-пожалуйста.        Чего-о?!        «Пожалуйста» и от Мэндрейка?! И что еще за «товарищ»?        Джиннша в мгновение ока расцепила свою стальную хватку, и я рухнул подстреленной цаплей на пол. Пока моя шея принимала толщину всё-таки свойственную человеческим пропорциям, я злобно глянул на женщину — та прищелкнула каблуками сапог и вытянулась в струнку. Пуговицы на ее шинели аж затрещали.        — Это еще что за выходки, Мэндрейк? — возмутился я, вскакивая на ноги. Не похоже было, что на него напали враги и держали заложниках, а судя по обращению к нему этой дамочки — была только одна причина ее наличия в кабинете в принципе.        — Это… Галина, и теперь она, эм… работает с нами.        Я пропустил странное обозначение ее фигуры сбоку от себя и возмутился еще сильнее:        — Серьезно? Тебе аскоболовой юбки мало? Ты где вообще находишь таких наглухо отбитых кадров? Слаженный коллектив — не от слово «лажать», если ты не знал!..        Я сделал шаг в сторону его стола. Мальчишка вытаращился на меня испуганно. В иное время и с иным хозяином мне бы польстила такая реакция, но дело в том, что Натаниэля — как это ни прискорбно — никогда не пугали мои самые отвратительные личины и уж тем более облик египетского подростка. Поэтому когда его зрачки переместились мне за спину, я понял, что причина подобной реакции вовсе не в злющем встопорщенном Птолемее.        Мальчик-египтянин среагировал быстрее распрямившей кольца ядовитой змеи: одновременно пригнувшись, я метнул Конвульсии и уж зажег на второй руке Судороги… но она оказалась быстрее — у меня коленные чашечки вывернулись назад от прицельного удара пинком под ноги. Руку с Конвульсией перехватили в воздухе и вывернули так, что я охнул и крутанулся вокруг своей оси. Судороги сами погасли на второй, но я не растерялся — живо отрастив себе длиннющие когти и бронированную чешую на коже, я толкнулся, намереваясь перекувыркнуться над головой джиннши и ударить ее в спину.        В следующий момент я уже лежал плашмя, позорно укатанный мордой в пол. Как это случилось — я не понял, но был настолько обескуражен, что озадаченно притих. Мне завязали запястья узлом, схватили за волосы и вздернули обратно на колени. При этом на безупречной шинели не появилось и складочки — я с ужаленной гордостью, потопанной сущностью, но толикой раздраженного восхищения заметил, что джиннша не то, что не сменила облика — она скрутила меня просто руками… что за паршивая культурщина? Где Взрывы, где Инферно, где оскорбления в конце-то концов?! На каменной роже дамочки не поменялось абсолютно ничего! И при этом она уделала меня чисто врукопашку! Так не бывает!        Я собирался кинуть в сторону Мэндрейка свой самый убийственный и многообещающий взгляд за эту неприглядную сцену, а еще высказать много чего, но тут джиннша склонилась надо мной и припечатала своими голубыми глазищами.        — Товарищ Мэндрейк, это ваш подчиненный?        Мальчишка промямлил что-то утвердительное. Мне показалось, он глядел на меня с жалостью, но рассмотреть точно я не успел. Ровно как и раскрыть рта.        — Вам и правда следует навести генеральную уборку. Это, — он тряханула меня за шкварник, — абсолютно недопустимо. Займусь немедленно.        Дамочка опять прищелкнула каблуком и коротко поклонилась. Так, ну знаете ли!        — Чем ты там займешься, мымра бледная… Ай!        — Внешний вид — безобразный. Переделать! — рявкнула она так, что по лицу лже-Птолемея прошла рябь.        — Безобразный?! — опешил я. — С фига ли?!        — Ногти — укоротить, волосы — прибрать, одежду… — она опустила распарывающий взгляд на скособочившуюся набедренную повязку, — …сотворить! Отвратительное непотребство!        Я аж поперхнулся.        — Чего-о?! Нет, ты слыхал? — я обратился к Мэндрейку, но мой свирепый взгляд был полностью направлен на джинншу. Уж что-что, а за облики себя хаять каким-то обалдевшим девахам без чувства индивидуальности не позволю! — К твоему сведению, это облик александрийского принца и…        — На тебе одежды меньше, чем на африканской проститутке! — гаркнула та, не дослушав.        — Это египетская мода!        — Ты не в Египте.        — Ох, прошу прощения! Забылся!.. — я притворно спохватился, смиренно пустив виноватую слезу.        А следующий миг резко превратился в абсолютно нагую темнокожую амазонку с головой крокодила. Я рассчитывал провернуть свой старый фокус, который однажды позволил мне ускользнуть от шайки Сопротивления, но Галина оказалась на редкость проворной на реакцию — она врезала мне по раскрытой пасти, заставив прикусить свой же язык, а потом схватила за узкую часть носа рукой в кожаной черной перчатке и стиснула с такой силой, что будь это настоящий крокодил — у него точно бы выкатились глаза наружу. И опять же — лишь грубая сила! Я затанцевал от боли, бешено балаболя кончиком языка.        — И еще: манеры. Тебе стоит над ними хорошо поработать.        На моем пробитом клыками языке завертелось с десяток остроумных оскорблений, с дюжину ироничных ответов и еще столько же проклятий, но, глянув на Галину, я передумал.        Она таращилась на меня, не моргая. И мою сущность как-то нехорошо пробрало.        Дело в том, что обычно есть хоть капелька сарказма. Мы, высшие создания, частенько упражняемся в этой битве едких ироний, где идет борьба за самое оригинальное и последнее слово. В бледных и холодных глазах же напротив я не видел даже намека на усмешку или превосходство, свойственное тем, кто одержал кратковременную (хоть и временную) победу. Она говорила на полнейшем серьезе. Она не наслаждалась потасовкой и не ликовала от своей силы. Она просто исполняла приказ. Без эмоций.        — Ну? — джиннша угрожающе сузила глаза.        Я стрельнул глазами на Натаниэля. Тот смиренно смотрел в стол. И сдается мне, дело не в моем пикантном облике. Хоть бы сделал что-нибудь с этим… с этой!..        И тут я всё понял.        Ясно. Я понял, почему он притих и отдал распоряжения этой шизанутой джиннше. Ах ты, злопамятный мелкий предатель! Думаешь, нашел на меня управу? Ну-ну, посмотрим.        Как бы мне не хотелось попытаться в последний раз хотя бы пнуть эту прилизанную тетку в шинели, я решил действовать умнее. Я джинн с высоким интеллектом и развитыми чувствами самосохранения и собственного достоинства. Но когда одно сталкивается с другим — месть лучше отложить и дождаться своего часа. Прикинуться пораженным, чтобы потом, в самый неожиданный и внезапный момент ударить в слабое место с улыбкой на устах.        Крокодилья голова с усилием погасила зловещие огоньки в глазах и кивнула — насколько позволяла мертвая хватка. Джиннша отпустила мою пасть. От захвата нос у крокодила обвис, как унылый недозревший банан. Заметив, что Галина не в настроении ждать, пока я охая и ахая потрогаю пострадавшую голову, я цыкнул и обратился.        Здоровенный минотавр с голубым ирокезом в расшитом блестками платье ехидно усмехнулся… и ка-а-ак получил смачную оплеуху и пролетел через кабинет. Вот же реактивная зараза!        Я ловко выпутался из юбок и воинственно вскочил на стол Мэндрейка, разбросав всё бумаги. Волшебник возмущенно крякнул. Я не обратил на него внимания — им я позже займусь.        Джиннша на секунду застыла, глядя на это, а потом на ее лице впервые появилась эмоция — светлые брови чуть сомкнулись. Она что-то пробормотала. Я расслышал последние слова и ушам не поверил.        — …за такое стоит расстрелять? Но здесь другие законы… или всё-таки?..        «Расстрелять»? Кого? Меня?! Я не ослышался?        Я еще раз окинул взглядом облик джиннши, совместил это со странным именем, которое никогда не слышал, и понял, что всё это время она говорила на английском с каким-то малознакомым акцентом. Видимо, последний раз ее вызывали где-то в Союзе — а там все волшебники были сдвинуты на примитивном оружии, поэтому картина прояснилась мгновенно. К счастью, мне свезло — в те края меня ни разу не вызывали. А глядя на отмороженную оттуда даже как-то и Лондон кажется родным болотом. Здесь подзаборная потасовка возле мусорки — за милое дело.        Я расхохотался.        — Мадамочка, если ты не в курсе, Советский Союз распался пару веков назад! Расстрелять ты тут можешь разве что фигурально своей кислой рожей моё чувство прекрасного. Кстати, вполне действенно и…        И тут я осекся. Потому что джиннша вскинула голову, одновременно заведя одну руку за пояс. Этого не могло быть, но я машинально шарахнулся назад, поскальзываясь на узкой столешнице — моя пятка ухнула в пустоту и все юбки посыпались сверху. В этот же момент я услышал звук пули, пробивающей стену.        