Полина

Ох, и сколько же Полина «передумала» себе всякого, пока ночью, мучаясь от поистине невыносимых болей в спине, вызванных всецело её беременностью, ворочалась и ворочалась, без конца предпринимая крайне тщетные попытки уснуть! Во-первых, со своим огромным круглым животом Полина едва ли помещалась на той кровати, которая была архи «любезно» ей предоставлена семьёй её законного немецкого мужа.  Во-вторых, сама кровать жутчайшим образом «ныла», «ныла» и «ныла», при каждой новой попытке перевернуться, поменять своё положение или же просто — банальным образом пошевелиться. Кроме всего прочего, старые пружины на кровати местами угрожающе торчали, так и норовя воткнуться в нежную юную девичью кожу.  По большому счёту, со стороны пожилой, однако крайне обеспеченной и влиятельной четы Кляйнов являлось даже некрасивым и крайне неэтичным предоставить своей законной невестке условия такого рода, целиком и полностью учитывая её деликатное положение, однако, как очень хорошо помнит мой уважаемый читатель, Кляйны, на самом деле, мало заботились о чувствах, эмоциях и комфорте русской Орловой.  Есть крыша над головой, сыта, обута-одета, имеется место для сна — «скажи спасибо, девочка, что находишься в таких хороших условиях и что мы вообще не выставили тебя на улицу с твоим животом в первый же вечер». Однако всё коренным образом переменилось, аккурат после последнего письма, что пожилая супружеская пара получила от своего младшего сына. В одно всецело прекрасное солнечное утро, в каморку Полины со стуком вошёл сам почтенный Герр Кляйн. Даже не поприветствовав свою законную невестку, отец Ганса отрывисто заявил только то, что теперь Полина переезжает «в одну из самых шикарных наших комнат на втором этаже.  Отныне — Вы будете жить там. Это — отнюдь не наше решение с супругой, однако прямое распоряжение нашего младшего сына, как вы знаете, Ганса. А уж его мы так любим, непомерно и бесконечно любим, что выполним любой его каприз, крайним образом любую прихоть. Даже — самую что ни на есть безумную, сродни этой. Впрочем, довольно всякого рода абсолютно пустых речей, которое отнимает и Ваше, и моё драгоценное время. У Вас есть целых десять минут, чтобы неспешно собрать свои вещи».  Орлова настолько обрадовалась этому, по сути, простецкому факту, что неустанно мысленно благодарила своего любимого мужа весь оставшейся день, всю ночь кряду и всё наступившее утро.  Полина действительно безумнейшим образом скучала по своему Гансу, и он также очень часто снился ей, как снилась русская девушка самому немецкому офицеру. Однажды, аккурат после того, как Сара, по обыкновению, вынесла Полине Орловой её порцию обеда, и девушка, держа в маленьких ручках поднос с едой и напитком, уже намеревалась было отправиться в свои покои на втором этаже, как вдруг навстречу Полине Орловой, тяжело передвигая больными ногами, буквально «пробивала» себе путь в столовую почтенная Фрау Кляйн — мать Ганса.  Полина в одночасье замерла, моментально сжалась всем своим юным хрупким девичьим телом, словно всем нутром предчувствуя неладное, в полной мере ожидая его и неосознанным образом, даже на уровне подсознания, подготавливая себя саму и своего будущего малыша к нему. Гертруда Кляйн, между тем, в такой же манере прервала свой путь и остановилась.  Пожилая Фрау долго-долго осматривала свою русскую невестку.  Действительно красивая юная беременная девушка прямо сейчас стояла перед ней, чуть ли не вплотную и словно в самой что ни на есть терпеливой манере ожидала окончательного, «последнего слова Гертруды Кляйн, будто находилась в этот самый момент на закрытом судебном заседании, где судьёй являлась лишь её законная немецкая свекровь. Гертруда Кляйн продолжала смотреть на свою русскую родственницу в упор. Она в буквальном смысле не спускала своих глаз с Полины, внимательным, скрупулезным, даже придирчивым образом изучала Орлову с головы до ног.  И от этого действительно тяжелого взгляда у Полины сейчас натурально бежал холодок по спине, а сердце в очередной раз выбивало чечётку в грудной клетке.  Наконец, весьма нехотя, но всё же, прерывая очень и очень затянувшееся нависшее молчание между ними, почтенная Фрау Кляйн вдруг вопрошающе воскликнула, обращаясь то ли к Полине, то ли к самому Господу Богу: — Почему мой сын полюбил всем сердцем и всей своей Душой именно тебя, русская девочка?.. — с горькой интонацией напрямую спросила Гертруда Кляйн.