Полина

Настоящий момент.                 Берлин, Германия.   Повествование от лица Полины      Валерьевны Орловой-Кляйн. Всё происходящее в последнее время начало казаться мне просто-напросто каким-то сном… Каким-то обыкновенным кошмарным сном. И не больше.  Со дня нашей с Гансом свадьбы прошло достаточное количество времени конкретно для того, чтобы мой беременный живот начал мало-помалу, но заметным образом округляться. Я безудержно плакала. Лида самые настоящие горькие крокодильи слёзы, в совершеннейшей тайне от собственного мужа. А всё дело было в том, что я не хотела… Совсем не хотела появления на Свет этого ребёнка. И то самое обстоятельство, когда я целиком и полностью поддалась Гансу и в трезвом уме позволила очередной беременности наступить — было не больше, чем обыкновенный страх перед собственным супругом. Именно поэтому я поддалась на сладостные увещевания Ганса, именно поэтому в ту самую злосчастную ночь дала мужу прикоснуться к себе…  Однако прямо в эту самую секунду я горьким образом жалела. Жалела обо всём. Ведь… Как мы будем воспитывать третьего ребёнка?.. Каким образом мы обеспечим безопасность всем троим нашим крохам, если идёт страшнейшая Война и вот-вот Советские войска вторгнуться и в пределы немецкой территории?.. Конечно, последнее являлось лишь чистейшей воды моим предположением, однако я сама была уже ни в чём не уверена. Просто зачем я, в конечном счёте, поддалась мужу?.. По какой такой причине я позволила себе поступить столь опрометчиво, совершенно не задумываясь о Будущем?.. Зачем же нам третий ребёнок конкретно сейчас, в столь донельзя неспокойное время?… Однажды я действительным образом окончательно не выдержала и зашла в кабинет Ганса. Мой любимый человек сидел в мягком кресле и с упоением читал какую-то художественную книгу на немецком языке. Увидев меня, муж тотчас же встрепенулся и отложил толстый книжный том от себя. — Милая. Вот ты и пришла. А я думал, ты спишь после обеда и решил совсем тебя не беспокоить. — Дорогой, я… Я не хочу этого ребёнка… Он не должен рождаться на этот Свет, ему нельзя… — я в тот же самый момент залилась горькими слезами, даже не докончив собственную страшную мысль. Ганс моментально вскочил с кресла с быстротой молнии, лицо его исказилось от тотального непонимания и Душевной боли. Он подбежал ко мне, попытался обнять, но я в ту же секунду отшатнулась. – Полина, что ты такое говоришь? Как ты можешь так говорить о нашем ребенке? Я ведь так жду его, так мечтаю о нем! Не понимаю… Что случилось? Слезы текли ручьем по моим щекам. Я не могла вымолвить ни слова, лишь судорожно хватала воздух. Собравшись с духом, я выдавила: – Ганс, сейчас война! Все вокруг рушится! Как мы сможем обеспечить наших детей? Как защитим их от ужаса и голода? Зачем нам еще один ребенок в такое время? Муж крепко обнял меня, прижал к себе. В его объятиях я почувствовала тепло и защиту, но это не могло заглушить мой страх. – Милая, я прекрасно понимаю все твои опасения, но мы справимся. Мы вместе пройдем через все трудности. Ребёнок — это ведь настоящее благословение, именно он даст нам силы и надежду.  Я обещаю, что сделаю всё, чтобы защитить тебя и наших детей. Пожалуйста, не говори так больше. Ты просто… ты просто устала, переживаешь перепады настроения конкретно из-за своей беременности. Всё пройдёт, любимая. Всё будет хорошо. Я чувствовала его всепоглощающую Любовь, его искреннюю веру в лучшее. Однако в моей Душе поселился ледяной страх, который невозможно было растопить никакими объятиями. Я боялась не только за себя, но и за нерожденного ребенка, за его будущее, которое казалось таким туманным и неопределенным. — Ганс, ты совсем не понимаешь, — прошептала я, уткнувшись в плечо мужа. — Ты не знаешь, что такое видеть смерть каждый день, слышать взрывы, жить в постоянном страхе. Я не хочу, чтобы наш ребенок рос в этом кошмаре. Он отстранился, посмотрел мне в глаза с болью и сочувствием. — Вот как раз-таки я видел смерть. Видел собственными глазами… Я понимаю, Полина. Я понимаю, что тебе страшно. Но мы не должны позволить страху сломить нас. Мы должны быть сильными ради себя, ради наших детей. Мы должны верить, что все наладится. Я молчала, совершенно не имея явного понятия, что же ответить.  Слова моего законного супруга  звучали донельзя правильно и убедительно, но мой страх был сильнее логики. Я боялась, что надежда Ганса —  это всего лишь иллюзия, что реальность окажется гораздо более жестокой и беспощадной.  