Полина

  Повествование от лица Автора. Полина Орлова-Кляйн натуральным образом не сомкнула глаз ночь напролёт. Горькое осознание того, что её любимого мужа, возможно, больше никогда не будет с ней, что Ганс Кляйн принял непоколебимое решение в этот раз добровольно вернуться на Восточный фронт резало Орлову, словно самый острый нож… Душа девушки действительно плакала целую ночь. Да и сама блондинка заливалась попросту горючими крокодильими слезами, в то время как рядом в постели спал её любимейший немец. Полина осторожно, стараясь совсем не разбудить Ганса, приподнялась с кровати. Ноги, словно чужие, едва слушались её, а голова гудела от всего пережитого.  Беременная Советская девушка сызнова накинула свой любимый шелковый халат,  и неслышно выскользнула на балкон. Холодный и даже немного промозглый утренний воздух Берлина немного освежил пылающее лицо девушки.  Город ещё спал, окутанный полнейшей тишиной и предрассветным туманом.  Полина облокотилась на перила и невидящим взглядом смотрела вдаль. Блондинка вспоминала их первую встречу, их свадьбу, счастливые моменты, проведённые вместе.  Неужели все это может закончиться так внезапно и трагично? Неужели война может отнять у нее самое дорогое, что у нее есть?.. Ганса?… В груди Орловой разгоралась чистейшей воды ярость. Ярость на Войну, на фашизм, на все то, что разрушало их мирную жизнь. Она заочно ненавидела Гитлера, его безумные идеи, его жажду власти.  Девушка поистине проклинала тот день, когда этот страшный человек пришёл к власти и развязал эту кровавую бойню. Слёзы снова навернулись на глаза, но на этот раз это были всего лишь слёзы гнева и отчаяния… Полина вытерла их тыльной стороной ладони и глубоко вздохнула. Она должна быть сильной. Она должна поддерживать Ганса, несмотря ни на что. Ведь он тоже не хотел этой войны, он просто выполнял свой долг… Красивая беременная блондинка вернулась в спальню.  Кляйн-младший всё ещё спал, его лицо прямо сейчас казалось донельзя умиротворённым и спокойным.  Девушка подошла к мужу, нежно погладила того по щеке и сладко прошептала:  «Я буду всегда ждать тебя, любимый. Возвращайся живым. Только живым. Пожалуйста».  Полина присела на край кровати и принялась смотреть на спящего Ганса, словно пытаясь запомнить каждую черту его лица, каждую морщинку, каждую родинку… Она прекрасно знала, что каждая минута, проведённая рядом с ним, сейчас бесценна, и старалась впитать в себя как можно больше его тепла и настоящей Любви. Внезапно Ганс открыл глаза. Спросонья он не сразу понял, где находится, но, увидев рядом с собой Полину, широко улыбнулся.  «Что ты проснулась так рано, моя дорогая?» — прохрипел мужчина сонным голосом. Орлова прильнула к нему и крепко обняла.  «Я просто не могла спать», — прошептала девушка, уткнувшись лицом в плечо мужа.  Кляйн-младший нежно погладил её по спине, в полной мере ощущая, как Полина дрожит.  Немец понимал, как ей сейчас тяжело, и пытался найти слова утешения, но все они казались действительно пустыми и бессмысленными…                            *** Минуло ещё несколько дней, а может даже — несколько недель, и живот Полины Орловой начал уж очень сильно округляться, становиться всё больше и больше с каждым новым днём. Солнце заливало светом комнату, когда Орлова-Кляйн, с трудом поднявшись с постели, подошла к зеркалу. Она видела в нём прямо сейчас не просто отражение беременной женщины, а символ настоящей надежды и веры, которая отнюдь не позволяла ей сломиться.  Несмотря на полноценные страх и отчаяние, Полина чувствовала, что в ней в эти самые мгновенья по-настоящему зреет новая Жизнь, маленькое чудо, которое должно появиться на свет и принести радость в этот безумный Мир. Она знала, что Ганс переживает за неё, переживает за них всех, за Рудольфа и Грету тоже, но знала также, что муж не мог поступить иначе, чем вернуться на фронт. Долг перед Родиной, пусть и чужой для неё, являлся для молодого немца превыше всего.  