наручники

Мишель сглатывает и прогибается в спине, ощущая прохладу и не ощущая прикосновений. Её светлые волосы хаотично лежат на черной подушке, пухлые губы приоткрыты, а красивое тело полностью обнажено и открыто. — Ли-из… Лиз, это не смешно. Правда. Хватит, я… Мне уже стыдно. Гаджиева чуть ёрзает, но ноги свести не может. Не может, иначе Андрющенко точно оставит ее в таком положении и будет плохо. На глазах у Мишель черная шелковая повязка, благодаря которой она совершенно ничего не видит, а на тонких запястьях мягкие наручники, прикрепленные к спинке кровати. — Насколько сильно ты хочешь, Мишель? Скажи. Гаджиева дрожит и молчит пару секунд, из-за чего Лиза насмешливо уточняет: — Не сильно, да? Тогда ты можешь полежать здесь, а я пойду и развлеку себя иначе. Андрющенко знает, как управлять Мишель. Знает, что говорить, чтобы та в нетерпении выгибалась и смущённо умоляла, поэтому даже сейчас Гаджиева умоляюще хнычет и поднимает бедра: — Пожалуйста… Лиза довольно улыбается и ласково гладит девушку по щеке. Проводит прохладными пальцами по приоткрытым губам и шепчет: — Умница. Хорошая. И медленно оглаживает дрожащие колени и бедра, вызывая судорожные вздохи и всхлипы. Кончиками пальцев ведёт по нежной коже прямо к половым губам и нежно касается лобка. Гладит его успокаивающе. Гаджиева скулит и будто бы сходит с ума. Ей безумно хочется большего, хочется, чтобы Лиза взяла ее, трахнула, сделала это как и всегда — безумно горячо, приятно, до дрожи в коленках и до поджатых пальцев на ногах. Андрющенко спускается пальцами ниже, разводит половые губы и находит небольшой клитор. Давит на него, обводит, вызывая громкий стон и возвращает пальцы на нежное бедро. Мишель шипит раздражённо-возбужденно: — Ты ахуела? Ты… Но тут же давится громким стоном, ведь Индиго наклонившись, языком скользит прямо по мокрым складочкам, насмешливо сверкая глазами. Мишель увидела бы это, если бы не шелк на глазах. Она бы хотела видеть… Гаджиева прогибается в спине и дёргает сцепленными руками, шумно вздыхает и дрожит, растрепанная, ощущающая яркое желание. Лиза любит видеть её такой красивой, такой открытой, такой чувствительной. Она сама мокрая лишь от одного вида, от одного аромата возбужденного тела. Андрющенко лижет сначала медленно, маленькими мазками, заставляя вздрагивать. Затем она сильнее нажимает языком и втягивает в рот клитор, вырывая вскрик. Мишель очень хочется вцепиться в темные пряди и притянуть к себе, но не может. Только хнычет беспомощно, желая быть ещё ближе. И Лиза становится ближе. Она языком толкается внутрь жаркого тела, движется медленно, заставляя скулить на одной ноте. Гаджиева прогибается в спине до скрипа наручников и выдыхает, когда движения ускоряются. Длинные пальцы проникают вглубь и нажимают на чувствительную стеночку. Из-за того, что Мишель ничего не видит, становится лучше и лучше. Она пошло выгибается раз за разом, пытается будто бы насладиться сильнее, хотя сильнее некуда. — Такая пошлая, открытая… Миш, давай, детка, можешь кончить. Красиво, как и всегда. Только для меня. Лиза ускоряет толчки, вводит третий палец совершенно без проблем и грубо кусает за шею, поднимаясь выше. Хлюпающие звуки заставляют испытывать стыд и жар, Гаджиева громко стонет, зная, что Андрющенко любит это, а затем, спустя каких-то пару минут, кончает. Когда дрожь постепенно проходит, Лиза вытаскивает пальцы и заставляет Мишель облизать их. Снимает осторожно повязку, видя, как Гаджиева растерянно жмурится от яркого света, а после освобождает и руки. Обняв дрожащее голое тело Андрющенко шепчет: — Надеюсь, тебе стало лучше. Ты так грустила… Та кивает и облизывает пересохшие губы: — Ты знаешь, что делать, чтобы мне стало лучше.