И что тогда мы будем делать? Как выживем? Как защитим наших детей? Я отстранилась от Ганса и подошла к окну. За стеклом простирался мрачный Берлин, город, который когда-то казался мне символом стабильности и процветания. Теперь же в его облике отчего-то уже читались какая-то тревога и обреченность. — Ты совершенно прав, — тихо произнесла я, не поворачиваясь к мужу. — Я устала. Устала бояться. Но я не могу просто закрыть глаза на то, что происходит вокруг. Я чувствую, как Мир медленно, но верно рушится, и боюсь, что мы не сможем уберечь наших детей от этого кошмара. Ганс. Совсем ведь не сможем. Кляйн-младший подошёл ко мне и обнял со спины. Я почувствовала его тепло и попыталась успокоиться. — Мы справимся, Полина. Я повторно обещаю тебе. Мы уедем отсюда, если понадобится. Мы найдем место, где наши дети будут в безопасности и смогут расти в мире и любви. Главное, чтобы мы были вместе и верили друг в друга. Я прислонилась к нему, и на какое-то мгновение мне стало легче. Его слова звучали как надежда, как луч света в тёмном царстве страха. Но даже в этот момент я не могла до конца поверить в то, что всё будет хорошо. Слишком много потерь я пережила… И страх за будущее не отпускал меня ни на секунду. За ужином я твёрдым образом решила серьёзно поговорить со свёкром и свекровью на предмет того, нужно ли мне сохранять эту беременность или всё же — попытаться спровоцировать выкидыш, пока ещё стало не совсем поздно. Выслушав меня до конца, мой драматичный убийственный и весьма сбивчивый монолог на немецком языке, Гертруда Кляйн пришла в настоящий и неподдельный ужас.  А затем — свекровь громко заявила мне по-немецки о том, что я попросту схожу с ума. Ну или — уже сошла. Окончательно.  Что самое печальное: мой свёкр — Джозеф Кляйн целиком и полностью встал на сторону своей жены. — Так и знала, что ты вышла за моего сына конкретно из-за денег!.. Тебе даже ребёнок от него не нужен!.. — в ярчайшей вспышке гнева выпалила вдруг Гертруда. Я в одночасье замерла, попросту оглушённая этими словами.  Все мои страхи, все мои сомнения, вся моя боль вмиг отошли на второй план, затмленные этой чудовищной несправедливостью.  Как она могла так подумать обо мне? Как она могла так низко оценить мои искренние пылкие чувства к Гансу?… Сквозь пелену слёз я увидела, как Кляйн-младший, до этого момента молча наблюдавший за происходящим, резко встал из-за стола. В его глазах плескалась чистейшей воды ярость. Он что-то гневно выкрикнул на немецком, обращаясь к матери, и я поняла, что он заступается за меня.  Джозеф попытался его остановить, но Ганс был неумолим. Вся эта сцена была до такой степени невыносимой, что я больше не могла оставаться в этом помещении. Я выбежала из столовой, бросившись в нашу с Гансом спальню. Там я упала на кровать и… попросту разрыдалась. Меня натурально трясло от обиды, от страха, от безысходности... Я чувствовала себя совершенно одинокой и беспомощной…  Через некоторое время я услышала, как открылась дверь. Ганс вошел в комнату и сел рядом со мной на кровать.  Муж обнял меня и тихо произнес:  «Не слушай их, Meine Liebe. Они совсем ничегошеньки не понимают. Я знаю, что ты любишь меня и наших детей. Я буду защищать тебя от всех».  Его слова были как настоящий бальзам на мою израненную Душу. Я прижалась к Гансу, к своему донельзя любимому человеку, всецело ощущая, как постепенно отступает ледяной холод, сковавший меня после слов свекрови.  Но рана, нанесенная этим обвинением, всё ещё кровоточила.  Неужели они и правда так думают обо мне? Неужели все мои попытки стать частью этой семьи так и остались незамеченными?.. Собрав остатки сил, я подняла на бывшего немецкого офицера свои заплаканные глаза.  — Скажи мне правду, Ганс. Ты тоже так думаешь? Ты тоже считаешь, что я вышла за тебя из-за денег?..  Он взглянул на меня с такой искренней болью, что все мои сомнения вмиг развеялись.  — Полина, как ты можешь такое говорить?.. Я знаю, что ты любишь меня. Я вижу это в твоих глазах каждый день. Я знаю, что ты переживаешь из-за Войны, из-за весьма и весьма туманного Будущего наших детей. Но я никогда не поверю, что ты вышла за меня из-за денег. Я люблю тебя, Полина. Я люблю тебя, правда. Я отнюдь не устану это повторять. Никогда. И я всегда буду рядом. Его слова, наполненные нежностью и неустанной верой, помогли мне немного успокоиться. Но страх все равно оставался. Страх перед Войной, страх за детей, страх перед Будущим, которое действительно казалось таким неопределённым… Поздней ночью, когда Ганс уже уснул, я тихонько встала с кровати и подошла к окну. На ночном небе мерцали звезды, но их свет не мог рассеять мрак, окутавший весь Берлин. Я постояла у окна минут пять размышляя, гадая, мечтая… Я вернулась в кровать, стараясь не разбудить мужа.  Прижалась к его теплой спине, вдыхая родной запах. Его присутствие рядом давало мне силы, позволяло хоть ненадолго, но забыть о надвигающейся угрозе.  Я знала, что мой Ганс тоже боится, но старается не показывать этого, чтобы не пугать меня еще больше.  Именно этот человек — мой Щит, моя Опора, моя Любовь.