На мою с волшебником голову посыпалась штукатурка и мы одинаково ошарашенно с Натаниэлем повернули шеи. Точнехенько там, где только что была моя голова, красовалось круглое дымящееся отверстие размером с монету.        — Прошу прощения, товарищ Мэндрейк, я незамедлительно исправлю эту оплошность и устраню ущерб. Разрешите немного вас подвинуть, чтобы добраться до нарушителя.        Короткий револьвер с деревянной рукоятью чуть переместился, а палец в кожаной перчатке возвел пулю в барабан. Я метнулся за кресло волшебника, не успев даже выругаться.        — Нет, Галина, подождите! — наконец-то опомнился мой хозяин. Он перепугано вскинул руки ладонями вверх, словно его самого приговорили к расстрелу, а потом затараторил. Я в жизни не слышал, чтобы его голос так пищал. Даже когда он вызывал меня в двенадцать лет, басов там было побольше. И вежливости при вызовах от него не дождешься и в помине — чем она его так шуганула до моего прихода, что он настолько живо окультурился? Надо будет выяснять что ли. Но не сейчас. — Н-не нужно никого, э-э… устранять. Бартимеус мой ценный слуга, поэтому…        Натаниэль резко осекся — палец на курке револьвера шевельнулся. Признаться, тут даже я не стал осуждать мальчишку за это лебезничество и формулировку на мое имя — хотя бы потому, что в этот момент я прикрывался им, как щитом. Вызванные духи не могут причинить прямой вред хозяину и всё такое, но, глядя на эту дамочку, я заимел веские сомнения на этот счет. И мальчишка, кажется, тоже.        Но палец всего лишь вернул пулю обратно. Револьвер опустился. Каблук стукнул по полу.        — Поняла вас. Тогда я с ним поработаю. Воспитание — по одной из моих частей.        — Это каких еще частей?! — высунулся я. — Свои части тела — оставь-ка при себе, ага?        Джиннша убрала револьвер за пояс и вышагнула вперед. Со своего места я увидел, как макушка Натаниэля медленно сползает по спинке вниз.        — Мэндрейк, предупреждаю, если ты сейчас же не отзовешь это, я сделаю именно то, от чего так трясутся твои колдовские поджилки! — заголосил я бычьей головой, прекрасно понимая, что это советское чудовище надвигается на меня. — Ты слышишь, нет?!        Волшебник предательски молчал. Может быть он свалился в обморок, но этого я не мог увидеть, а заглянуть и убедиться не было времени. Я оказался загнан в угол. И отчего-то формулировка «поработать» вызывала во мне ужаса больше, чем стандартное и лаконичное «убить» — здесь хотя бы понимаешь чего ждать. Что в понимании этой ходячей глыбы означали ее слова, расшифровывать своей шкурой как-то не хотелось.        Джиннша сделала еще один шаг, оказываясь возле стола. Я заметил, что окно было всё еще открыто, и решил рискнуть.        Толкнув кресло с волшебником в объятия чокнутой демоницы, я схватил юбки и с грациозностью австралийского кенгуру ломанулся прочь.        В этот раз от удара ребром ладони поперек груди я чуть не располовинился. Сдавленный возглас не успел пронестись по кабинету, а меня уже перекинули через плечо и самого поволокли прочь, как обморочную кисейную барышню.        Джиннша Галина повернулась лицом к волшебнику, не обращая на мои вопли никакого внимания.        — Я уберу сий учиненный беспорядок в ближайшее время, товарищ Мэндрейк. Но начинать стоит с источника, поэтому разрешите откланяться, — с этими словами женщина отдала честь на военный манер, круто развернулась и пошла прочь.        Я, безостановочно сыпля ругательствами и пытаясь выкрутиться, вскинул голову, но мой кровожадный взор улетел впустую: Натаниэль-таки сполз под стол, а потому вся моя ярость и форменные обороты в его честь досталась лишь лакированному боку кедрового стола.                      И вот, неделю спустя, мы сидели тише воды ниже травы, как бездомные мыши среди затопленного селения на куске доски, и одинаково затравленно глядели на массивную фигуру, орудующую шваброй по особняку.        Я уже говорил, что я проклинал Натаниэля за это?