Полина

Полина Орлова. Воспоминание. Май 1942-ого… Деревня Белый Колодец. Первые дни с того самого момента, как немецкие оккупанты поселились в нашем с Таней доме, я перестала нормально и полноценно спать. Совсем. Во-первых, мы с Татьяной делили на двоих крайним образом жёсткую скамью, которая находилась аккурат возле печи. Как я уже говорила ранее — спали мы с родной сестрой на данной скамейке вальтом. В то время как проклятые немцы расположились в нашей с Таней комнате, на наших удобных и привычных нам кроватях. Наглые до омерзения… Я спала не полноценным сном, а какими-то жалкими урывками. Но я не помню толком: действительно сплю ли я или же — просто лежу с закрытыми глазами ночи напролёт… Тем временем, двое немцев поначалу всегда куда-то отлучались.  Я сейчас совсем не имею понятия о том, куда же именно Кляйн и Шульц исчезали практически на целый день, пока однажды немцы не приволокли к нам в дом обильные запасы самогона, да и несколько штук мёртвых кур в придачу… Ганс Кляйн приказал мне немедленно, тотчас же заняться мясом, и мне абсолютно ничегошеньки не оставалось, как совершенно безмолвно повиноваться…  Пока я ощипывала и разделывала тушки свежеубитых птиц, пока полноценно занималась обедом, немцы позволили себе напиться до полнейшего умопомрачения… Ганс Кляйн принялся очень очень громко разговаривать, смеяться, кроме всего прочего — ещё и активно жестикулировать.  Я совершенно не знала, о чем же эти двое так бурно вели беседу, ведь немецкого языка я не понимала. Ни слова. Их немецкого языка. Хоть и учила его в школе. В особенности, трудности у меня вызывал прямо сейчас крайне быстрый темп речи обоих немцев. Ну да ладно: мне действительным образом, совсем не интересны были их разговоры. Моё дело — исполнить приказание Кляйна. Только и всего. Когда я разливала отменную горячую похлёбку по тарелкам, немцы продолжали неистово, с ярым жаром о чём-то спорить. Дошло даже до того, что Ганс Кляйн с неистовой доселе силой стукнул кулаком по поверхности обеденного стола, отчего я натурально вздрогнула, чуть было не выронив дымящуюся плошку, доверху наполненную супом.  Крайне скованным образом я, всё же, «приземлилась» за столом, аккурат напротив совсем молодого немецкого офицера. Немецкая речь лилась громким и совершенно нескончаемым потоком, и в конце концов, мне до ужаса, до самой неимоверной тошноты наскучило её слушать. Я медленно и молча поглощала куриную похлёбку. … — Не нам судить об исходе всего этого дела, Фридрих, — вдруг отчего-то совершенно по-русски оборвал своего подчинённого Кляйн. А Шульц в ту же самую секунду стыдливо спрятал глаза, опустил голову и замолчал. И тут же, молниеносно, Ганс сделал очередной внушительный глоток самогона прямо из горлышка злосчастной бутылки. А ровно после этого — буквально впился в меня своими большими бездонными красивыми очами. Взгляд этот был отнюдь не простой… Совсем уж не простой. Его глаза неприлично и даже в какой-то степени — крайне похабно блуждали по мне… В одночасье меня целиком и полностью накрыл приступ тотальной паники… Я сглотнула и поёжилась. А затем — натурально передёрнулась. Молодой немецкий офицер, тем временем, не отрывал от меня своего донельзя голодного и такого требовательного взгляда… В частности, моя Женская «чуйка» натурально шептала мне о том, что именно сегодня произойдёт что-то очень и очень нехорошее… А между тем, пока я гоняла туда-сюда тревожные мысли в собственной голове, немцы закурили. Одновременно. Оба. Дом моментально наполнился таким едким и противным дымом от Советских сигарет… Я закашлялась и непроизвольно зажала носик, на что Кляйн лишь весьма и весьма ядовито ухмыльнулся и сделал очередную глубокую затяжку. —Всё?.. Ты поел, Фридрих?.. – обратился Ганс сызнова по-русски к Шульцу.  — А… Ja… Ja… — промямлил бедолага и поспешно встал из-за стола, хотя в его тарелке оставалось ещё приличное количество похлёбки.  — Вот и отлично. Проверь один дом на другой стороне реки. И… младшую сестрицу с собой забери из соседней комнаты, Фридрих. Это мой личный приказ, — твёрдо и непоколебимо молвил Ганс. Чистота произношения и грамматическая корректность его русских предложений меня поистине поразила… Когда мы с Кляйном, всё-таки, остались совсем наедине, сердце моё натуральным образом ушло в пятки...  Я также молниеносно вскочила из-за обеденного стола, однако Кляйн в мгновенье ока рявкнул на меня таким образом, что я вздрогнула уже второй раз: … — Ты никуда не уйдёшь!.. — злобно прошипел на меня молодой немец. — Ты не сможешь уйти от меня до тех самых пор, пока я сам тебе этого не позволю. Понятно?..  — Я что, твоя собственность? — Я буквально чуть было не задохнулась от переполняющего меня сейчас возмущения.  — Да, — спокойно ответил мне офицер Вермахта. — Ты принадлежишь мне. И только я, только я теперь и отныне вправе решать твою Судьбу… Versteht du mich?..  — Опомнись… О чём ты говоришь?.. — прошептала я с опаской в голосе и гулко сглотнула. Отчего-то меня начала бить мелкая дрожь… — Если я в одночасье пожелаю, чтобы ты была со мной, поверь мне, так и будет. Ты будешь принадлежать лишь мне и физически, и Душевно. Мне, а не кому-то другому. Увижу, узнаю, что ты смотришь на кого-то ещё, я клянусь: пристрелю и тебя, и его.  От страха, который прямо сейчас, все же, окутал всё моё Существо, из моих глаз брызнули слёзы. — Тебе нельзя пить, Ганс… Совсем ведь нельзя, — сдавленно, еле слышно прошептала я.  Сердце моё выбивало чечётку в грудной клетке…  — Просто ты — Моя, — прошептал Кляйн в ответ, не отрывая от меня своего требовательного взора.