Полина действительно осознавала это, и, несмотря на Душевную боль, старалась поддерживать супруга в этом весьма и весьма непростом решении.  И когда в очередной солнечный день Ганс Кляйн на радостях не вошёл, а практически влетел в комнату, размахивая каким-то белоснежным конвертом аккурат у Полины перед носом со счастливым криком: «Годен! Годен! Я еду!», Полина Орлова окончательно и бесповоротно осознала: вот теперь это действительно Конец… Полина попыталась выдавить из себя что-то наподобие улыбки, однако уголки губ девушки предательски дрогнули.  Сердце сжалось от невыносимой боли, словно его сдавили стальными тисками.  Советская девушка знала, что этот момент неизбежен, но реальность оказалась гораздо страшнее, чем любые предчувствия. В свою очередь, Ганс с блистательной от Счастья улыбкой подхватил беременную  жену на руки и закружил по комнате, совсем не замечая её бледного лица и влажных от слёз глаз… Молодой немец был донельзя ослеплён своей радостью, своей готовностью к подвигам.  Именно в этот самый момент юная Орлова вмиг почувствовала себя совершенно одинокой, брошенной на произвол судьбы. Она понимала, что для Ганса долг перед Рейхом важнее всего, даже их Любви, их детей, даже их будущего ребёнка... Гертруда и Джозеф Кляйны восприняли новость о возвращении собственного сына на Восточный фронт довольно сухо и абсолютно безрадостно. Гертруда Кляйн даже несколько раз плакала, тщетно умоляя Ганса передумать «подумать о Семье, о родителях», однако молодой немецкий офицер был и вовсе непреклонен.  В конце концов, мать Ганса оставила совершенно тщетные попытки уговорить сына остаться в Берлине. Вечером того же дня за столом царила тягостная тишина.  Ганс, полный энтузиазма, рассказывал о своих планах и ожиданиях, но слова немца словно тонули в тотальной и густой атмосфере всеобщей тревоги и непонимания.  Полина сидела молча, ковыряясь вилкой в тарелке с едва тронутой едой. Ее взгляд был устремлен в никуда, а мысли витали далеко от этого дома, от этого города, от этой проклятой Войны… Гертруда украдкой бросала на девушку сочувствующие взгляды. Теперь она видела в Полине отнюдь не чужую женщину, а будущую мать, такую же, как и она сама.  Ей было жаль эту юную блондинку, оказавшуюся в эпицентре безумия, вдали от Родины.  Джозеф, по обыкновению, сохранял молчаливое спокойствие, но в очах старика явно читалась усталость и какое-то обречённое смирение…        Наступил день прощания. Кляйн-младший, в новой форме и с сияющими глазами, по очереди обнимал своих родных.  Крепко поцеловал он и своих маленьких детей: Грету и Рудольфа, которые копошились в комнате, утопая во всеобщей суматохе. Полина стояла в стороне, прислонившись к стене. Она не хотела плакать, не хотела показывать свою слабость, но слёзы всё равно текли по юным щекам, оставляя солёные дорожки.  Ганс подошел к жене, нежно обнял ту и пылко прошептал на ухо по-немецки: «Я вернусь, Meine Liebe. Обязательно вернусь. Ты только… ты только верь». Орлова-Кляйн лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Когда молодой немец, наконец-то, покинул огромнейшее поместье своих родителей и окончательно скрылся из виду, Полина тотчас же почувствовала, как что-то в одночасье сломалось внутри неё… Девушка больше действительно не могла сдерживать свои эмоции, которые она таким тщательным образом подавляла и скрывала внутри и разрыдалась в голос, упав на колени посреди комнаты.  Гертруда торопливо просеменила к невестке, даже не жалея собственных больных ног и крепко-крепко обняла, стараясь успокоить.  В этот момент две женщины, такие разные и такие похожие, объединились в общей беде, в общей надежде на то, что проклятая и страшная Война когда-нибудь закончится и все вернутся домой.